Тимофей: блокнот. Ирка: скетчбук

– Не заразишь, я чеснока наелся. Ты уйди наверх и не дыши на меня. А я тебе расскажу сказку.

Захарыч – сказку? Мне?!. Сам!!!

– Жили-были чеснок и яблоко. Яблоку все говорили: не дружи с ним! Он горький! Все. Все, все говорили! А оно дружит. Дружит с чесноком.

– И вот, – подсказал я.

– И вот. Ивот, ивот… Живот! И вот яблоко упало на живот!

– На твой? – засмеялся я.

– Само на свой! У него живот со всех сторон! Оно упало и… И плачет!

– И тут чеснок, – подсказал я.

– И тут чеснок, – повторил он. – И тут чеснок… И тут чеснок уехал на собаке Морковке! Дынц, дынц!

Я хохотал так страшно, что закашлялся, и мама прибежала. Всё-таки каков мой Захар! Мораль в сказках не главное.

Мои, наверное, слишком назидательные получаются.

* * *

Самое приятное время – когда выздоравливаешь, но в школу ещё не надо ходить. Я понял, что уже не так привязан к телефону, и спокойно могу слушать аудиокниги – молодец Агриппина, хорошие слушает, – и даже немного думать о своём. Например, с человеком на краю земли вышло вот что.

«Я буду сидеть здесь всегда. Сидеть и играть на своей дудочке. Коробок больше не будет. Значит… Значит, ничего не изменится. Если я не изменю что-нибудь сам».

Человек взял нож и стал кромсать картон от коробки. Наконец он смог вырезать что-то вроде следов огромного, великанского размера. Он привязал картонки к ногам и вышел на снег. Картонки быстро размякли.

Тогда он вырезал ещё такие же следы, и ещё. Картона хватило на три пары. Потом дошёл до прутиков, торчащих из земли, и решительно срезал их.

Палками и верёвками укрепил своё изобретение. Откуда-то он знал, что если такими большими следами шлёпать по снегу – не провалишься. К вечеру он привязал их к ногам и вышел из дома. Да, он не ошибся. Снег держал его. Сделал несколько шагов – получилось.

«Завтра, – решил он. – Завтра я отправлюсь в путь».

* * *

Я смотрел на строчку «Вконтакте» и никак не решался ввести имя. Но если я ничего не изменю сам, то ничего не произойдёт. И я написал: «Захаров Александр».

Ну, конечно, 11 897 пользователей с таким именем. Я просмотрел первые два десятка – совершенно непонятно, как найти Захара. Как может выглядеть его стена? Да как угодно! Я же ничего не знаю о нём!

Тогда я придумал другой способ. Олимпиады по литературе и математике. Городские. Саша умный, должен участвовать.

Я просматривал разные списки, пока не заслезились глаза. И потом тоже. И всего через сорок минут я его нашёл. Захаров Александр, 9 «А» класс, школа 514. Диплом второй степени.

Жаль, не первой. Хотя что за глупости? Какая разница!

Посмотрел адрес школы – ну да, новый район, где высокие дома. Переехал, значит.

Ну, теперь я могу в любой момент приехать туда после уроков, посмотреть расписание девятого «А» и найти Захара.

И что. Что я ему скажу?

Я вдруг так расстроился. До ужаса. Зачем я его искал?..

Если бы, скажем, это был не Захар, а девушка. Несчастная любовь. Увидел я её, скажем, из окна троллейбуса в другом троллейбусе, за двумя морозными стёклами, и влюбился на всю жизнь. Тут всё было бы ясно: я бы стоял с этими… Незабудками? Ну, какие-нибудь небанальные цветы, не розы же. Или стихи бы я ей сочинил. Я, правда, стихов не пишу, но это пока. Пока у меня нет несчастной любви.

Нет, не цветы и не стихи. Я бы влюбился в необыкновенную девушку. Я бы ей подарил… Ну, не могу придумать. Я же пока не влюблён.

Хотя, может, это мне хочется быть оригинальным. А девушке хочется розы и стихи.

А Саша Захаров что? Я же не могу его вот так ждать у школы. Зачем я его искал вообще.

Вот бы случайно встретить. Но вероятность таких случайностей стремится к нулю.

Я чего-то расстроился из-за всего этого. Даже окарина не помогает.

Хотя нет, немного помогает. Поиграл и стало легче. Если ещё ноты выучить – можно было бы записывать мою музыку.

* * *

Человек отправился в путь рано утром. Он решил идти, пока солнце будет подниматься. А как начнёт опускаться – повернуть назад, чтобы вернуться по своим следам до темноты. Снегоступы, как он назвал их, держали на снегу. Шагать было неудобно, но он быстро приспособился. Да, получалось неплохо, значительно быстрее, чем просто ногами. Он шёл под прямым углом к краю земли, уходя от него всё дальше.

Довольно быстро он устал, начали замерзать ноги и руки. Но он продолжал идти. Что дома? Дома опять то же самое, так что выбора нет. Он оглянулся – домика уже не видно. Неровная цепочка следов уходила за горизонт. Метели нет, небо ясное, так что бояться нечего. Он пел про себя разные мелодии, которые научился играть. Идти стало веселее.

Солнце не очень высоко, почти ровно движется вдоль горизонта. Он измерял его высоту пальцами, чтобы не ошибиться. Всё нормально, пока можно продолжать путь.

Глаза болели от снега и слезились, он опускал веки и старался смотреть вниз, на свою тень. Только изредка поднимал голову.

Понемногу настроение изменилось. От его решительности не осталось и следа. Его одолели сомнения и сильная усталость. И вот он поднял голову и увидел, что снег изменился. Пока непонятно что, но что-то другое. Он вгляделся повнимательней и понял: впереди есть тёмная точка. Посреди этой белизны что-то лежит. Что?

Он приободрился и пошёл быстрее. Сначала ему казалось, что этот предмет совсем небольшой, но потом понял: темнеет что-то больше его самого. Он подошёл ещё ближе и увидел кучу досок.

Что это?.. Просто серые доски разной ширины и длины. Лежат тут, наверное, давно. Кто положил их? Значит, тут есть кто-то ещё? Кто? И где он? Откуда взялись эти доски и что с ними делать?

Он упал на эти доски и понял, как устал. Невозможно идти дальше.

Человек закрыл глаза.

Какой-то ужас. Какие ещё доски, зачем? Он там не умрёт у меня? Нет, не должен. Какой-то странный текст, и самое ужасное – я им не управляю. Вот же выдумал на свою голову! Писал бы лучше… Ну, не знаю. Про мальчика и носорога.

Я почти выздоровел и опять пошёл в школу. И там случилось важное событие.

Агриппина опять на меня посмотрела. И я понял: в прошлый раз не показалось. Точно. Что-то происходит. И потом, на физкультуре, Ильицкая оказалась не такая уж красивая. То есть красивая, но я её как-то пропустил. И с чего я взял, что Агриппине не идёт физкультурная форма? А Киры вообще сегодня нет. А я и забыл про неё.

– Ну-ну, – сказал Андрей.

– Чего ещё «ну-ну»? – взвился я.

– Ничего.

– А ничего, так нечего нукать!

– Да я разве что. Я ничего.

– Иди отжимайся! – отправил я его.

Я-то освобождён, мне не надо. Пусть идёт отжимается, для его дохлых мышц полезно. Может, наблюдательность притупится.

Я долго соображал, что же мне ей сказать. О чём говорить? Ведь надо сказать что-то, почему я такой тупой? Корольков бы нашёлся, блистал остроумием. А я! Ну хоть что-то!

Но она сама сообразила.

– Как книжки, послушал?

– Да, спасибо. Ты меня прямо спасла от скуки.

И молчим дальше. Вот два дурака, о чём говорить? Близнецы, точно.

– А мне папа окарину купил, – ляпнул я.

– Правда? Настоящую? Я всегда хотела…

– Ты правда знаешь, что это такое?!.

– Ну да. Я вообще люблю странные инструменты. У меня дома лютня есть.

– Что?!.

– Лютня. Старинная такая штука, с длинным грифом. Знаешь, есть диск такой… Я тебе дам послушать. Там Стинг на лютне играет и ещё один лютнист. Старинные английские песни. «Лабиринт» альбом называется.

– Стинг? На лютне?!.

– Ну да. А хочешь, после уроков зайдём ко мне? Я тебе диск дам и лютню покажу.

Ничего себе. Я бы сто лет думал, как её проводить. Сто лет! И вот. И вот! Ну и папа, как он угодил мне с этой окариной!

Оставались ещё урок, перемена и ещё урок. Как я доживу? На перемене вдруг стало так страшно: мы пойдём с ней вместе к её дому. Что говорить? Что? А сейчас? Сейчас ведь не надо, правда?

И я сбежал. В библиотеку. Вдруг понял, что это очень тихое место, и я смогу там вытащить своего человека с этих досок. И правда, откуда они там взялись?..

Человек открыл глаза. Вставать не хотелось, стало почти тепло. Солнце низко висело над горизонтом. Человеку было хорошо и спокойно. Он стал вспоминать свой дом, и свои картинки, и ещё стеклянный шар. Он был такой красивый…

– Стоп, – вдруг сказал себе человек. – Земля имеет форму шара. Я знаю это совершенно точно. А край земли? А я? А чай? Неужели я никогда ничего не узнаю?!.

От злости он вскочил и ударил кулаком по доскам. Кулак пронзила боль, и он ударил и другим тоже.

«Вставай, вставай! Надо идти!»

Голова соображала плохо. Он повторял только: «Неужели я так ничего и не узнаю? Ничего?!.»

Потом он понял, что идёт обратно по своим следам. Снегоступы, видимо, сначала размякли от солнца, а теперь опять заиндевели. Пальцев ног он не чувствовал. Только болели ладони. И плечо. Повернул к нему голову и увидел: он тащит на плече доску. Довольно широкую доску, чуть короче его самого. Зачем? Он решил не думать. Надо было идти, солнце совсем низко».

Звонок давно уже прозвенел, но я не слышал. Не мог же я оставить так своего человека? А теперь, по крайней мере, ясно, что он дойдёт обратно. И я даже знаю, зачем ему эта доска.

Мы с Агриппиной вышли из школы молча. На остановке стояли парень с девушкой и ели мандарины. Он держал в руках шкурки, она чистила и кормила его, как птенца, с руки. И я вдруг понял: скоро Новый год. Это всегда так: мандарины – значит, Новый год! Даже летом. А сейчас и правда – неделя осталась. Только если я скажу об этом Агриппине – будет ли ей интересно? Это же банальность, мандарины. Лучше промолчать.

Где она вообще живёт, долго нам ещё так идти?!.

…Оказалось, недалеко. И у них еловые ветки над дверью.

– Вы уже готовитесь? – рискнул открыть рот я.

Она достала ключи и говорит:

– Так Рождество сегодня. Мы католическое отмечаем. А вы?

– Мы нет, – сказал я.

Мы только Новый год, и всё. Обыкновенно. Но это я уже не стал говорить. С порога так пахло ёлкой! И корицей.

– Ничего себе, у вас настоящий праздник. Как чувствуется!

– Да, к нам сейчас брат в гости приедет.

– Брат? А, это который женился?

– Ты помнишь! – удивилась она.

– Конечно.