Ведьмин круг

Алексей БИРГЕР

ВЕДЬМИН КРУГ

«Как из-за недостатка разума женщины ско­рее, чем мужчины, отступаются от веры, так и из-за своих необычайных аффектов и страстей они более рьяно ищут, выдумывают и выполняют свою месть с помощью чар или иными способа­ми, Нет поэтому ничего удивительного в том, что среди женщин так много ведьм...»

Я. Инститорис Шпенглер, «Молот ведьм»

Глава 1

- Совсем озверел, гад, - проговорил милиционер, разгля­дывая тело, лежавшее на мерзлой осенней земле.

- Кто озверел? - резко обернулся Высик.

Начальник местной милиции по случаю первых заморозков надел свою безразмерную шинель и теперь вылавливал в глу­боком кармане мятую пачку папирос.

- Тот, кто это сделал, - ответил милиционер, опасливо поежившись.

Запретные слова уже готовы были сорваться с его языка, и тогда ему не поздоровилось бы: Высик приходил в ярость при одном упоминании о том, о чем уже несколько месяцев шушу­калась у него за спиной вся округа.

- Да, тот, кто это сделал... - пробормотал Высик. - Это ж надо так... - Он покачал головой: - И много денег пропало?

- Вся месячная зарплата работников местной больницы.

- Какого...- не сдержался Высик. - Их бухгалтер ездил один?

- Привыкли, видно. У нас ведь все по-соседски, по-домаш­нему...

- Вот и накатаем телегу о нарушении правил безопасности, чтобы за это «по домашнему» им сорок раз икнулось!.. Увозите тело. Я буду у себя.

И Высик, круто повернувшись, подошел к врачу, который уже набрасывал огрызком карандаша черновик заключения смерти в отрывном блокнотике, чтобы потом переписать как полагается, в официальном и оформленном виде.

На самом деле «катать телегу» Высик не собирался. В том, что бухгалтер поехал один, был и его недогляд. Конечно, ин­кассаторов на их глушь не хватает, но можно было и милиционера в сопровождение выделить. Ссылки на то, что больница мол, не обращалась за охраной, наверху бы не приняли: ты - здешний начальник органов правопорядка, ты и есть всему го­лова, и в твои обязанности входит проследить, чтобы все, чему положено быть под охраной, под охраной и находилось.

Поэтому Высик предпочел бы замять неловкий вопросец об отсутствии охраны, а не раздувать его в скандал.

Да и, кроме всего прочего, Высик ни за что не стал бы под­ставлять врача, кивая в его сторону, - мол, смотрите все, его это недосмотр, гада. Не для того Высик спасал врача от лагерей - и спас чудом - чтобы теперь топить его ради мелкого шкурного интереса.

- Ну, Игорь Алексеевич, - сказал Высик, - что вы сами об этом думаете? Кто мог знать, что бухгалтер сегодня повезет деньги?

Врач помедлил, прежде чем ответить. После короткого пре­бывания в тюрьме в нем иногда проявлялась некоторая затор­моженность: он не то чтобы целиком отключался от внешнего мира, но словно не сразу мог оторваться от каких-то своих раз­мышлений, очень для него важных.

- Да кто угодно,- сказал он. - Практически всей округе было известно, в какие дни в больнице выдают зарплату.

- И много пропало?

- Восемь человек на месяц без зарплаты оставили, считая меня. Если, конечно, не компенсируют из страхового фонда.

- Восемь человек... - Высик покачал головой.

Полтора года назад, когда он принял район, в больнице ра­ботали всего двое: сам врач и медсестра. Теперь и штат расши­рился, и новое оборудование появилось, и с лекарствами стало получше. В сейфе у Игоря Алексеевича Голощекова даже хранились - год бы назад кто такое себе представил! - тридцать две ампулы пенициллина, редчайшего лекарства, совсем недавно изобретенного и способного излечивать любые болезни. Во фронтовых госпиталях, во время войны, пенициллин кололи только самым тяжелым раненым, которых иначе было не спасти. Уж Высик это помнил...

В общем, Игорь Алексеевич мог теперь с полным правом, а не номинально, называться главврачом.

- Жить становится лучше и веселей, да? - ухмыльнулся Высик. - И больница стала поосновательней, и цены снижают, и денежную реформу объявили, карточки отменяют... - Врач ничего не ответил, просто глянул на Высика, и он продолжил: - Выходит, из-за восьми месячных зарплат порешили? Из-за таких грошей?

- Не только, - ответил врач. - Там еще были хозяйственные деньги - на содержание больных и так далее. Но тоже немного, потому что и продукты, и лекарства, и прочее в основном идут целенаправленно, по безналичным расчетам через райцентр. В данном случае хозяйственные деньги означают «деньги на дрова». Нам как раз предстояло рассчитываться за зимний за­пас дров, а за дрова берут наличными. Но и это тоже была ахо­вая сумма. Сами знаете, у нас угольная топка, от которой идет паровое отопление, поэтому две оставшиеся дровяные печи мы подтапливаем только в самые морозы. Дров нам надо немного.

- Да, да, - закивал Высик. И спросил: - А кроме денег, бух­галтер ничего не вез?

- Ну, он постоянно возил какие-то документы, чтобы поста­вить в управлении подпись и печать. Накладные на лекарства, отчеты... И на этот раз могли быть какие-то документы в его портфеле.

- Вы не сможете проверить, не пропало ли что-нибудь важ­ное?

- Да что у нас может быть важного?

- Ой, не скажите. Например, строгая отчетность по исполь­зованию самых редких и дорогих лекарств...

- Понимаю, - сказал врач. - Я попытаюсь проверить, хотя, если такие документы действительно пропали, проследить будет сложно.

- Попытайтесь. И дайте знать, если что-нибудь обнаружите. Да, а этот бухгалтер убитый... - Высик наморщил лоб, будто с трудом вспоминая фамилию, хотя на самом деле помнил ее отлично. - Мальков Александр Павлович... Он откуда взялся? Что вы о нем можете сказать?

Врач пожал плечами.

- Нормальный мужик. Прежде работал счетоводом в районной промкооперации. У нас месяцев восемь, и претензий к нему не было. Признаться, я его мало знаю. Знаю только, что семьи у него нет, и он довольно много времени проводил на работе - видно, тянуло к людям, пообщаться.

- Ну, а характер? За восемь месяцев вы должны были не­плохо его узнать.

Врач невесело рассмеялся.

- Вы спрашиваете так, будто подозреваете в чем-то его са­мого.

- А вы подумайте! - возразил Высик. - Преступников он подпустил совсем близко, следов борьбы нет. Выходит, он впол­не мог их знать! Так или иначе, но шарить в круге его знакомств придется. А если еще учесть, что почерк убийства такой же, как у ряда убийств, которые приписывают... - Высик замялся на секунду, - оставшимся на свободе членам банды Сеньки Кривого, то получается, с кем-то из банды Мальков мог при­ятельствовать. Нет, я не говорю, что он был сообщником, иначе бы его не убили, он мог и не ведать, что его новый знакомец - бандит. Но если мы узнаем, с кем Мальков дружил, и на этого знакомого выйдем... То ниточка далеко размотается, до самого конца. Логично?

- Логично, - согласился врач. - Я подумаю, повспоминаю. И поспрашиваю.

- Вот и отлично! А я к вам загляну попозже.

Высик «заглядывал» к врачу, если вечером находилось время, чтобы выпить чистого медицинского и покалякать за жизнь.

Эти разговоры они любили оба - подобные вечера становились для них отдушиной, и они бывали откровенны друг с другом до такой степени, до какой с другими людьми не решились бы.

А сейчас Высику надо было принять дозу, чтобы прогнать поганое настроение.

Он не спеша добрел до поселка, до площади с рыночком, при которой располагалось здание милиции.

Местные оболтусы ошивались, как всегда, у водочного ларька.

- Неприятности, начальник? - с явным сочувствием спро­сил один из них.

За полтора года Высик стал совсем «своим», кем-то вроде сурового дядьки, который может и упечь по-крупному, но кото­рому лучше доверять, чем не доверять.

Ларечница уже знала, какая порция потребна начальнику под дурное настроение, и молча налила ему сто пятьдесят граммов. Высик кивком поблагодарил ее и повернулся к ребятам.

- Без неприятностей в нашей жизни не бывает. Но... - Он сделал паузу, потом с отвращением все-таки договорил: - Если кто будет утверждать, что это работа Сеньки Кривого, я уши надеру и шкуру спущу! - И осушил свой стакан.

- Но так ведь оно... - заметил кто-то самый смелый.

- Что «оно»? - Высик повернулся к смельчаку. - С чего вы взяли, что у нас живые мертвецы разгуливают? Сами знаете, год назад я всю банду Сеньки Кривого в лесу положил и его труп на телеге привез, чтобы все убедились... Кто-то перед этим еще говорил, что у меня кишка тонка с Сенькой совладать! - едко напомнил Высик.

- Извини, начальник, мы тебя обижать не хотели, - заметил другой.- Но ведь Сенька и знаки свои оставляет, его даже видели.

- Кто видел?

- Ну, многие...

- А настоящих свидетелей не находится. Все пересказывают с чужих слов. Кому-то что-то померещилось, другой преувели­чил... У страха глаза велики, вот и рождаются глупые слухи.

Спорить с Высиком не стали, но явно остались при своем мнении, и он совсем в дрянном настроении отправился дальше.

- Есть что-нибудь? - спросил он у дежурного.

- Задержанный есть.

- Что натворил?

- «Щипач». С поезда сняли.

- Протокол, по всей форме?

- Да, разумеется.

- Хорошо, давай его сюда.

Высик прошел в свой кабинет, снял шинель и повесил ее в закутке между шкафом с документами и стеной. В комнате было прохладно, но терпимо, и Высик решил пока что печку не за­тапливать, поберечь дрова.

Сев за стол, он внимательно прочитал протокол задержа­ния.

«Деревянкин Анатолий Севостьянович, девятого года рож­дения, задержан при попытке вытащить кошелек у гражданки Петровой Зинаиды Ильиничны»... Свидетели, понятые... Дело яснее ясного.

Ввели Деревянкина. Высик пригляделся к тщедушному му­жичонке с бегающими глазками, остреньким носом, плоскими бурыми щеками.

- Погоди-ка, - пробормотал Высик, - похоже, я тебя знаю. Ты ведь из наших, из местных?

- Когда-то был, - чуть помолчав, ответил Деревянкин. - Но что-то я тебя не помню, начальник.

- А у меня вот на лица память хорошая. - Высик еще раз проглядел документы задержанного. - Я так понимаю: тебя перед войной забрали, и попал ты из лагерей на фронт, в штраф­бат. Выжил, повезло. Войну закончил в обычных частях. Демо­билизовали тебя, и ты пустился в родные края. Только очень долго до них добирался... Почитай, уже два года, как демоби­лизация прошла. Значит, по дороге спутался ты с нехорошими людьми и принялся за старое. Года полтора, если не два, тебя носило по всей стране. А сейчас решил завязать и вернуться в то место, к которому приписан. Да вот не удержался по пути. Рука, можно сказать, сама в сумочку полезла... И с документа­ми у тебя непорядок. Этой бумажонкой, что ты есть Деревянкин Анатолий Севостьянович, ты подтереться можешь. Ты мне до­кумент о демобилизации подавай и все прочее, с чем тебе поло­жено возобновлять прописку.

- Зачем вам это? Все равно назад в лагеря мигом оформите.

- Одно другому не мешает. Нужно, чтобы все оформлено было чин-чином, а мигом или нет - другой вопрос, - усмехнул­ся Высик.

Деревянкин замялся.

- Потерял я ее, начальник. А может, сперли. До чистых ксив большой интерес...

- Как же ты собирался восстанавливаться в прописке, с утраченными-то документами?

- Так меня здесь многие знали, начальник. Помнят, небось. Свидетели нашлись бы, подтвердили, что я - это я.

- Возможных свидетелей можешь мне назвать?

- Да мало ли кто. Думаю, из фабричных найдутся, из посел­ковых.

- Хорошо. - Высик, следуя за ходом своих мыслей, почему-то решил прервать допрос. - Ты посиди у нас, подумай, каких свидетелей сможешь припомнить. - Он позвал конвойного ми­лиционера: - Уведите его. В район пока не отправлять.

Конвойный был несколько удивлен решением Высика - дело­-то простое, чего возиться с этим мелким щипачом? - но, зная, что начальник ничего не делает зря, воспринял его решение как должное.

Оставшись один, Высик глубоко задумался, пытаясь вновь ухватить мысль, что мимолетно промелькнувшую в его памя­ти и, поманив, исчезнувшую. Ему припомнилась предвоенная танцплощадка и он сам, молоденький подмастерье слесаря, не так давно попавший по направлению на завод из энкавэдэшного детского дома. Он еще только приглядывался к чу­жому миру, в котором ему предстояло обжиться и стать своим, приглядывался к новым лицам, новым ухваткам, усваивал сло­вечки местного жаргона, по знанию и употреблению которых окружающие понимают, в каком пространстве ты существу­ешь - вовне их мира или внутри него. Поэтому, видно, многое тогда запоминалось ярче, цепче и отчетливей: шло накопление запаса на будущее в кладовые памяти. И вспомнилось этого Деревянкина, мелькнувшее возле танцплощадки...

Что еще проплывает перед глазами в связи с этим смутным воспоминанием? Фонари - они покачивались, будто хотели выпутать из густой листвы блеклые конусы своего света. За кругом, очерченным этими фонарями, кончалась территория танцев и начиналась территория разборок - территория тьмы, простиравшаяся далеко вокруг, чуть ли не до первых жилых бараков. Она же была и территорией любви - копошения в кус­тах, охов и сдавленных вскриков. Высик тоже прошел там крат­кий курс, не оставивший у него, надо сказать, ничего, кроме кислого разочарования, и укрепивший в равнодушии к женщи­нам. Она тогда сама подошла к нему, та плотно сбитая девушка: «Эй, чего не танцуешь?» Он пожал плечами: «Сам не знаю. - И, через секундную паузу, поняв, что от него ждут инициативы, добавил: - Можно тебя пригласить?» Девушка, естествешо, согласилась. И потом, когда они уходили во тьму (он вызвался ее проводить), разгоряченные танцами, во время которых ее грудь, мягкая и податливая, прилегала к его груди, а сама она, незаметно для окружающих, поводила бедрами так, что ее лоно прижималось к нему на секунду тесней - он не знал, как вести себя дальше. Потому что уже на исходе танцев он внезапно ощутил нарастание огненной волны и теперь боялся, что на этом его мужская сила исчерпана, но с храбростью отчаяния, метров через сто от танцплощадки, увлек ее в кусты, поняв что она этого ждала, и лучше было опозориться через бессилие, чем через ничегонеделание... Мягок был запах свежей травы, и жас­мин над ними образовывал нечто вроде полога, словно они ока­зались на королевской постели, осыпанной лепестками жасми­на, и он почувствовал, все неистраченное снова хочет вырвать­ся наружу. «Ты что, в первый раз?» - неожиданно деловито спро­сила она. «Да», - сам дивясь своему спокойствию, ответил он. «А ты молодец, - с той же деловитостью заметила она. - Редко кто в этом сознается...» А он уже чувствовал себя пойманным, пойманным в заданность движений, в невозможность не подчиниться требованиям тела, наслаждению, подчинившему всю его личность, все его «я», ничего потайного и собственно­го ему не оставив.

Впрочем, наслаждение было не настолько сильным, чтобы перевесить это отвратное чувство ловушки. Ему хотелось, что­бы все побыстрее кончилось, но, может быть, именно это чув­ство протеста, создававшее торможение наслаждению, и не да­вало длящемуся кончиться побыстрее. Он ощущал все большее напряжение, и чем сильнее было ощущение подавленности, тем больше казалось, что эта наглая ненасытность его тела уничто­жает в нем то, что уничтожать не дозволено, чем ни с кем нельзя делиться, пьет живые соки его «я». А она, проникаясь его нео­жиданной мощью, восприняла ее как доказательство своей при­тягательности для него, как доказательство ее умения возбуждать - и от этого сама возбуждалась все больше, и наконец ее мед­ленное затихающее содрогание отозвалось в нем резким при­ливом наслаждения...

Он не знал, радоваться ему или огорчаться, что все позади. «Для новичка ты силен, - сказала она, спокойно оправляя юбку, когда они уже сидели рядом. - Ну, как тебе?» - «Невероятно», - сказал он, мысленно давая себе клятву, что никогда больше не окажется в подобном дурном плену, никогда не будет рабом, никогда не даст вычерпывать из себя то невосполнимое, что, хитроумно собранное вместе, называется Сергеем Матвеевичем Высиком - человеком, не похожим ни на одного другого, с соб­ственным миром и собственной вселенной, которую надо оберегать от грубых вторжений. И эту клятву он держал до сих пор.

Высик досадливо поморщился. Почему ему в голову лезет всякая чушь? Как же звали эту девку? Кажется, Наташка... Да, Наталья. «Ты меня теперь вовек не забудешь...» - «А завтра ты будешь на танцах?» - Он был обязан это спросить. - «Буду. Толь­ко не думай, что я целиком только для тебя...» - «Я и не думаю. Но...» Она засмеялась: «Ты хорош. Да и я не лучше. Давай еще доживем до завтра...»

Девушка, похоже, говорила не просто так. В ту ночь ее уби­ли. Ее ли? Во всяком случае, больше на танцплощадке она не появлялась, а народ на следующий день толковал, что порезали какую-то Наташку, подругу Лехана Свиридова, с которым у нее вышли нелады. Высик убитую не видел, так что знать точно не мог. Стал ли он косвенной причиной ее смерти? Вряд ли. При аморфной простоте нравов рабочего поселка в нем были девки и парни, которые держались друг за друга как за основных, но при этом в определенном смысле оставались в «общей собственности», и другую половину это ничуть «не колыхало». Плотная принадлежность только друг другу начиналась с несколько ино­го: с беременности, с рождения ребенка либо с какой-нибудь другой общей ответственности, от совместного огорода до по­вязки на совместные уголовные дела.

Говорили, что она Лехана «подставила». Где и как? Память у Высика была хорошая, но с тех пор прошло много лет, да и слу­шал он те сплетни вполуха, лишь задним числом связав их с де­вицей, лишившей его невинности. Однако если ее прибрали че­рез несколько часов после их свидания, то выходит, она могла знать, что ее ждет в ближайшем будущем. И чем тогда было для нее это свидание? Последним отчаянным заигрыванием с жиз­нью - то ли бесшабашным прощанием, то ли тупым безразличи­ем к тому, что будет? Высик склонялся скорей ко второму. Глав­ный урок, который она ему дала, - это необходимость отстра­ниться от затягивающего в своем буйстве колыхания плоти, ког­да над растревоженным болотом с трудом вздымается и оседает, хлюпая, мутная волна поножовщины... Отстраниться, чтобы ос­таться собой, чтобы сберечь себя. Этот сонный отупелый разгул, особенно явственный на свадьбах... До чего Высик ненавидел местные свадьбы, с их торжеством сальности во всем - от яств до взглядов, с их пьяным расползанием одурелого стада... И от этого ему удалось держаться в стороне, не замызгивая себя. Очень помогала его должность. Случайность? Да, конечно. Но если посмотреть на жизненный путь в целом, то эта случайность по­кажется вовсе не случайной. Да, его случайно угораздило под­вернуться в тот момент, когда в район позарез требовался новый начальник милиции - куда его и определили в приказном поряд­ке. Но разве остановили бы выбор на нем, если бы он пришел демобилизованным из обычных частей, а не из разведки, с полным комплектом наград за боевые заслуги. Разве что Героя Союза не хватало, а так - и орден Красного Знамени, и Отечественной войны, и Солдатская Слава - неполная, правда... И в разведку он тоже попал по неслучайной случайности: ища той чистоты, которую приносит только противостояние со смертью - осознанное противостояние, возвращающее тебя тебе, изначально не допускающее попадать в закабаляющие ловушки. Избранное им самим течение его жизни вынесло его на то единственное место, где он мог быть достойно одинок, не будучи при этом «белой вороной», внешне оставаясь «своим». Может быть, в былые времена Высик ушел бы в монастырь или стал бы «рыцарем бедным» с его непостижимым уму видением, но в эпоху сущую его «монастырем» и его «непостижимым видением» стала необходимость наводить порядок, карать, щадить и не давать пощады, внушать страх и уважение, отгораживающие от людей...

«Стоп, стоп, стоп! - мысленно перебил себя Высик. - Не растекаться мыслью по древу!» Куда его заносит, что лезет в голову? Почему припомнилась сейчас эта девица, эта Наталья? И почему на заднем плане этого воспоминания маячит физиономия Деревянкина?.. Ему казалось, еще чуть-чуть - и он ухватит самую суть...

В этот момент в дверь заглянул милиционер, доложивший:

- До вас пришли, Сергей Матвеич. Очень, говорят, вы нужны.