Наконец-то она обрела покой.

Внезапно начало сказываться напряжение пережитого. Его руки и подмышки похолодели и покрылись потом.

Весь дрожа, Дэвид вышел из палаты 412, чтобы позвонить Уолласу Хатнеру. В глубине души он смутно почувствовал, как на него пахнуло холодом кошмара. Он взглянул на часы, висевшие на стене. Как долго они оживляли ее? Минут сорок пять? Час? Черт возьми, какая разница, – пробормотал он, садясь за стол в комнате медсестер, чтобы сделать запись о смерти в карту Шарлотты Томас.

– Как я?.. А... в норме. Спасибо, – ответил Дэвид, кладя подбородок на стол и разглядывая чашку, оказавшуюся прямо перед его носом. – Спасибо за кофе.

– Мне очень жаль, что она не оправдала ваших ожиданий, – произнесла Кристина.

Дэвид продолжал глядеть на чашку, как бы ища ответ на какую-то космическую тайну.

– Калий! – вдруг воскликнул он.

Кристина, которая хотела было выйти, избавиться от этого напряженного молчания, вернулась к нему. – Что калий?

Он поднял голову и сказал:

– Что-то здесь не так, Кристина. То есть что-то неестественное. Может, я ошибаюсь, но я не могу припомнить ни одной остановки сердца, где хотя бы на короткое время оно ни ожило бы... даже когда прошло значительно больше времени между остановкой и правилом девяносто девять. Проклятье! Жаль, что у меня не было времени измерить ее уровень калия. Калий, кальций... не знаю, что, но я убежден, где-то произошел отказ.

– А сейчас разве нельзя измерить уровень калия? – спросила Кристина.

– Можно, конечно, но мало толку. Во время реанимирования и после смерти калий выбрасывается в кровяную систему из тканей, поэтому уровни обычно в любом случае бывают высокими. – От злости он сжал кулаки.

– А из-за чего уровень калия может резко измениться? – дрожащим голосом продолжала Кристина.

– По разным причинам, – ответил Дэвид, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы заметить ее состояние. – Внезапно забарахлили почки... тромб в крови... даже неправильно прописанное лекарство. Должно быть, я где-то ошибся. Впрочем, это уже не имеет значения. Мертвый человек он и есть мертвый, – заключил он и заметил, что его слова причиняют ей боль. – Извини, я не хотел тебя обидеть. Боюсь, что приятная перспектива разговора с доктором Хатнером, находящимся в Кейп-Коде, выбила меня из колеи. Я не думаю, что он придет в восторг, если узнает эту новость, вернувшись домой. Послушай, может быть, как-нибудь мы сядем и поговорим о миссис Томас. Хорошо?

– Может быть... как-нибудь, – отвернувшись в сторону, чуть слышно проговорила Кристина.

* * *

Отыскав в записной книжке номер телефона, оставленный Хатнером, Дэвид после непродолжительного препирательства с телефонисткой дозвонился до него. "Алло" Хатнера не оставляло никаких сомнений, что он спал.

– Господи, помоги, – проговорил Дэвид, воздевая глаза к небу. – Доктор Хатнер, это Дэвид Шелтон – прокричал он в трубку.

– Да, в чем дело, Дэвид? – почти с раздражением спросил Хатнер.

Только теперь Дэвид сообразил, что надо было переждать и позвонить завтра. – В Шарлотте, доктор Хатнер, Шарлотте Томас. – Он почувствовал себя так, словно его язык быстро распух и достиг размеров грейпфрута.

– Ну и что с ней?

– Полтора часа назад было установлено, что ее пульс остановился. Мы пытались оживить ее... по полной программе... работали не покладая рук – все напрасно. Она мертва, доктор Хатнер.

– Что значит работали по полной программе? Черт возьми, что у вас там произошло? Я обследовал ее этим утром, и ее состояние оставалось достаточно стабильным.

Дэвид не предполагал, что разговор с Хатнером будет легким, но к такому повороту событий он оказался не готов. Его язык перешел стадию грейпфрута и увеличился до размеров арбуза.

– Я... я не знаю, что произошло, – проговорил он. – Может, все дело в гиперкалемии. Кардиограмма показала короткий период мелкой фибрилляции, затем ничего. Сплошная прямая. Мы сделали все возможное. Результат тот же.

– Гиперкалемия? – в голосе Хатнера прозвучало больше удивления, чем гнева. – В прошлом у нее никогда не было проблем с содержанием калия.

– Вы хотите, чтобы я позвонил мистеру Томасу? – наконец спросил Дэвид.

– Нет, предоставьте это мне. Он все равно ждет моего звонка, – задумчиво протянул Хатнер, но тут же снова перешел на резкий тон. – Для меня ты можешь сделать вот что – свяжись с Ахмедом Хадави, старшим паталогоанатомом. Передай ему, что утром будет вскрытие трупа этой женщины. Я хочу знать точно, что же произошло. Если почему-то Томас не согласится, я сам сообщу Хадави, что все отменяется. Передай также ему, что мы будем в секционном зале завтра утром ровно в восемь с письменным разрешением Питера Томаса. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Дэвид, но Хатнер уже повесил трубку. Он положил трубку на рычаг и в сердцах добавил: – Проклятье!

Пост медицинских сестер был пуст, если не считать Дэвида и секретарши отделения, которая предпринимала отчаянные усилия, чтобы не замечать его. Закрыв глаза, он сел, растирая пальцами виски и пытаясь избавиться от неприятных эмоций, бушевавших в душе. Огорчение? Конечно, это и понятно. Депрессия? Пожалуй, что да. Только что он потерял больного. Одиночество? Черт возьми, как не хватает Лорен!

Но что-то еще не давало покоя. Нечто, покрытое туманной дымкой и расплывчатое. Такое, на чем нельзя было сконцентрироваться. Это нечто было связано с другим чувством. Прошло несколько минут, и Дэвид начал догадываться, что его беспокоит. В основе всех его реакций, всех его эмоций лежит неопределенное чувство страха. Дрожа и не совсем отдавая себе отчет в том, что он делает, Дэвид набрал номер Лорен и бросил трубку только после десятого гудка. Несмотря на то, что в больнице у него оставались еще кое-какие дела, Дэвид ощутил настоятельную необходимость уйти отсюда. Позвоню Хадави из дома, решил он.

* * *

Кристина, прислонившись к дверному косяку, ждала, когда Дэвид уйдет. Она ничуть не сомневалась в справедливости того, что сделала, но вместе с тем у нее остался неприятный осадок от содеянного.

Позднее, оторвавшись от составления отчета, она направилась по безлюдному коридору к телефону-автомату. Номер, который она набрала, отличался от того, каким она воспользовалась днем раньше. Неужели прошел только один день?.. Но на этот раз ей никто не ответил. Раздался щелчок и протяжный сигнал.

– Это Кристина Билл из Бостонской больницы, – размеренно произнесла она. – Руководствуясь состраданием и инструкциями "Союза ради жизни", второго октября я помогла прекратить мучения безнадежно больной Шарлотты Томас, введя ей сернокислый морфин. Затягивание необоснованных страданий для человека презренное дело, с которым необходимо всячески бороться. Достойная жизнь человека и достойная смерть человека должны быть сохранены во что бы то ни стало. Конец сообщения.

Она повесила трубку, затем, повинуясь неодолимому желанию, снова подняла трубку и набрала номер телефона Джерри Кроссуэйта.

При звуке его голоса у нее пропало всякое желание.

– Алло, – спросил он. – Алло... Алло?

Ничего не говоря, Кристина осторожно положила трубку.

В тени противоположного конца коридора Джанет Поулос наблюдала за тем, как Кристина отложила составление отчета и направилась к телефону, чтобы доложить о состоянии Шарлотты Томас. В этом она ничуть не сомневалась.

– Поговори с ней о Саде, – неоднократно советовала Георгина. – Осторожно, но обязательно поговори.

Джанет возражала ей, считая, что Билл совсем недавно в "Союзе" и еще не готова к вступлению в Сад, однако, Георгина продолжала настаивать.

– Ты только вспомни, – говорила она, – что стало с тобой, когда три года назад я решила, что ты не готова. Если я не ошибаюсь, ты подумывала о самоубийстве, не позвони я тебе в тот вечер.

Фактически в тот вечер Джанет мало что соображала. Приняв к тому времени сотню снотворных таблеток, она лежала на кровати. Отвращение к себе и глубокое чувство бессилия подтолкнули ее к краю пропасти.

Годами она жила ненавистью. Ненавистью к врачам вообще и к одному в частности. Она вступила в "Союз", чтобы, используя эту организацию, поставить на место отдельных докторов медицины. Где необходимо, она даже подтасовывала данные для получения утверждений и рекомендаций регионального контрольного комитета в отношении пациентов.

Однако после шести лет, когда ей удалось представить комитету более двух десятков больных, та скудная финансовая поддержка, которую она время от времени получала за выполненную работу, прекратилась.

Но в один прекрасный день все изменил лишь единственный телефонный звонок. Каким-то образом Георгина пронюхала о фальсифицированных отчетах и рентгеновских снимках, а также о ненависти Джанет к врачам и их власти... выведала все детали ее жизни, но к тому времени ей было на все и на всех наплевать.

Целый год после того как она попала в Сад, Георгина постепенно вводила ее в курс всего происходящего. Приблизительно раз в месяц она называла ей фамилию больного в северо-восточном крыле, который был утвержден Союзом для эвтаназии. Джанет поручалось организовать встречу с убитой горем семьей этого больного и предложить милосердную смерть дорогого им человека в обмен на значительное вознаграждение. Достигнутая договоренность затем выполнялась ничего не подозревающей сестрой "Союза", которая первоначально представляла кандидатуру того или иного больного.

Это было замечательное, доходное занятие, и Сад открывал неограниченные возможности для Гиацинты. Внутри Бостонской больницы распустились и другие цветы. Одна из них, Лилия, была пересажена из рядов "Союза" самой Джанет. Вскоре обе женщины получили новые обязанности, главным образом в области, которую Георгина описала как "прямой контакт с больными". Они больше не занимались делами "Союза" – эвтаназия сделалась не их профилем; новые возможности во всех смыслах оказались более стоящими. В их число и попали Джон Чепмен с Карлом Перри.

Заметив, что Кристина кончила говорить, Джанет двинулась к ней. Георгина тонко рассчитала, что после "работы" с такой необычной больной, как Шарлотта Томас, Билл могла "созреть". Гиацинта, однако, сильно сомневалась. Она переговорит с этой женщиной, но только в том случае, пока не рассеются ее собственные подозрения. Билл должна еще наполучать нагоняев от врачей, которые сами по себе в своем всевластии часто представляют смертельное оружие. Ей еще нужно насмотреться на разные жестокие случаи, имеющие отношение к "Союзу".

После этого она, может быть, и созреет.

Кристина заметила приближающуюся Джанет и осталась стоять на месте.

– Сделала? – торжественно спросила Джанет. Кристина только кивнула головой. – Поговорим немного? – еще один кивок. Молча они прошли в комнату для отдыха медсестер, и Кристина тяжело опустилась на диван, а Джанет села рядом.

– Никогда не бывает легко, правда? – продолжала Джанет, закидывая ногу за ногу, следя за тем, как Кристина смахивает соринку с кофейного столика.

– Я в порядке, Джанет. Нет, в самом деле. Я отдаю себе отчет в том, что делаю... что мы делаем. Поверь. Я знаю, как сильно Шарлотта хотела покончить с этим... Рак, разъевший всю ее печень, а доктор Хатнер требовал, чтобы эти трубки постоянно торчали в ней... Все хорошо, – говорила она медленно, но уверенно.

– Ты не услышишь от меня ни слова осуждения, дорогая, – сказала Джанет, пожимая ей руку, чтобы как-то подбодрить. В ответ Кристина тоже дотронулась до ее руки. – Очень плохо, что мы единственные, кому приходится нести всю эту проклятую тяжесть, вот и все. – Кристина молча кивнула и скорбно опустила плечи.

Пожалуй, Георгина права. Джанет все же решила пойти немного дальше.

– Такая ответственность, а что мы имеем? Ничего!

Кристина резко повернулась, сверкнув глазами:

– Джанет! Что это значит – ничего?

"Надо выкручиваться, – подумала Джанет. – Хоть раз, но Георгина ошиблась. Наивное идеалистическое пламя Билл не погасло". С трудом выдержав прямой взгляд Кристины, она сказала. – Это значит, что после стольких лет, после сотен, а сейчас, наверное, тысяч, обращенных в нашу веру, ничего не переменилось в медицинской профессии.

– О! – облегченно выдохнула Кристина.

– Стало быть, до тех пор, пока не произойдут изменения, мы делаем то, что обязаны делать. Так?

– Так.

– Слушай, Кристина. Давай как-нибудь вместе пообедаем. У нас много общего, у тебя и у меня, но в таком месте, как это, не особенно поговоришь по душам. Ты уточни свое расписание, а я проверю свое, и в ближайшие дни можно будет куда-нибудь отправиться нам вдвоем. Согласна?

– Согласна. И, Джанет... спасибо за заботу. Извини, что я зарычала на тебя. День выдался просто отвратительный... вот в чем загвоздка.

– Если ты не будешь рычать на свою сестру, – мило улыбаясь ответила Джанет, – то кто будет? Правильно?

– Правильно.

– Ну, мне надо еще к Шарлотте, – поднялась Джанет, – а то ее муж сказал, что он сегодня не придет.

Звони мне в любое время, когда захочешь.

– Махнув на прощание рукой, она ушла. По крайней мере, Георгина будет знать, что они пыталась. Билл просто не готова. Очень жаль!

* * *

Кристина вернулась вовремя, чтобы закончить свой отчет. Взвинченная, утомленная своей работой в бостонской больнице, она стояла, прислонившись к стене, пока, наконец, не закончилось обсуждение последнего больного, потом первой выскочила из комнаты. Перед ней, ожидая лифта, оказалась Джанет с санитаром. Между ними, на носилках, лежало покрытое простыней тело Шарлотты Томас.

Застывшая на месте Кристина, в голове которой мысли мелькали с калейдоскопической быстротой, следила за тем, как носилки въехали в лифт. И только после того, как двери лифта закрылись, она смогла пошевелиться.

Глава X

Золотые правила медицины, выведенные Фоксом, определяют патологоанатома как «Специалиста, который познает свою профессию, идя напролом к сути проблемы, не оставляя ни одного неперевернутого камня (желчного или почечного)».

Как обычно, при одном воспоминании любого из бессмертных определений Джеральда Фокса, на лице Дэвида невольно появлялась улыбка, несмотря на то, что предстояло присутствовать на неприятной процедуре вскрытия тела Шарлотты Томас.

Он опаздывал уже на десять минут, хотя знал, что ничего серьезного не может произойти за такой короткий промежуток времени; разве что будет подготовлено тело Шарлотты и сделан первый разрез. Хотя наблюдения Фокса обычно оказывались исключительно уместными, Дэвид никогда не предполагал, что его циничная максима в отношении патологоанатома явится настолько точной. Ему припомнилось первое впечатление от столкновения с судебной медициной. Это произошло на лекции, которую читал коронер округа перед тем, как группе второкурсников, включая и Дэвида, предстояло наблюдать первое в их жизни вскрытие мертвого тела.

– Причина смерти, леди и джентльмены, – начал старый врач, – вот что мы, в судебной медицине, призваны установить для наших коллег, занятых в судебных кругах. Фактически никто, кроме Бога, не знает, что заставляет человека умирать. Никто. Единственно, что мы можем определить – это состояние отдельного органа в теле пациента на время его или ее смерти. На основании этого мы можем заключить с достаточной точностью причину прекращения сердечной, мозговой или легочной деятельности – единственно истинные причины смерти.

Например, если пациент умер от огнестрельной раны в сердце, мы можем говорить совершенно определенно, что смерть вызвана остановкой сердца при проникающем ранении собственно в сердечную мышцу. Но что мы скажем о пациенте с такой болезнью, как рак? Мы можем обнаружить канцерогенные ткани в печени, мозге, легких или в других органах, и, конечно, в одном отношении можно утверждать, что рак является причиной смерти. Установление непосредственной причины, однако, почти невозможно. Остановилось ли сердце, поскольку оно было отравлено каким-то неизвестным веществом, выработанным канцерогенными клетками? Или же недостаточность объема жидкости, по причинам, вероятно, не связанным с самим раком, привела к ограничению циркулирования, так что сердце больше не могло функционировать и остановилось?

– Вы должны все это учитывать всякий раз, читая такой диагноз, как "рак", "эмфизема" или "артериосклероз", в качестве причины смерти пациента. Эти болезни могли послужить причиной, приведшей к смерти, но что касается истинной причины смерти... это, мои друзья, остается тайной в подавляющем большинстве случаев...

Тайна. Дэвид в нерешительности остановился перед двумя дверями из матового стекла, на которых буквами из золотой фольги было написано: СЕКЦИОННЫЙ ЗАЛ. Бессонная ночь и хаотичное утро превратили его в злого и раздражительного человека. Перспектива аутопсии Шарлотты только усугубила его отвратительное настроение.

Хатнер был уже внутри. Кейп-Код находится всего в семидесяти милях, и за утро сюда можно добраться без особых проблем. Предпочтет ли он вернуться туда после вскрытия – это другой вопрос. Дэвид дал себе слово, что отправится к ненавистному зубному врачу (а отправляться к нему надо, сколько не тяни), если Хатнер предпочтет остаться в Бостоне и снова взять хирургию в свои руки, но потом подумал о том, чтобы переиграть пари и, по крайней мере, не чувствовать запаха новокаина и не слышать ужасного шума бормашины, если он проиграет в ближайшие два дня. В конце концов он решил, что в случае проигрыша отложит визит к стоматологу, черт его побрал, и мужественно встретит другие, более существенные несчастья.

Резкий запах формалина ударил ему в ноздри, когда он вошел в зал. Это была длинная комната, ярдов в двадцать пять от одного до другого конца. Высокие потолки и чрезмерно яркий флюоресцентный свет частично компенсировали тот факт, что в ней отсутствовали окна. Семь стальных секционных столов, каждый из которых был оснащен шлангом для воды и дренажной системой, располагались на одинаковом расстоянии друг от друга на линолеуме цвета слоновой кости. Кроме шланга, предназначавшегося для очистки органов во время вскрытия тела и последующей промывки стола, каждый пост имел собственную раковину, черную доску и подвесные весы. Большая красная цифра, от 1 до 7, выложенная на полу, являлась единственной отличительной особенностью каждого места. За исключением поста 4.

По обе стороны этого стола располагалось шесть рядов деревянных помостов, идентичных тем, которые используются в гимнастических залах. В определенное время эти помосты заполняют студенты, находящиеся на различных стадиях переживаний и ощущения странного очарования этого места. В другое время на местах для публики появятся группы стажеров в области патологии и хирургии, и каждый вытянет шею, чтобы не упустить ни одного жеста старшего хирурга, производящего вскрытие. Пост № 4 в прямом и переносном смысле был центром секционного зала Бостонской больницы.

Утром 3 октября в 8.15. на постах 1, 4 и 6 кипела работа; тело, покрытое простыней, покоилось на столе поста № 2. Уоллас Хатнер, скрестив руки на груди, стоял у поста № 4. Помосты были пусты, если не считать стажера, который должен был произвести вскрытие на столе 2, и трех студентов-медиков. Подойдя ближе, Дэвид увидел белое, как полотно, лицо Шарлотты с широко открытым ртом. Он закусил нижнюю губу, проглотил слюну и решил, что лучше сконцентрироваться на вскрытии. Он гораздо лучше переносил аутопсию, воспринимая ее как изучение отдельных органов тела. Чем ближе он позволял себе подходить к человеческому аспекту, тем более неприятной становилась ему эта процедура.

Ахмед Хадави, живой, темный и невысокого роста мужчина с непропорционально большими руками, сделал начальный разрез и погрузился по локоть в грудную полость, деловито занявшись отделением органов груди и брюшной полости от мест присоединения их к шее и стенкам брюшной полости. Работая, он только прищелкивал языком, не выражая никак свои эмоции. Периодически он наклонял голову и произносил ряд слов в управляемый педалью диктофон.

Хатнер холодно кивнул в ответ на приветствие Дэвида. Его поза и манера держать себя ничего общего не имели с мягким, внимательным, почти отечески сердечным врачом, который сидел рядом с Дэвидом в комнате хирургов каких-то тридцать шесть часов назад. Кивнув головой, он принялся и дальше следить за препарированием, тщательно избегая встречи взглядами. Дэвид беспомощно взглянул на мэтра хирургии. Затем, как неоднократно случалось в трудных ситуациях, им овладел мрачный юмор. Если Хатнер еще сильнее обхватит себя руками, подумал Дэвид, может быть, он рассыплется на мелкие кусочки, и я буду вести его практику до тех пор, пока его снова не склеят.

В этот момент он снова увидел лицо Шарлотты. "Прекрати, Шелтон!" – резко сказал он себе. – "Не смешно! Немедленно прекрати!" Мысленного приказания оказалось достаточно. Он переступил с ноги на ногу несколько раз, затем сел, целиком сконцентрировавшись на патологоанатоме.

– Итак, мы готовы сделать предварительные выводы, – произнес Хадави. Стажер сошел с помоста, чтобы лучше видеть, а Хатнер только сильнее сжал руки в то время, когда патологоанатом принялся детально описывать каждый орган Шарлотты по состоянию в момент смерти.

– Сердце, – начал он, – немного увеличено, и все полости расширены. Имеется небольшая колотая рана в переднем первом желудочке, которая, на мой взгляд, является результатом достойной похвалы по точности внутрисердечной инъекции доктора Шелтона.

Дэвид подумал, что целесообразно чуть улыбнуться и кивнуть головой, но потом спохватился, заметив, что на него никто не смотрит. Тем не менее он улыбнулся и кивнул.

– Отмечается сильно развитое сужение коронарных артерий, – говорил, не останавливаясь, патологоанатом, разрезая одновременно ткани, – хотя незаметны серьезные доказательства недавних нарушений, которые могли бы привести к инфаркту миокарда. – Интерпретация Маргарет Армстронг электрокардиограммы Шарлотты оказались безошибочной, отметил Дэвид. – Учтите, – добавил Хадави, – что присутствие острого инфаркта, отмеченного, скажем, менее, чем двадцать четыре часа назад, часто можно обнаружить только с помощью микроскопического исследования самой мышцы сердца, да и то только в том случае, если мы располагаем правильным срезом.

– Я хочу, чтобы меня известили как можно скорее после того, как будут изучены эти срезы, – приказал Хатнер больше, как показалось Дэвиду, из желания что-то сказать. Хадави бросил на него многозначительный взгляд, давая понять, что слышал его, и принялся за легкие. Немедленно его акций в глазах Дэвида взлетели на несколько пунктов. Оба легких почти наполовину спрессовались от тяжелой инфицированной жидкости. Даже при отсутствии других проблем, вполне возможно, что Шарлотта не смогла пережить такую обширную пневмонию.

Остальная часть обследования была интересна, главным образом, тем, чего не удалось установить. Не располагая, конечно, данными микроскопического исследования лимфатических узлов брюшной полости, Хадави заявил, что не может обнаружить никаких признаков остаточного рака в теле женщины. Киста печени, которую Рыбицки, рентгенолог, ошибочно диагностировал как злокачественную опухоль, заполнила весь орган, и аналогичные заполненные жидкостью капсулы были обнаружены в обеих почках. "Поликистозное поражение печеночной и почечной паренхимы", проговорил Хадави в диктофон.

Наконец патологоанатом отошел от стола, проговорив:

– С телом еще придется немного повозиться, но это не повлияет на мою оценку. Судя по всему, Уолли, картина ясна. Самое важное из того, что я скажу тебе, вот что: пролежень этой женщины настолько глубок и обширен, что я очень сомневаюсь, что его можно было бы залечить даже многослойным лоскутом. Инфекция крестцовых костей уже началась, и ее практически было бы невозможно остановить.

– Кроме того, она имела обширный венозный артериосклероз, который, по моему убеждению, и сказался на сердце. Короче говоря, мое заключение следующее: сердечно-сосудистый коллапс, вызванный легочной и пролежневой инфекцией. Дополнительный стресс был обусловлен частичной и небольшой закупоркой кишечника, которая, как вы можете сами убедиться, вызвана спайками недавнего хирургического вмешательства.

– Доктор Хадави и доктор Хатнер, – сказал Дэвид, – не могли бы мы где-нибудь присесть и поговорить, так как у меня есть несколько вопросов. – Ему претила мысль обсуждать дела Шарлотты над ее разрезанным телом. Хадави понимающе усмехнулся и сел на один из помостов. Хатнер, который продолжал держать руки на груди, неохотно последовал его примеру. Дэвид определил выражение его лица как нечто среднее между отвращением и яростью. Ни в его глазах, ни в манере поведения не было намека на разочарование или сочувствие. Невзирая на тяжелую болезнь, Шарлотта Томас вошла в больницу как пациент Хатнера, была прооперирована и умерла. Таким образом, она попала в число умерших после операции. Ее операция с последующими осложнениями повлечет за собой самое тщательное обсуждение на семинаре по летальной хирургии. От такой перспективы любой не усидит спокойно на месте, решил Дэвид. Он давно привык больше задавать вопросы, чем отвечать на них.

– Ну, Дэвид, – вывел его из забытья Хадави, – что тебя так беспокоит?