"Это было просто отлично, доктор Шелтон. Это было просто отлично, доктор Шелтон. Это было просто отлично, доктор Шелтон". Раз за разом повторял Дэвид слова хирургической сестры, ветерана больницы, пытаясь воспроизвести в точности ее интонацию. «Может быть, тебе следует позвонить ей и попросить повторить все это, чтобы не мучиться», – сказал он самому себе. Продиктовав оперативное замечание, он принял душ и переоделся. Теперь можно отправиться в корпус Юг-4, чтобы сообщить доктору Армстронг о том, что Баттеруорт был успешно прооперирован.

Он посмотрел на свои часы: без десяти восемь. Его второе подряд ночное дежурство в больнице и первое с тех пор, как он вступил в штат хирургов восемнадцать лет назад.

Маргарет Армстронг уже была на этаже, пила кофе и вела непринужденную беседу с Кристиной Билл и палатной сестрой, Уинни Эджерли. Когда Дэвид подошел к женщинам, его глаза невольно устремились на Кристину. Ее глаза и улыбка, казалось, говорили тысячу разных вещей одновременно. Или, возможно, это были его слова, его мысли, а не ее. В воображении промелькнуло идеальное, как драгоценный камень, лицо Лорен, и исчезло под взглядом этих карих глаз, устремленных на него.

Голос доктора Армстронг вывел его из забытья.

– Эй, Дэвид, – весело сказала она. – В больнице только и говорят о том, как ты сделал новую ногу моему коротышке. Молодец! Бери чашку и поднимем тост за твою успешную операцию. – Она взглянула на содержимое чашки, поморщилась и добавила: – Если, конечно, это можно назвать кофе.

На ней была черная юбка и светло-голубой кашемировый свитер. Золотая брошка-бабочка была единственным ее украшением. Она носила белый халат без пуговиц, какие неофициально полагались только профессорам или видным преподавателям. Ее черные волнистые волосы были коротко подстрижены и идеально сочетались с цветом ярко-синих глаз и тонкими чертами лица. От нее исходила такая энергия, которая заставляла подчиняться и уважать ее. В статье, написанной шесть лет тому назад и посвященной значительному вкладу Армстронг в медицину, она была охарактеризована как "Заметная фигура в американской кардиологии". А в то время ей было всего лишь пятьдесят восемь.

Обозревая пост медицинских сестер, Дэвид не мог не заметить непринужденных отношений, установившихся между Армстронг и двумя сестрами. Не то, что у доктора Уолласа Хатнера – с учетом того факта, что доктор Армстронг была женщиной. Контраст становился еще более ярким, когда она встала и налила ему чашку кофе.

Она представила его сестрам как "героя дня" и, озорно подмигнув Кристине, добавила, что Дэвид, насколько ей известно, не женат. Он покраснел и закрыл глаза в явном смущении, но одновременно понял, что тщательно избегает зрительного контакта с Кристиной. Через несколько секунд Армстронг заставила его подробно рассказать, как он оперировал ногу Баттеруорта. Опасность на этот раз миновала.

Рона Гоулд, младшая медсестра, присоединилась к группе, когда Дэвид с помощью красного и синего фломастера рисовал детали операции.

У него сложилось мнение, что Армстронг уже знает достаточно много об операции, вероятно, от одной из операционных сестер. Вместе с тем она приняла самое живое участие в дискуссии.

– А знаешь, – сказала она наконец, – я зашла в послеоперационную палату проведать Олдоса, а он ничего не помнит. Продрых самый важный момент в своей жизни. Человек мог лишиться ноги, если не сказать большего, а он спит как ни в чем не бывало. Вот что значит хорошая местная анестезия. А?

– Мне кажется, что он заснул после моих объяснений, что я собираюсь с ним сделать, – пошутил Дэвид.

Армстронг рассмеялась вместе с тремя сестрами, потом сказала:

– Дэвид, ты что-то говорил о трудной больной здесь, на Юге-4, Шарлотте Томас?

– По правде говоря, да, – ответил Дэвид. – Вы случайно не читаете чужие мысли?

– Ничего такого экзотического. Мы с сестрами вычислили, что на этом этаже только она одна соответствует описанию, поэтому я воспользовалась шансом и просмотрела ее карту.

– И?

– Ты оказался прав. У нее быстро развивается общий паралич тела. Фактически у меня только одно дополнение к твоей замечательной записке, которую ты написал утром, перечисляя ее многочисленные проблемы. У твоей миссис Томас в довершение всего еще и определенные признаки заболевания коронарной артерии. Я нашла их на электрокардиограмме. По крайней мере, я так прочитала кардиограмму, – скромно прибавила она. – К тому, что делается, решительно нечего добавить. Ты не считаешь, что закупорка кишечника потребует повторного обследования?

– Господи, надеюсь, что нет! – воскликнул Дэвид. – Для нее это будет третья серьезная операция меньше чем за три недели.

– Доктор Шелтон, у меня к вам вопрос, – сказала Кристина.

– Пять, пять, пять... два, ноль, один, шесть, – протараторил он.

– Что это?

– Номер моего телефона, – ответил Дэвид и немедленно сообразил, что ему следовало бы побольше узнать о Кристине Билл, Прежде, чем подобным образом шутить с ней.

Гоулд с Эджерли рассмеялись, но Кристине было не до смеха.

– Не смешно, – сказала она. – Я не встречала другой такой женщины, которая так бы мучилась, как Шарлотта Томас.

Дэвид пробормотал извинение, но Кристина словно не слышала его и продолжала:

– Мне непонятно, почему, если у нее столько неизлечимых болезней, доктор Хатнер приказал задействовать правило девяносто девять. В особенности после того, что случилось прошлой ночью.

– Прошлой ночью? – спросила Армстронг. – А что случилось прошлой ночью?

Дэвид молчал, не понимая, что она имеет в виду. Кристина замолчала, выжидающе уставившись на него. Наконец, он сказал:

– Муж миссис Томас и доктор Хатнер вступили в дискуссию относительно инвазивных методов лечения, избранных Хатнером. Муж был рассержен, даже, я бы сказал, пришел в ярость. Я полагаю, это и понятно. С такого рода вещами мы все время от времени сталкиваемся.

– И как Уолли воспринял, это? – спросила Армстронг, от любопытства наклоняясь вперед и рассеянно вертя чашкой с кофе.

– Как и следовало ожидать в такой обстановке, я так думаю, – сказал Дэвид. – Пожалуй, зашел немного далеко. Но упрямо стоял на своем. Отказался менять свой план лечения, независимо от того, что требовал Томас, который испытывал страшный стресс. В конце концов, Хатнер вовлек меня в это дело. Боюсь, что мое мнение и то, как я его выразил, пришлись ему не по вкусу. – Дэвид угрюмо улыбнулся своему эвфемизму.

– А лично твое отношение ко всему этому, Дэвид?

Голос доктора Армстронг звучал вкрадчиво, и по ее тону он догадался, что с ее стороны не последует никаких упреков в его адрес.

– Ситуация, что и говорить, чертовски запутанная, если вы простите мне такое выражение, – извинился он. – Я хочу сказать, что всегда труднее не использовать тот или иной метод лечения, чем просто брать первое же, пришедшее на ум лекарство, машину или хвататься за скальпель. Вот почему у нас так много таких, кто почти ничем не отличается от маразматиков. – Я, – продолжал он, – наблюдая за смертью близких мне людей от затяжных и тяжелых болезней, пришел к убеждению, что иногда доктор должен решиться на смелый шаг и предоставить природе делать свое дело. Вы не согласны со мной?

Решиться на смелый шаг... Предоставить природе делать свое дело... Что-то было в этих словах... в том, как они были произнесены. Маргарет Армстронг закрыла глаза, но слова Дэвида эхом звучали в ее голове, напомнив ей о других словах. Других словах и голосе молодой девушки.

«Все хорошо, мама... я здесь, мама».

– Вы не согласны со мной, доктор Армстронг?

«Мама, скажи, чем я могу тебе помочь... Тебе по-прежнему так же больно? Скажи, чем я могу тебе помочь... Пожалуйста, скажи, что я могу для тебя сделать...»

– Доктор Армстронг?

– О, да, – опомнилась она. – Итак, Дэвид, боюсь, что я в большей степени согласна с подходом доктора Хатнера, чем с твоим. – Как долго она пребывала в забытьи? Ждут ли они от нее объяснений или нет?

– Что вы хотите этим сказать?

"Нет, – решила она, – никаких объяснений".

– Исходя из вашей теории, врач будет постоянно сталкиваться с необходимостью изображать из себя Бога. Решать, кому жить, а кому умереть. Этакий Нерон от медицины. Большие пальцы вверх – мы вводим внутривенную инъекцию. Пальцы вниз – нет.

Дэвид откликнулся с такой эмоциональностью и силой, что поначалу испугал ее.

– Я считаю, что главная обязанность врача не постоянно вступать в битву со смертью, а делать все, от него зависящее, чтобы уменьшить боль и повысить качество жизни больных. Я хочу сказать, – продолжал он не столь пылко, – испробовали ли мы все методы лечения, провели ли все необходимые операции, даже если у них один шанс из миллиона... десяти тысяч выжить? – В наступившей тишине он осознал, что снова перешел к громким патетическим выражениям там, где было достаточно простых и ясных слов.

В этот момент Уинни Эджерли, прямая и довольно скучная женщина лет пятидесяти, настолько прониклась выступлением Дэвида, что тоже решила высказаться. – Я целиком на стороне доктора Армстронг, – искренне заявила она. – Я не хотела бы, чтобы из меня вытащили трубки, когда есть хоть малейший шанс. Кто знает, что может случиться в самую последнюю минуту. Правильно?

– Поймите меня правильно, миссис Эджерли, – сказал Дэвид, – стараясь сохранить спокойствие. – Я не за то, чтобы вытаскивать какие-либо трубки из кого бы то ни было. Я заявляю, что мы должны подумать дважды или более чем дважды, вводить ли их кому-то. Разумеется, они могут помочь, но они также могут продлить бесконечно агонию. Я выражаюсь достаточно ясно?

Эджерли кивнула, но по выражению ее лица было понятно, что она не согласна.

– Стало быть, Дэвид, – подытожила доктор Армстронг, – как все это отнести к вашей миссис Томас?

– Никак, – коротко ответил он. – Программа лечения миссис Томас четко определена доктором Хатнером. Моя обязанность – следовать установленному плану, насколько это в моих силах. Вот и все.

Армстронг хотела было что-то сказать, но по трансляции объявили, что доктора Дэвида срочно вызывают в пункт скорой помощи.

– Нет дыма без огня, – заметил он, улыбаясь и выжидающе глядя на доктора Армстронг.

– Но я знаю, что ты готов ринуться в бушующее пламя, – произнесла она. – Я очень рада за тебя, Дэвид.

– Спасибо, доктор Армстронг, – он допил кофе и добавил: – Спасибо за все.

Кивнув Эджерли и Гоулд и задержавшись взглядом на Кристине, Дэвид направился в кабинет неотложной помощи.

Кристина осталась сидеть одна на посту, поскольку все разбрелись по своим делам. На ее лице застыло озадаченное, ироничное выражение. Она опустила правую руку в карман свитера и с минуту водила пальцами по шприцу и ампуле с морфином, завернутыми в носовой платок. Затем поднялась и с деланным безразличием двинулась в направлении палаты 412.

Глава IX

– Вы занимаетесь руками, доктор Шелтон? – спросил Харри Вейсс, стажер с орлиным носом, который вызвал Дэвида в кабинет срочной помощи. (Благодаря своей экзотической внешности он легко мог бы претендовать на роль Икабода Крейна в постановке "Легенды спящей пещеры").

– Покажите, что у вас там, – сказал Дэвид.

Пункт скорой помощи находился в привычном состоянии вечернего хаоса. Человек двадцать больных с самыми различными травмами и недугами сидели в переполненной приемной. Носилки появлялись и исчезали как грузовые катера в оживленном порту, доставляя человеческий груз на рентген, беглый осмотр или в палаты, где лежат больные. Звонили телефоны. Стоял невообразимый шум от одновременно говорящих людей. Когда стажер вел его в травматологическую палату 8 до Дэвида долетели обрывки фраз. "То есть как это не сможешь получить результаты через час? Человек истекает кровью. Они нужны нам позарез...", "Миссис Рамирез, я понимаю ваше состояние, но ничем не могу вам помочь. Хуана Рамиреза просто здесь нет...", "Сейчас вы почувствуете покалывание..."

Больной, к которому был вызван Дэвид, оказался сорокалетним рабочим, который на миг, ужасный миг, потерял контроль над электроплитой, лишившей его двух пальцев, а третий болтался на тонком сухожилии. Еще одна безнадежная ситуация, сказал себе Дэвид, разглядывая поврежденную кисть. Он перебросился несколькими словами с потерпевшим, который перестал сильно потеть, но остался бледным как полотно, и вышел с возбужденным молодым стажером в коридор. Дэвиду предстояло решать, самому ли заняться пальцами или предоставить это стажеру под его наблюдением. Он решил пожертвовать временем, вспомнив, сколько раз допоздна другие хирурги задерживались, чтобы обучить его искусству их трудного ремесла. Прошло не менее получаса, пока он не убедился, что Вейсс сам может успешно довести операцию до конца.

На Юге-4 было необычно спокойно, когда Дэвид вышел из лифта и зашагал к палате 412. Взрыв смеха, раздавшийся из комнаты медсестер, говорил о том, что сейчас у них перерыв – по крайней мере, у некоторых. Он подумал о Кристине Билл, мечтая о том, чтобы столкнуться с ней в коридоре.

При мысли о ней на душе у него стало легко и весело. Она такая интересная и у нее такие странные глаза, подумал Дэвид. Но и Лорен прекрасна, и у нее удивительные глаза. Ты реагируешь так, потому что она далеко. Вот и все. Будь благоразумен. В Лорен ты имеешь все что может дать женщина: красоту, ум, независимость. Правильно? Правильно. Логика была неопровержима и исключала всяческие возражения. Но таинственный голос в глубине сознания нашептывал ему. "Подумай хорошенько... подумай хорошенько..."

Свет в палате Шарлотты Томас был выключен. Дэвид остановился в дверях, глядя сквозь полумрак туда, где стояла кровать. Машина для дренажа желудочно-кишечного тракта, настроенная на прерывистое отсасывание, мягко урча остановилась, потом уверенно заработала дальше. Пузырьки кислорода закипали в стеклянном сосуде, укрепленном на стене. Он стоял и решал, стоит ли прерывать ее сон, чтобы снять показания, которые в лучшем случае будут без изменения. Наконец, он пересек комнату и включил лампу дневного света над кроватью.

Шарлотта лежала на спине с умиротворенной улыбкой на лице. Прошло несколько секунд, прежде чем Дэвид сообразил, что она не дышит.

Инстинктивно его рука метнулась к ее шее в поиске пульсации сонной артерии. Кажется, пульс прощупывается... Но нет, это только учащенно бьется его собственное сердце в кончиках пальцев. Сжав кулаки вместе, он сильно ударил в середину грудной клетки Шарлотты. Затем Дэвид принялся делать искусственное дыхание изо рта в рот, быстро и сильно нажимая на грудину. Но снова нащупав сонную артерию, он убедился, что все напрасно.

Он бросился к двери и по опустевшему коридору разнесся его громкий голос.

– Правило девяносто девять! – После чего он вернулся к кровати и еще раз попытался вернуть ей дыхание.

Через тридцать секунд, показавшихся ему вечностью, в палату влетела Уинни Эджерли, толкая перед собой тележку экстренной помощи. Одновременно по всем этажам разнеслось по динамикам:

– Правило девяноста девять, Юг-4, четыре-двенадцать... Правило девяносто девять, Юг-4, четыре-двенадцать... Правило девяносто девять...

Через минуту палата 412 наполнилась людьми и машинами. Эджерли ввела короткий воздуховод в рот Шарлотты и принялась с помощью дыхательного мешка оживлять ее. В это время Дэвид продолжал сдавливать ее сердце. Вбежала санитарка и робко остановилась у одной из машин, ожидая, когда ей скажут, что делать. Появились еще две сестры, за ними Кристина с электрокардиографом. Провода машины были быстро подсоединены к ее запястьям и щиколоткам.

Через три минуты появился стажер, за ним второй и, наконец, анестезиолог, огромный, восточного типа мужчина, который представился как доктор Ким. Он сменил Эджерли у изголовья кровати и посмотрел на Дэвида, который поручил массаж груди одному из резидентов, а сам бросился к кардиографу.

– Тубаж? – спросил доктор Ким, и Дэвид молча кивнул.

В палате появились специалисты по ингаляции и лаборанты: ни на кого не обращая внимания, Ким принялся за дело. Он взял стальной ларингоскоп и вставил его лезвие, загнутое под прямым углом, глубоко в горло Шарлотты, приподняв корень ее языка и обнажив тонкие и серповидные голосовые связки.

– Дайте трубку 7 и 5, – обратился он к сестре, ассистировавшей ему. Прозрачная пластиковая трубка диаметром три четверти дюйма была снабжена на конце пластиковой грушей, из которой был откачен воздух. Умело гигант просунул ее между голосовыми связками Шарлотты в трахею. Затем он использовал шприц для накачивания груши, закрыв область вокруг трубки от утечек воздуха. После этого он прикрепил черный дыхательный мешок к наружному концу трубки, подключил кислород к мешку и принялся подавать его в легкие Шарлотты со скоростью тридцать тактов в минуту.

Кристина стояла рядом с Дэвидом и следила за тем, как он пытается центрировать стрелку на кардиографе. Ее глаза неотрывно следили, как перо самописца ходит вверх и вниз. Появился ритм... определенный, регулярный ритм. О, мой Бог, он оживляет ее! Она едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Единственная возможность, которую она не учла, и вот теперь это происходит на ее глазах. С каждым новым ударом сердца ужасная картина представала перед Кристиной. Шарлотта, прикованная к дыхательному аппарату. Новые трубки. Один нескончаемый день будет сменяться другим, заставляя ее постоянно думать, а проснется ли мозг женщины, лишенный кислорода. Что она наделала!

Тонко разлинованная бумага извергалась из машины, наподобие лавы, образуя бесформенную кучу у ног Дэвида. Ритмическое биение продолжалось.

– Погоди! – крикнул Дэвид стажеру, чтобы он прекратил сжимать грудную клетку, желая получше прочитать показание машины.

Мгновенно пульсирующие скачки стрелки исчезли, уступив место мелкому биению сердца. Ее дрожание было искусственным – ответом на усилия стажера.

Кристина неправильно истолковала работу кардиографа. Она чуть было не лишилась чувств.

– Ее ритм похож на едва заметную фибрилляцию. Пожалуйста, продолжайте массаж, – голос Дэвида был тверд, но спокоен. Кристина почувствовала, что к ней возвращается самообладание. – Кристина, пожалуйста, приготовься. Даем четыреста джоулей.

Приказание дошло до нее медленно. Слишком медленно.

– Мисс Билл! – заорал Дэвид.

– О, да, доктор, сейчас! – Кристина бросилась к дефибриллятору. Все смотрят на нее? У нее не хватило мужества поднять голову. Повернув ручку на машине на отметку 400, она выдавила из шприца электродную пасту на два стальных контакта и подала их Дэвиду.

Дэвид показал рукой стажеру, чтобы тот отошел в сторону. Затем он быстро прижал одну пластину к левой груди Шарлотты, а другую на расстоянии шести дюймов под левой подмышкой.

– Всем отойти к кровати! – приказал он. – Готово? Включаю!

Он нажал на красную кнопку, расположенную на одном из контактов. Раздался глухой взрыв, когда сильный импульс энергии устремился в тело Шарлотты. Ее руки как у марионетки взлетели вверх, чтобы потом безжизненно упасть вниз. Ее тело выгнулось, застыло на миг и обмякло.

Стажер возобновил свою работу, но вскоре движением головы дал понять студенту-медику, стоявшему рядом, что он устал. Периодически меняясь, они продолжали массаж.

В следующую секунду Дэвид приказал провести внутривенные вливания. Бикарбонат для противодействия возрастающему количеству молочной кислоты в крови и тканях, адреналин для стимулирования сердечной деятельности, даже глюкозу, предполагая, что содержание сахара по какой-то причине может упасть слишком низко. Все напрасно. Новая инъекция адреналина с двумя высокоразрядными шоками. Опять никакого положительного эффекта. На кардиограмме появилась одна сплошная прямая линия. Даже мелкая фибрилляция пропала. Стажер снова сменил студента – ничего. У изголовья кровати гороподобный анестезиолог стоял неумолимо, сжимая баллон, который казался не больше мягкого черного мячика в его огромной ладони.

– Введите ампулу адреналина в сердечную иглу, пожалуйста, – попросил Дэвид. Хотя инъекция через подключичную внутривенную линию должна проникнуть в сердце, но ее острие могло уйти в сторону. Он приложил руку к левому боку грудины Шарлотты и с помощью пальцев отсчитал четыре межреберных промежутка. Держа ампулу с адреналином в другой руке, он погрузил четырехдюймовую иглу с ним прямо в грудь Шарлотты. Почти сразу же темная густая кровь брызнула в ампулу. Прямое попадание. Игла засела где-то в сердце. Стоя за его спиной, Кристина затаила дыхание и отвела глаза в сторону.

Дэвид ввел адреналин. Стрелка кардиографа бешено заметалась, а с ней и его сердце. Затем он заметил, что студент раскачивается взад и вперед, механически массируя левую руку Шарлотты. Дэвид движением руки показал, чтобы он отошел от кровати. В то же мгновение кривая на аппарате вытянулась в сплошную прямую.

Кристина почувствовала, как напряжение в комнате стало спадать. Она уставилась в пол. Все было кончено.

Дэвид взглянул на анестезиолога и пожал плечами, как бы говоря: "Есть какие-нибудь идеи"?

Доктор Ким спокойно выдержал его взгляд и спросил:

– Будешь вскрывать клетку?

Дэвид немного подумал и на всякий случай спросил, хотя знал, каким будет ответ. – Как ее зрачки?

– Фиксированы и расширены, – ответил Ким.

Дэвид уставился в угол комнаты, закрыл крепко глаза и снова их открыл. Наконец он протянул руку и выключил кардиограф. – Все. Спасибо всем, – только и мог сказать он.

Комната начала пустеть. Оставшись один, Дэвид еще долго глядел на безжизненное тело Шарлотты. Несмотря на трубки, синие пятна и электрические ожоги на груди, от этой женщины веяло чем-то умиротворенным и прекрасным.