Ведьмин круг

- Кого там еще бес принес? - осведомился Высик.

- Послы со свадьбы. В почетные гости зовут.

Высик иронически хмыкнул. Только подумал он о своей не­нависти к пьяным свадьбам - и нате вам...

- Давай их сюда, - сказал он.

Вошли двое, мужчина и женщина, приодетые по случаю тор­жества.

- Здравия желаем, товарищ начальник, - сказал мужчина.

- Здравствуйте, здравствуйте, - отозвался Высик, жестом приглашая гостей сесть. - Чем порадуете?

- Вот хотим порадовать вас приглашением на свадьбу, - ска­зала женщина. - Уважить просим. Хотим, чтобы все было... - она осеклась, подбирая слова.

- Чтобы молодым запомнилось, и вообще чтобы все было чисто, красиво, - закончил за нее мужик.

- Ладно, будет вам красиво, - кивнул Высик. - Объясните только, где свадьба и что за свадьба?

- А в Бегунках, - стала объяснять женщина. - Как отсюда идешь, третий дом справа. Козловых дом.

- Представляю... - В Бегунках, деревушке у леса, Высику случалось бывать по делам, но особых хлопот она ему не доставляла. - Во сколько?

- Часикам к пяти просим, если сможете.

- Постараюсь.

- Вот спасибо вам!

Высик не дал им рассыпаться к благодарностях и вежливо, но твердо выпроводил.

- Берестова ко мне! - распорядился он, когда «послы» уда­лились.

Берестов был чуть постарше Высика. К нему под начало он попал, вернувшись в родные места в апреле сорок шестого, как раз к последней разборке с бандой Сеньки Кривого - долго до­бирался с Дальнего Востока. Мужик был надежный, стоящий мужик, основательный. В милицию сначала идти не хотел, сколько Высик его не уламывал. Пришлось Высику обращаться в райком, чтобы Берестова «в приказном порядке, по партий­ной разнарядке», как он непроизвольно и удачно срифмовалось.

- Есть что-нибудь новенькое по убийству? - спросил он у Берестова, когда тот вошел.

- Ничего особенного, Сергей Матвеич. Опросили персонал больницы... Денег-то там было с гулькин нос. Похоже, убили не столько из-за денег, сколько чтобы нагнать лишнего страху.

- Ну, это тоже бабушка надвое сказала. У нас народ такой, что из-за двух копеек зарежет. Сколько дел бывало, когда убий­ца, вишь ты, думал, будто у убитого при себе крупная сумма денег. Или взять этого Деревянкина, которого нам сегодня с линии скинули. Ведь ехал человек в родные места, десять ми­нут пути ему оставалось. Нашел бы здесь у кого-нибудь и кров, и кормежку - так нет, вздумал напоследок кошелек попереть. Ты, кстати, не помнишь этого Деревянкина по предвоенным годам? У меня в голове что-то крутится, но никак не могу ухватить. Я же тогда профессионального учета не вел...

- Не припоминаю, - покачал головой Берестов.

- Есть у меня одно соображение. Скорее так, по косвенным приметам, чем по чему-то определенному... Мерещится мне, что этот Деревянкин был как-то повязан с неким Алексеем Свиридовым, который загремел по мокрой статье. Свиридова не припоминаешь?

- Подождите, подождите... - Свиридова помню. Шальной был парень. В контрах с Сенькой Кривым...

Берестов опять покачал головой. Была у него такая привычка: качанием головы выразительно обозначать недосказанное в словах.

- Ну-ка, ну-ка! - встрепенулся Высик. - Это уже интересно! Что за контры? Напрягись и вспомни.

- Я же мог тогда только по слухам судить, а в этих слухах на червонец домысла - грош правды. Но, в общих чертах, дело было так. Они с Сенькой за первенство боролись. Было даже время, когда Свиридов Сеньку подмял. Сенька тогда еще не нырнул на дно, жил открыто, даже, вроде, работал где-то - на заводе или на путях... Это он с начала войны, когда почуял, что его пора пришла... Впрочем, что я вам рассказываю, вы и так все знаете. В деле было. А в то время Сенька искал способ убрать Свиридова с пути. Говорят, они раза два и на ножах сходились, но не до смерти, хотя шрамы остались у обоих. И Сеньке больше перепало. Он недели три отлеживался, потом затих. Но под Свиридова копал. И что-то там произошло, касательно девки Свиридова. То ли она его Сеньке с умыслом сдала, то ли сдуру подставила. Но Свиридов ушел. Девку порешил, а до Сеньки добраться не успел - покрутили его.

- Как девку звали, не помнишь?

- Дай Бог памяти... Что Натальей - точно. А вот фамилия...

- Не Деревянкина случайно? - ухмыльнулся Высик.

- Нет, - серьезно ответил Берестов. - Я бы тогда сразу припомнил. - Он помолчал и спросил: - Вы поэтому не стали Деревянкина в район отправлять?

- Да, - хмуро ответил Высик.

Как-то так у них сложилось, что Высик обращался к Берестову на «ты», а тот к нему упорно на «вы», согласно неписаным правилам общения начальников и подчиненных. Высику было, так сказать, по должности положено «тыкать» Берестову, но Берестов старше, и Высик не раз предлагал ему тоже перейти на «ты», а тот отказывался, и это его тоже хорошо характеризовало.

- Что ж, вдруг что-нибудь из него и выжмем, - понимающе заметил Берестов.

- Теперь вот еще что. Я на свадьбу зван, в деревню Бегунки в дом Козловых. Уйду, этак, в полпятого - около пяти. Ты останешься за старшего. Если что, знаешь, где меня искать.

Берестов вышел. Высик сел разбираться с накопившимися бумагами, но не просмотрел и трех «бдительных» из сейфа - так он называл идущие сверху грозные предписания «крепить бдительность» и «обращать особое внимание на», как опять задумался о свалившемся на него «призраке».

Глава 2

Первые слухи о воскрешении из мертвых Сеньки Кривого появились месяца через полтора после истребления банды, в начале июня. Июнь сорок шестого вообще выдался несклад­ным, а поначалу - и вовсе жутковатым.

Зарезали мужа и жену, стрелочников, обитавших на отши­бе, в служебном домике возле разветвления железнодорожных путей. Почерк действительно был похож на почерк Кривого: перерезанное горло после зверских побоев. К тому же при жиз­ни Кривой имел зуб на этих стрелочников: они не послуша­лись его доброго совета быть слепыми и глухими, когда по­трошат отогнанные в тупик товарные вагоны, и как-то раз под­няли тревогу.

Этого оказалось достаточно, чтобы о Сеньке заговорили.

Высик закрыл глаза, припоминая лесное логово банды, автоматные очереди, как главарь - рябой детина со сплющенным носом, с бельмом на правом глазу - выскочил прямо на него, и Высик расстрелял его в упор, а потом, когда все закончилось, довольно долго стоял, внимательно разглядывая тело.

Да, в смерти Сеньки Кривого сомневаться не приходилось.

Но слухи продолжались.

Ближе к концу лета погибли два человека из тех, кто участвовал в уничтожении банды. Их буквально изрешетили пулями. Судя по всему, они попали в засаду, отправившись по сигналу о пьяном смертоубийстве в одну из дальних деревень. Сигнал, как выяснилось позднее, оказался ложным.

Слухи о живом мертвеце усилились. Высик проделал кропотливейшую работу, чтобы найти преступников и пресечь эти слухи. Были обследованы пули, извлеченные из тел, гильзы, найденные на месте трагедии. Стволы ни по каким уголовным делам не проходили, нигде не засвечивались. Полученные данные ушли в картотеку, и на том до поры до времени все кончилось.

Высик попытался проследить, откуда поступил ложный сиг­нал. Ниточка казалась перспективной, но и она оборвалась. В той деревушке телефон был только в правлении. Оттуда никто не звонил. Телефонистки на коммутаторе припомнили, как со­единяли с милицией по звонку из района. Голос, попросивший соединения с милицией, был женский, взволнованный. Откуда звонили, они в точности не помнили - или не обратили внима­ния. Высик не сдался. Он лично объехал все окрестные деревни, в которых имелся телефон, выясняя, кто мог им пользоваться за последние несколько дней. В одной из деревень ему повезло. После долгих расспросов кто-то припомнил (либо проговорил­ся, потому что помнили, почти наверняка, многие), что дня за три, как раз в день убийства, одну из деревенских жительниц на несколько часов навещала дочка, поступившая работать на фаб­рику и перебравшаяся в рабочий поселок. Эта дочка заходила в контору, просила разрешения воспользоваться телефоном. О чем она говорила, никто не слышал, куда звонила, не ведают. Высик поспешил задержать звонившую. Но он опоздал. Звонившую, Чумову Ольгу Павловну, уже дня три нигде не видели, и на работе она не появлялась. Директор фабрики первым делом - не вникнув, из-за чего весь сыр-бор, сразу же сообщил Высику, что уже собирался писать заявление в милицию, чтобы Чумову привлекли по статье за самовольно покинутое место работы. Страховался, гад. Подруги Чумовой сообщили, что в последние две недели у нее появился какой-то замечательный парень, которым она очень хвасталась. Ни один человек не исчезает бесследно, решил Высик, и попытался отыскать следы «замечательною парня». Удалось установить, что звали его Володей, и составить приблизительный словесный портрет. Откуда он взялся и куда делся, никто не знал. Знали только, что этот Володя снимал ком­нату где-то на отшибе, в одной из трех-четырех изб, оставшихся от деревни, вытесненной бараками угольной линии. Хозяйка, глухая и полуслепая старуха, уже несколько дней не видела сво­его жильца, но, поскольку он уплатил вперед и съезжать явно не собирался, в его комнату не заглядывала.

В этой комнате и был обнаружен труп Чумовой.

Ситуация казалась ясной: любовник подговорил ее позво­нить в милицию, а потом, когда она узнала про убийство и по­няла, что все это было совсем не безобидным розыгрышем, ее убрали как ненужную свидетельницу.

И все это было очень похоже на месть: возможно, кто-то из банды Кривого ушел невредимым и теперь сводит счеты со все­ми, кто так или иначе «провинился» перед главарем и его това­рищами.

Но если так, то главной мишенью должен был стать Высик. И Высик начал разгуливать повсюду, пренебрегая личной без­опасностью, ходил в одиночку в самые глухие углы, собствен­ной персоной выезжал на странные сигналы... Он не сомневал­ся, что его реакция окажется быстрей, чем реакция убийц. Кроме того, при внешней беззаботности он всегда был начеку, а военное прошлое разведчика позволяло ему с полувзгляда оп­ределять любое место, удобное для возможной засады, и при­ближаться к нему так, чтобы не застали врасплох. И еще одно соображение у него было: его должны не просто убить, торопливо и где ни попадя, а убить так, чтобы преподнести урок дру­гим. Поэтому он может не бояться пули из-за угла, но должен опасаться неких особых обстоятельств. И если бы ему самому удалось подстроить эти особые обстоятельства...

Многие в округе раскусили, что и зачем он делает, и уваже­ние к нему возросло. Но это не препятствовало распростране­нию все более диких слухов, и, главное, все его попытки пред­ложить себя в качестве наживки оказались безрезультатны. Видно, враг был хитер и умел ждать.

Потом произошло еще несколько событий.

В кооперативном дачном поселке «Красный химик» была зверски вырезана семья из пяти человек. Произошло это в на­чале октября, когда большинство дач пустовало. Многое напо­минало почерк Кривого. Например, дорогие кольца у одной из погибших сняли, отрубив ей пальцы, чтобы не возиться.

Это зверство многие восприняли как прямой вызов мест­ной милиции. Да, пожалуй, так оно и было: несмотря на все старания раскрыть это преступление, на цепляния за все воз­можные ниточки - оно так и осталось «висяком».

А тут всплыл один из стволов, с помощью которых было совершено двойное убийство - аж в Архангельске. Вернее, не сам ствол, а пуля, выпущенная из него. Баллистическая экспер­тиза подтвердила идентичность оружия. И самое интересное, что застрелен из этого ствола был некто Владимир Куденко, внешность которого вполне соответствовала имевшемуся у Высика словесному портрету таинственного Володи. Когда фотографии убитого прибыли и были предъявлены свидетелям, сомнения окончательно развеялись: да, это был он, хахаль по­гибшей Ольги Чумовой.

Этот Куденко был отлично известен правоохранительным органам Архангельска. Любил погулять и пошиковать, раза два попадал в протокол за потасовки в ресторане. Откуда у него водятся деньги, никто толком не знал. Подозревали, что он «ки­дает» моряков, и была у него неприятность с одним англичани­ном. Вроде бы Куденко посулил английскому моряку девочек и хорошую расслабуху, а эти девочки заморского гостя напоили и обобрали. Девиц посадили, а Куденко выкрутился, отговорившись, что просто хотел услужить и не подозревал, какими стервами окажутся те, к кому он привел своего без году неделя приятеля. Видно, он имел влияние на девиц, потому что они его не заложили и давать показания против него отказались.

Куденко предупредили, что любое, самое невинное общение с иностранцами кончится для него плохо - подведут его под политическую статью, чтобы он не коптил местного неба, и вся недолга. С тех пор он общипывал только наших. Угрозыск начал разработку на него после того, как одного моряка нашли обобранным и убитым на окраине. Последний раз этого моряка видели живым вместе с Куденко. Уже был готов ордер на арест Володи, когда тот исчез. Это было как раз во второй половине августа. По оперативным данным, он тишком вернулся в Архангельск недели две назад. Было отдано распоряжение задержать его при обнаружении. А потом нашли труп...

Высик рассудил так: раз Куденко заховался от архангельского угрозыска в его районе, значит, здесь у него были какие-то давние и хорошие связи. Ведь не просто так он выбрал именно это место. Кроме того, Куценко помог банде заманить в ловушку сотрудни­ков милиции. За плату или по старому знакомству? Скорей всего, и то, и другое, - решил Высик. Видно, этот Куденко умел обаять женщин. Но на него не очень полагались - убрали, добравшись даже до Архангельска. Очень тщательно сработали, черт. Одна­ко вот эта основательность и продуманность до мелочей очень были не похожи на стиль Сеньки Кривого, что стало лишним доказа­тельством верности давних подозрений Высика: он имеет дело с каким-то очень серьезным и коварным противником, которому Сенька в подметки не годится. Одно то, что при преступлениях воспроизводится почерк мертвого бандита, говорит о многом.

Дальше начало твориться нечто невообразимое. Из Архан­гельска сообщили, что одним из подозреваемых является некто неизвестный, с которым Куденко кочевал по «хазам» в после­дние дни: здоровенный рябой детина с бельмом на правом гла­зу... Высик хотел зажать эту информацию, но шила в мешке не утаишь. Видно, кто-то из его сотрудников проболтался, и слухи о воскрешении из мертвых Кривого резко усилились. Высик - то ли цепляясь за соломинку, чтобы пресечь эти слухи, то ли по внезапному наитию души - отправил в Архангельск отпе­чатки пальцев Кривого, взятые у мертвого главаря. Пришел от­вет, что идентичные отпечатки пальцев обнаружены на портси­гаре, найденном при убитом Куденко. Отпечатков пальцев са­мого Куденко на портсигаре нет. Есть отпечатки пальцев трех неизвестных лиц, но отпечатки Кривого - самые свежие.

Высиком начала овладевать холодная злость. Он не любил, когда его нагло водили за нос, и он отправил в Архангельск служебную «молнию». Во-первых, он просил выяснить, видел ли кто-нибудь, как Куденко пользовался найденным при нем портсигаром. Во-вторых, сообщал, что ввиду серьезности дела готов прибыть в Архангельск лично.

По первому пункту из Архангельска ответили, что, действи­тельно, портсигара у Куденко никто не видел и не помнит. По второму - что они сами направляют к Высику своего сотрудни­ка для выяснения всех обстоятельств.

Высик тут же отстучал следующую «молнию», чтобы сотруд­ник обязательно прихватил с собой фотографию злосчастного портсигара.

Прибывший сотрудник архангельского угрозыска Никаноров, молодой, розовощекий парень, вполне простодушно объяс­нил Высику:

- Подумали, лучше уж мы к вам... Сами понимаете, Моск­ва с ее магазинами, а у нас хоть шаром покати. Кому отрез на платье, кому на костюм, кому еще что. Мне список выдали - во! - Он широко развел руки. - Целая простыня! Повод для служебной командировки есть, грех не воспользоваться. Но и я к вам не без гостинцев - наше, домашнее. Нельзя ведь с пу­стыми руками...

И он начал извлекать северные гостинцы: красную малосоль­ную рыбку, красную икру, бутыль спирта на клюкве и две лит­ровых банки моченой морошки. Вскоре Высик воздавал долж­ное нежно-золотистым ягодам, а Никаноров нахваливал досто­инства продукта:

- Морошку не зря у нас царь-ягодой называют. Ее, сказывают, наш самодержец последний, Николашка расстреляный, каждый день требовал к своему столу, под стопочку... так. Цари, они толк знали, хоть и кровопивцами были. И этой рыбки попробуйте. Эх, надо было и бруснички вам прихватить. Но ничего, с оказией перешлю...

От северного уютного стола на Высика вдруг дохнуло хмурыми морскими просторами, смутными воспоминаниями об остававшихся на обочине жизни мальчишеских мечтах, о какой-то затрепанной книжке в крохотной библиотеке детского дома - «Юность Ломоносова», что ли? - где рассказывалось об отваж­ных хождениях поморов на утлых суденышках по бурным мо­рям, над которыми вставало северное сияние... Словно несколь­ко зеленых былинок романтики, вытоптанной жестокими года­ми, пробилось в сердце, утверждая неистребимость мечтаний о жизни иной, вольной и свежей. И так болезненно защемило в груди, словно душу взрезало настырными всходами, так разбе­редило сердце... Английские моряки... Иностранные суда в пор­ту... В конце войны Высик на несколько часов попал в Росток, немецкий портовый город, где гарь войны мешалась с гарью плот­ных выбросов дыма из пароходных труб, где все так или иначе жили портом и морем и кормились ими - и никогда Высику не доводилось ощутить так отчетливо, что избавление от ужаса вой­ны близко, как глядя в задымленный простор, вдыхая соленый влажный воздух причалов... Свежий и суровый, как небеленый холст, ветер с моря - ради этого ветра стоило жить.

Во время посиделки с Никаноровым Высик испытал нечто похожее.

- Ну, а вообще-то, как у вас там? - спросил он.

- Да никак. Тоска зеленая. Ровная земля, ровное море. Небо низкое и как свинцом налитое, город, к земле притиснутый... Бандитизм, бедность. Рук-ног не хватает, чтобы со всем справ­ляться. Вот у вас...

И Высик разглядел в глазах Никанорова бередящую боль, сход­ную с его собственной. Только эта боль неосуществимых мечта­ний была устремлена в другую сторону - к огням Москвы, сверканию витрин, сиянию рубиновых звезд Кремля над искрящимся снежком или над безудержной духовитостью отцветающих зной­ных лип: просто пройтись по одной из центральных улиц в справ­ном костюмчике, глазея на красоток, и, выпив где-нибудь стакан­чик крем-содовой, причаститься столицы мира... Подальше от уны­лой безысходности, от однообразия скудного северного пейзажа, где напряженные в борьбе за выживание мускулы природы настоль­ко обнажают свою мощь, что она кажется враждебной человеку... То, что соблазняет Высика, давно приелось Никанорову в текучке хмурых будней, и наоборот, то, что Высик и замечать перестал, манит Никанорова, словно райское видение.

«Нам бы месяца на два поменяться местами...» - подумал Высик.

А вслух сказал:

- Но и у вас ведь интересно... Иностранные суда, истории из далеких стран...

- Какие там иностранные суда! - махнул рукой Никаноров. - Они и в войну больше шли в Мурманск, чем к нам, а сейчас... Да лучше бы их и вовсе не было. Только лишние хлопоты, не спи и бди, не пообщаешься с моряками так свободно, как преж­де. С тех пор как этот Черчилль, чтоб его, холодную войну объя­вил, мы на всякого заграничного матроса должны глядеть как на потенциального врага и шпиона и пресекать любые попыт­ки общения с ним... Одно расстройство.

- Хорошо. - Высик не стал продолжать эту тему, поняв, что тут с Никаноровым каши не сваришь: тот охренеть успел от того, что Высику виделось издали в романтической дымке. - Вернемся к нашим делам. Насчет покупок и прогулок по Моск­ве - это я вам устрою. Выделю человека, можете с ним каждое утро в столицу гонять. Здесь на электричке минут двадцать. А пока поговорим о насущном.

- Да, о насущном. Хотелось бы знать поподробнее, как этот Куденко успел у вас отметиться.

И Высик стал рассказывать во всех деталях, о том, что Ни­каноров уже частично знал - начиная с выслеживания и унич­тожения банды Кривого и вплоть до нынешних событий.

- Какой-то хитрый гад с нами шутки шутит, - сказал Никаноров, обдумав услышанное. - И с этим портсигаром... Неспроста подкинули мертвому Куденко его. Видно, знали, что после ваше­го Кривого никто не дотрагивался до него. Небось, в Архангельск в платочке везли. А значит, рассчитывали: далеко пойдет шорох. Может, для того и прибрали Куденко из засвеченного ствола, что­бы молва до вас вернее докатилась. Чтобы выглядело так, что вот, мол, мы повсюду, неуловимые и прыгучие как блохи. Я бы прежде всего пошукал насчет родственных связей. Это завязоч­ки покрепче, чем на корешей, пусть даже и старых.

Высик, довольный, кивнул: правильно мыслил Никаноров, толковый парень.

Прежде чем ответить, он еще раз внимательно изучил фото­графию портсигара. Портсигар был старый - не старинный, а именно старый, предреволюционных лет. Не антикварный ра­ритет, однако вещь, достойная уважения. И великим произве­дением искусства не назовешь - но, опять-таки, рельефный рисунок по серебру сделан с толком, рукой мастера. Тонкие линии этого рисунка сплетались в изображение русалки, всплы­вающей среди кувшинок и водяных лилий и смотрящей куда-то вдаль. На заднем плане можно было различить человека на коне и в богатырском шишаке, от которого буденновка взяла свою форму, а также развалины мельницы.

Будь Высик человеком с гуманитарным образованием, он бы сказал, что, во-первых, на портсигаре изображена сцена из Пуш­кинской «Русалки» - впрочем, скорее, не из Пушкинской, а из оперной: во всей сцене было нечто от тяжеловесной помпезно­сти богатой оперной постановки. И, во-вторых, он что отметил бы: автор портсигара попробовал сочетать два самых популяр­ных в предреволюционные годы мотива, две темы, два стиля - русской старины, той «русскости», перед которой преклонялось захваченное волной патриотизма общество, и модерна, с его тонкой эротикой и вычурным изыском. Если витязь-князь, мель­ница и пейзаж должны были пробуждать умиление идилличес­кой Русью, то русалка, с ее обнаженной грудью и с распущен­ными волосами, со всеми утонченными обводами ее тела, при­звана была, конечно, навевать «смутные мечтания», в чем-то родственные «ананасам в шампанском».

В целом такое переплетение мотивов могло привести к сла­щавости, но мастер очень ловко справился со своей задачей и удержался на самой грани, после которой начинается пошлость.

Всего этого Высик, конечно, оценить не мог, но он очень чет­ко представил себе, на человека какого типа, характера и соци­ального положения мог быть рассчитан такой портсигар. Город­ской хлыщ, обеспеченный белоручка, не «тянущий» на золотой портсигар с бриллиантами, но много о себе мнящий, хотя особо тонким вкусом и не отличающийся, - вот кто мог с небрежным шиком открывать такой портсигар перед белошвейками или барышнями-бабочками и доставать оттуда дорогие папиросы...

- Серебро высокой пробы? - вдруг спросил он.

- Да, - ответил Никаноров. - Девятьсот сорок пятой. Хоро­шее серебро.

Высик опять кивнул, будто этот факт значил что-то важное, и вернулся к прежней теме.

- Естественно, я глядел насчет родственников, - сообщил он. - Полное гражданское имя Сеньки Кривого Александр Василье­вич Прохоров. У нас Прохоровых хоть пруд пруди. Половина банды так или иначе - его родственники. Но отследить, не было ли у матери кого-то из них двоюродной сестры, которая бы вышла замуж за Куденко - возможно, не первым браком... Я пробовал с другой стороны подойти: выяснить, почему он снял комнату имен­но у этой старухи и кто ей его рекомендовал. Ничего от нее не добился. То ли действительно от старости совсем плоха стала, то ли малость прикидывается, чтобы сложностей не иметь. Мол, пришел красивый молодой человек, с виду порядочный, гово­рит, мол, слышал, бабушка, лишняя комнатка у тебя имеется, так не пустишь ли меня, она и пустила, а больше ничего не знает и не ведает. Но я согласен: если мы зацепим хоть одну родствен­ную связь, то и весь клубок распутаем.

- Я бы еще раз проглядел ваши архивы, - сказал Никаноров. - Может, всплывет имя, которое проходило у нас по Архангельску, и тогда будет от чего танцевать.

- Попробуйте, - сказал Высик. - Правда, тут одна проблемка имеется. Наши архивы в войну сильно по страдали. Кое-кому паспорта восстанавливали по заявлениям - их паспортные данные оказались утрачены.

Никаноров недели две самым тщательным образом копал местные архивы и данные паспортного стола. Ничего опреде­ленного он не нашел, но несколько фамилий выписал - с тем чтобы проверить в Архангельске, потому что они ему смутно что-то напоминали. Высик с удовольствием наблюдал, как он работает. Основательность и хватка северного парня пришлись Высику очень по душе, и он даже прикидывал, не перетащить ли Никанорова к себе - если тому так хочется быть поближе к Москве.

И портсигар не давал Высику покоя. Что-то он ему смутно напоминал... Но Высик никак не мог ухватить, что именно.

В ближней перспективе все розыски Никанорова ничего не дали. А едва Никаноров уехал, произошло еще одно убийство - словно преступники глумились и над Высиком, и над всеми силами правопорядка, бросая им наглый вызов.

На этот раз погибли бывшие самогонщики в одной из даль­них деревень (бывшие ли? - иногда сомневался Высик; хоть и дали слово завязать, но...), через которых Высик вышел в свое время на прямой след к логову Кривого - они были, так сказать, официальными поставщиками его двора. Их буквально на куски искромсали. Тоже было похоже на сведение счетов. И на попыт­ку устрашения. Но преувеличенная жестокость вдруг породила у Высика сомнения, что основной побудительный мотив бандитов - месть. Слишком тщательное подражание чьему-либо почерку, в том числе почерку убийств, всегда подразумевает какой-то умы­сел с дальним прицелом: попытку отвлечь внимание от чего-то. Да, очень напоминает ведьмины круги - определишь по несколь­ким грибам радиус такого круга, и двигайся по нему, стриги гри­бы, да только грибы - отравленные; и не ложный ли ведьмин круг ему сейчас подсовывают? Стоило забрезжить сомнениям, как Высику пришло в голову одно простое соображение: при всей вызывающей дерзости этих убийств на них не то что не обогатишься - не прокормишься толком. А всякая банда возникает ради того, чтобы иметь поболее от своей преступной деятельности. Пока что только налет на дачу в «Красном химике» можно было с натяжкой отнести к вылазке не только ради устрашения, но и ради наживы, да и то... Оставалось два варианта: либо бандиты обитают среди мирных жителей округи, работают на фабрике, в одном из колхозов или где-то еще, так что могут, как оборотни, не заботясь о хлебе насущном, время от времени собираться и совершать свои вылазки; либо немыслимые убийства - лишь пускание пыли в глаза, способ замаскировать действительно се­рьезную деятельность, неприметную, от которой они имеют ре­альный доход. Так сказать, старательно отводят глаза властей от чего-то, направляя их взгляды совсем в другую сторону. Высик больше склонялся ко второму варианту. Жизнь округи была та­кова, что любого, ведущего двойное существование, очень скоро засекли бы, как он там ни таись и ни подтасовывай алиби. Мо­жет - и скорее всего - в милицию напрямую об этом не сообщи­ли бы, но слухи о странностях того или иного человека до Высика обязательно дошли бы, и он не замедлил бы к этому человеку приглядеться, а там уж «коготок увяз - всей птичке пропасть». Высик, конечно, проверил самым тщательным образом, не брал ли кто постоянно отгулы и не сказывался ли больным в дни пре­ступлений, не обращали ли внимания соседи на странные отлуч­ки кого-либо, несколько раз прошел по ложному следу, привед­шему в никуда (в одном случае - и смех и грех - невольно помог разъяренной жене застукать неверного мужа прямо в кровати с любовницей), и укрепился во мнении, что искать надо нечто ти­хое, невидное, совсем не похожее по почерку на совершенные убийства.

Что же это могло быть? И зачем надо было маскировать свою основную деятельность таким странным способом - громко заявляя о своем существовании? В этом тоже был какой-то тон­кий расчет - принимая во внимание отличную организацию преступников, их размах: аж в Архангельске прибрали того, кто мог оказаться их слабым звеном, подкинув при этом обманку в виде портсигара с отпечатками пальцев и кого-то, внешне похожего на Кривого, и позаботились, насколько могли, чтобы слухи об этой обманке докатились до округи Высика, наводя на вверенное ему население суеверный ужас...

Эге, подумалось Высику, да не в Архангельске ли стоит искать ответ?

Или Архангельск - тоже отвлекающий маневр? И разгадку надо искать совсем в другой точке необъятных пространств нашей страны?