– О, восемь... десять... двенадцать. Трудно точно сказать, так как, сама понимаешь, некоторых вряд ли назовешь людьми.

– Сделай мне, пожалуйста, одолжение, – взмолилась Кристина. – Достань немного "травки" и твое енотовое пальто, а потом посмотри, нельзя ли провести меня под видом твоего любимого ирландского волкодава. Мне безумно хочется в кровать.

– О, кровать, – томительно проговорила Лайза, прислонясь к стене. – Скоро французское шабли и отличная колумбийская "травка" всех приведет в кровать. Остается единственный вопрос: кто с кем завалится в постель. Уж если мы заговорили на эту тему...

– Лайза, он там?

– Еще бы! Это его "травка", сама знаешь.

Кристина поморщилась. От Джерри Кроссуэйта невозможно отделаться. Как от сильного насморка. Она покачала головой. – Это моя ошибка, – с театральной скорбью прибавила она. – Моя кардинальная ошибка... я нарушила собственное правило.

– Какое еще правило? – икая после каждого слова, спросила Лайза.

– Никогда не встречайся больше двух раз с мужчиной, у которого машина с именным номерным знаком. – Подруги рассмеялись и обнялись.

Хотя встречи с Джерри продолжали доставлять ей радость, они становились все реже и реже. С того самого дня, когда он в одностороннем порядке провозгласил, что они "созданы друг для друга", Джерри развернул безудержную кампанию по превращению Кристины "в жену самого молодого старшего сотрудника бостонского банка за всю его историю". Неделями он бомбардировал ее цветами, подарками и телефонными звонками. К большой досаде Кристины Лайза с Кэрлол настолько поддались его романтическим ухаживаниям, что подорвали ее силы противостоять настырном ухажеру.

– Крисси, когда ты перестанешь жаловаться, – упрекнула ее Лайза. – Я хочу сказать, что тебе за тридцать, а он приятный мужчина с роскошной машиной. Чего еще желать девушке?

Кристина не была полностью уверена, что она ее поддразнивает. – Лайза, он ужасно примитивен.

– Знаешь, детка, я бы не вышвырнула его из кровати, – прибавила Лайза.

– Будь неподалеку, Хеллер; у тебя может появиться шанс, если ты это имеешь в виду. – Кристина, едва не задев ее, вошла в большую комнату.

Джерри Кроссуэйт поставил свой бокал на стол и попытался было по частям подняться с дивана, чтобы приветствовать ее. Кристина беззаботно ему улыбнулась и махнула рукой, чтобы он оставался на месте. В комнате было человек двенадцать, и почти все находились еще в худшем состоянии, чем Джерри.

– Скоты, – процедила Кристина, одновременно улыбаясь Кэрол и Лайзе которая была поглощена собственным творением – игрой в слова для наркоманов. В новом варианте игры, в которую играли только после принятия марихуаны, любое слово, действительное или выдуманное, засчитывалось только в том случае, если играющие давали ему удовлетворительное определение.

– Эй, Крисси, – окликнула ее Кэрол, – ты здесь одна в здравом уме. Рассуди нас. Может ли слово ЗОЛТ быть существительным, обозначающим декоративное украшение из мертвых саламандр, или не может?

– Еще как может, – сказала Кристина, обнимая подругу за плечи. Ни одна из женщин, с которыми она делила квартиру, не курила регулярно марихуану, но время от времени вечеринки возникали сами по себе, хотя не так чтобы уж слишком часто, и порой сигарета с дурманом шла по кругу. Несмотря на кажущуюся инертность собравшихся, комната была напоена скрытой живительной силой, которую Кристина ощущала всякий раз, когда находилась среди своих подруг и их знакомых. Пусть эта теплая компания послужит тоником, который снимет напряжение ее тяжелого дня. Даже если это и означает встречу с Джерри Кроссуэйтом.

– Кстати, – продолжала Кэрол, – тебе недавно звонили. Какая-то женщина. Она сказала, что перезвонит. Других звонков не было.

– Старая? Молодая? – беспокойно спросила Кристина.

– Да, – неопределенно кивнула Кэрол, допивая вино и что-то записывая на клочке бумаги.

Кроссуэйту все же удалось благополучно пересечь комнату и подойдя к Кристине сзади, положить руки ей на плечи. Она резко обернулась, словно в нее вонзились крючья, за которые подвешивают мясо.

– Эй, полегче, Кристина, это всего лишь я, – сказал он. Он сбросил свой пиджак от "Брук бразерс" и расстегнул жилет – жест означающий, что он полностью расслаблен. Только мелькающие в глазах красные точки портили впечатление плейбоя, которое он так любил создавать у окружающих:

– Привет, Джерри, – поздоровалась она. – Извини, что я опоздала на вечеринку.

Он обвел рукой комнату и произнес:

– Опоздала? Черт. – Все только тебя и ждут. Лайза сказала, что тебе понравилось ожерелье. Я рад.

Кристина обвела взглядом комнату, отыскивая Лайзу.

– Джерри, я в самом деле хочу, чтобы ты перестал присылать мне подарки. Я... я не в праве получать их.

– Но Лайза сказала...

– Джерри, – остановила она его, стараясь не повышать голоса, – я знаю, что тебе сказала Лайза, а также Кэрол. Но они – не я. Послушай, ты действительно милый. Они к тебе очень хорошо относятся, так же, как и я. Но мне очень неловко из-за подарков, которые ты присылаешь, и из-за тех надежд, которые ты питаешь в отношении меня.

– Например? – спросил Кроссуэйт, и в его голосе зазвенел металл.

Она прикусила губу и решила, что лучше не ввязываться в перепалку.

– Слушай, давай забудем об этом. Обо всем можно будет поговорить как-нибудь в другой раз, когда нам никто не будет мешать, включая вино.

– Нет, Крис, а я хочу говорить сейчас, – Кроссуэйта уже нельзя было остановить. – Я не знаю, какую игру ты затеяла, но дело зашло так далеко, что наши отношения стали для меня очень важны. Я не шучу. В довершение всего ни с того ни с сего ты сделалась фригидной. – Его повышенный тон вывел из состояния забытья даже самых сонных. Все начали удивленно переглядываться, а Кэрол с Лайзой поспешили на помощь подруге. – Я вот что хочу сказать, – закусил удила молодой банкир, – ты никогда не была кошкой в кровати, но по крайней мере ты была там. А теперь это какая-то снежная баба. Мне нужны объяснения! – Комната замерла.

Кристина сделала шаг назад и, крепко сжав кулаки, уперлась ими в бока.

Напряженную тишину разорвал телефонный звонок.

Кэрол бросилась в кухню и крикнула оттуда.

– Крисси, это тебя. Та женщина, которая звонила раньше.

Кристина разжала кулаки и опустила руки, смерив уничтожающим взглядом Кроссуэйта.

На кухне было трое. Одним движением бровей Кристина прогнала их в гостиную и взяла трубку.

– Это Кристина Билл, – сказала она несколько резко.

– Кристина, я Эвелин из регионального контрольного комитета. Наш разговор никто не прервет?

– Никто, – ответила Кристина, усаживаясь на высокий стул из сахарного клена, который она откопала на толкучке в Глоучестере и потом отреставрировала.

– "Союз ради жизни" высоко оценивает твое отношение к делу и твой профессионализм, – торжественно прозвучал голос женщины. – Твое предложение в отношении миссис Шарлотты Томас утверждено.

В тихой кухне Кристину охватила дрожь, которая усиливалась с каждым новым словом женщины, падавшим как капля воды на твердую высохшую землю.

– Избранный метод, – продолжала женщина, – сернокислый морфин, который необходимо завтра вечером во время твоей смены ввести внутрь вены в подходящее время. Ампулу с морфином и шприц ты найдешь утром под передним сиденьем своей машины. Пожалуйста, оставь открытой на ночь переднюю дверь. После того, как упаковка окажется на месте, мы закроем дверь. – Мы просим, чтобы средство вводилось быстро и за один раз. В палате после инъекции оставаться не следует. Пожалуйста, избавься от ампулы и шприца безопасным и надежным образом. В соответствии с нашей методикой после окончания твоей смены запиши отчет о проделанной работе на автоответчик. Мы все надеемся и верим, что наступит день, когда о нашей работе станет известно широкой общественности. В настоящее время сообщения, подобные твоему, – а это уже огромный труд, которым в течение сорока лет занимаются медицинские сестры по всей стране, – будет оценен по достоинству. При передаче отчета тебе нет надобности повторять историю болезни пациента. Есть вопросы?

– Нет, – тихо ответила Кристина, побелевшими пальцами сжимая трубку. – Никаких вопросов.

– Прекрасно, – ответили на том конце провода. – Мисс Билл, вы можете гордиться своей преданностью принципам и вашей профессии. Спокойной ночи.

– Спасибо. Спокойной ночи, – попрощалась Кристина, но ответом ей были протяжные телефонные гудки.

Бросив взгляд на закрытую дверь общей комнаты, Кристина надела зеленый кардиган Лайзы, висевший на спинке стула, и неслышно выскользнула через заднюю дверь квартиры.

Ночное небо было бездонным. Кристина поежилась от холодного осеннего воздуха и поплотнее укуталась в джемпер. На соседней улице свернула за угол машина. Когда смолк шум двигателя, повисла глубокая ночная тишина, она взглянула на звезды – бесчисленные мириады звезд – и каждая является матерью множества миров. Среди них она песчинка... миг... но решение, которое она приняла, казалось огромным. Ей сдавило грудь и затруднило дыхание, так что больно было даже глотнуть. Паника, неуверенность и глубокое чувство одиночества сковали ее словно тисками, когда она шла к машине, чтобы открыть боковую дверь.

Кристина обошла опустевший квартал раз, потом другой. Села на низкую каменную стену напротив своего дома, дожидаясь, когда уйдет последний гость и погаснут огни. Наконец она посмотрела на небо, усыпанное алмазами, вздохнула и направилась домой. В гостиной остались стоять недопитые бокалы да слабо горел единственный светильник, предусмотрительно оставленный подругами.

Кристина нажала на выключатель. Она успела раздеться, когда шла в свою комнату. Стоя у бюро, она вынула шпильку и распустила свои длинные рыжеватые волосы, встряхнула головой и принялась неторопливыми движениями расчесывать их гребенкой, отсчитывая каждое движение.

"Когда тебе важно что-то знать...", не выходили у нее из головы слова Шарлотты, пока она шла к кровати.

И только отвернув покрывало, она заметила на подушке конверт.

Она прочитала записку, лежавшую внутри, вся сжалась, потом скомкала ее в бумажный шарик и швырнула на пол.

"Кристина,– говорилось в записке, – я ухожу. Если захочешь, позвони, по только в том случае, если у тебя будет что сказать. Джерри".

Глава VIII

Дэвид начал свой первый день исполняющего обязанности Уолласа Хатнера, приняв марш Берлиоза за мендельсоновский, зато потом правильно угадал, что погода переменится.

Воздух был сухой и прохладный, поэтому он особенно не стал нагружать себя во время пробежки вдоль реки. На востоке анемичное солнце постепенно проигрывало битву за утро наступающей армии из тяжелых темных туч, среди которых сверкали сияющие проблески света. День начался под стать его настроению: трудный вечерний обход с Хатнером оставил у него смутное ощущение дискомфорта – то ли от того, что спал урывками, то ли от того, что плохо пробежался.

Он планировал совершить утренний обход в том же порядке, в котором они проводили его с Хатнером накануне вечером, но попав в больницу, не утерпел и первым делом захотел узнать, как новая схема лечения сказывается на Энтоне Мерчадо.

Бронзовое обветренное лицо рыбака расползлось в широкой улыбке, едва Дэвид показался в дверях. От одной этой улыбки вся утренняя хандра Дэвида моментально испарилась.

– Порядок, доктор! – пророкотал Мерчадо с неменьшей гордостью, чем мать, которая только что разродилась. – Этим утром. Отличная твердая лепешка... как в проруби. Доктор, у меня не хватает слов благодарности. А то я уже было подумал, что меня будет вечно нести.

– Ну, ну, не будем слишком радоваться, мистер Мерчадо, – сказал Дэвид, едва сдерживаясь. – Вы определенно сегодня лучше, чем вчера, но я не думаю, что понос прекратился совсем. Скорее всего, на время.

– Меня уже меньше трясет, а судорога почти пропала, – добавил Мерчадо, когда Дэвид принялся ощупывать его живот.

– Так, хорошо, – заключил Дэвид после того, как с минуту слушал его стетоскопом. – Но по-прежнему никакой твердой пищи. Одни жидкости в небольшом количестве и несколько дней новых антибиотиков и внутривенных вливаний. Можете передать своей семье, что у нас вы пробудете с неделю, если дела пойдут на лад.

– Вы продолжите наблюдение за мной, когда я выпишусь? – спросил он.

– Нет, только два-три дня, пока не вернется доктор Хатнер. Вам повезло, что вы попали к нему в руки, мистер Мерчадо. Он один из самых лучших хирургов, которых я когда-либо видел.

– Возможно... возможно, – Мерчадо хитро улыбнулся, давая понять, что он не настроен распространяться на эту тему. – Но вы все равно оставите мне вашу визитную карточку. У меня масса родственников, которые начнут обивать порог вашего дома ради того, чтобы им сделали такую же операцию. Даже если у них все в порядке со здоровьем.

Дэвид для приличия усмехнулся и, выйдя из палаты, взглянул на список пациентов, которых ему предстояло обойти. Регистрационная карточка, на которой он печатал их фамилии, была заполнена с обеих сторон. Дэвиду хотелось петь от радости. В течение многих лет он не смел даже думать о такой загрузке. Пройдя коридор, он радостно вскрикнул и вприпрыжку проскочил дверь, ведущую на лестничную площадку. За его спиной две полные, с аристократическими замашками медсестры проследили за этим проявлением мальчишества, затем обменялись осуждающими взглядами и, хмыкнув, важно удалились.

Давно Дэвид не испытывал такого пьянящего чувства от работы в больнице. Даже Шарлотта Томас изобразила некое подобие улыбки; впрочем, это впечатление создал яркий свет в комнате. Кровать, на которой она лежала, была поднята на сорок пять градусов, и санитарка с ложечки давала ей кусочки льда. Так и сяк Дэвид пытался определить, как она себя чувствует, но она в ответ только слабо улыбалась и кивала. Он исследовал ее брюшную полость, внутренне содрогнувшись от полного отсутствия звуков в кишечнике. Пока что причин для паники нет, но каждый день "молчания" в животе приближал повторную операцию. У него мелькнула мысль, что пожалуй, надо перестать давать кубики льда, но, взглянув на прощание на Шарлотту, Дэвид решил оставить все как есть.

На посту медсестер он подробно расписал течение болезни у Шарлотты, указал меры, которые могли бы помочь улучшить ситуацию. Когда он кончил писать, был почти час дня. Оставалось двадцать минут на кофе с бутербродом до того, как он обязан появиться в своем офисе. Пять с половиной часов пролетели совсем незаметно. Он попытался припомнить, когда испытывал нечто подобное. Кажется это было лет восемь назад. И ничего похожего после аварии, подумал он с горечью.

Даже дневные часы приема в офисе, всегда тянувшиеся так медленно, сегодня пролетели незаметно из-за частых звонков сестер, уточнявших то или иное распоряжение или возникшую проблему.

Ровно в пять, когда дверь за последним пациентом закрылась, сестра, работающая у Дэвида, миссис Холиган, прокричала из приемной.

– Доктор Шелтон, вам звонят от доктора Армстронг. Сейчас ее секретарша соединит.

– Отлично, – откликнулся из кабинета Дэвид. Было приятно, что Холиган разделяет его радость, пусть даже дежурство выдалось таким напряженным.

– Я пошла, доктор, а то мне еще надо приготовить мясо. Всего хорошего.

– Спокойной ночи, Холиган.

Минуту спустя в трубке раздался голос Маргарет Армстронг. Как первая женщина во главе хирургического отделения, она пользовалась в своей сфере такой же репутацией, что Уоллас Хатнер в своей. Из всего медицинского персонала больницы сердечнее всего относилась к Дэвиду, особенно помогая ему в первый год. Хотя она направляла своих пациентов исключительно к хирургам-кардиологам, а в отдельных случаях к Хатнеру, но время от времени отсылала больного к Дэвиду, всякий раз не забывая благодарить его в записке за исключительно качественную работу.

– Дэвид? Как идут дела? – спросила она.

– Занят по горло, но наслаждаюсь каждой минутой, доктор Армстронг. – Возможно, из-за ее царственной осанки и аристократического вида, а, возможно, из-за разницы в годах, которая достигала почти двадцати лет, Дэвиду ни разу не пришло в голову назвать Маргарет Армстронг по имени. Да она и сама не способствовала этому.

– Собственно говоря. – продолжала Армстронг, – я звоню, чтобы затруднить тебе жизнь. По правде говоря, я сначала позвонила в офис Уолли Хатнера, потом с большой радостью узнала, что ты замещаешь его.

– Спасибо. Выкладывайте.

– Дело касается одного старого джентльмена по имени Баттеруорт – Олдоса Баттеруорта, если говорить точнее. Ему семьдесят семь, но он резв, как щенок. Неделю назад ему прооперировали малую венечную артерию, и все было прекрасно, но последнее время он начал жаловаться на боли в правой ноге. От паха и ниже у него пропала пульсация.

– Эмбол? – спросил Дэвид скорее из вежливости, нежели из неуверенности в диагнозе.

– Я бы тоже хотела так думать, Дэвид. Нога уже сильно побледнела. Ты в настроении помочь нам удалить тромб?

– Буду только рад, – просил Дэвид. – Вы объяснили ему, на какой риск он идет?

– Да, но не мешает, если бы ты еще раз указал ему на это. Дэвид, меня немного пугает общая анестезия. Ты не считаешь, что можно...

Дэвид пришел в такое возбуждение от того, что может свой первый день закончить чем-то значительным, что фактически оборвал ее на полуслове.

... – перейти на местную? Конечно, можно. Только так.

– Я знала, что на тебя можно положиться, – сказала Армстронг. – Я должна была проконсультироваться с тобой. Олдос мой старый друг и пациент. Слушай, через час начинается заседание исполнительного комитета, и я как глава отделения этого сумасшедшего дома обязана там присутствовать. Не могли бы мы вечером где-нибудь пересечься?

– Разумеется, могли бы. Перед уходом я должен посмотреть кое-кого из своих больных. Как насчет Юга-4? У меня там лежит женщина, совершенно парализованная. Может, у вас возникнут какие-нибудь идеи по этому поводу?

– Буду рада помочь. В восемь?

– В восемь, – повторил Дэвид.

Тщательно вымыв руки и осторожно выставив их перед собой, Дэвид спиной вошел в операционную № 10, затем надел операционный халат и начал готовиться к тому, чтобы дирижировать оркестром, исполняющим его же собственную симфонию. Олдос Баттеруорт, такой беспомощный и хрупкий, лежал на узком операционном столе.

Дэвид приказал правую стопу Баттеруорта поместить в прозрачный пластиковый мешок, чтобы исключить инфекцию в ходе операции. Стопа была цвета белого мрамора.

Используя небольшие инъекции, он обезболил верхнюю часть правой ноги больного. Ввиду отсутствия пульса он решил, что бедренная артерия должна проходить приблизительно в дюйме от надреза. Неправильный расчет, и он столкнется с такой трудной операцией, где единственным решением окажется второй надрез. Сосредоточься, приказал он себе. Сконцентрируй всю свою волю. Скрытые за маской уголки его губ приподнялись и на лице заиграла тонкая улыбка знающего себе цену человечка. Он был готов.

– Скальпель, пожалуйста, – сказал Дэвид, беря из рук хирургической сестры инструмент. Он замер, закрыл глаза, затем сделал глубокий вдох, чувствуя каждой клеточкой своего тела ответственность момента. Открыв глаза, он оглядел стоящих рядом людей, которые застыли в немых позах в ожидании его приказаний. Слегка кивнув анестезиологу и бросив последний взгляд на обескровленную ногу Баттеруорта, он сделал надрез. Туго натянутая кожа раздвинулась, сразу же обнажив бедренную артерию. – Попал в "десятку", – прошептал Дэвид.

В течение нескольких минут артерия, твердая и тяжелая от тромба, была изолирована двумя тонкими полосками лейкопластыря, расположенными на расстоянии двух дюймов друг от друга. Осторожно он ввел длинную тонкую трубку с откачивающим баллоном внутрь артерии в направлении стопы. Определив, что наконечник трубки находится в требуемом положении, он накачал баллон и также осторожно вывел трубку обратно через надрез. Два фута вязкой темной жидкости ударили из трубки прежде, чем Дэвид успел освободить баллон. Он повторил процедуру в противоположном направлении и удалил сгусток крови, который привел к закупорке вен. Последовало промывание с помощью разжижителя крови, и на этом все было кончено. Он затянул полоски лейкопластыря, чтобы поток крови не хлынул через артерию, затем закрыл надрез в сосуде с помощью ряда мелких швов.

Второй раз за менее чем двадцать минут Дэвид обменялся мгновенным взглядом с каждым участником операции. Затем молча вздохнул, задержал дыхание и отпустил края лент. Сразу же нога Баттеруорта приняла естественный нормальный цвет. Все радостно зашумели. Операция прошла как по маслу. Лучше не придумаешь. Опьяненный успехом, Дэвид громко объявил Баттеруорту, что все обошлось, но тот так и не проснулся ни разу во время операции.

* * *