Помоги проекту - поделись книгой:
По своим человеческим качествам Массена, в оценке Стендаля, «истинное дитя природы. Он ничего не знал, даже орфографии», зато «имел злосчастную склонность к воровству», причем «воровал инстинктивно, как сорока». Другой его страстью, наряду с воровством, было женолюбие. «Он всегда возил с собой какую-нибудь любовницу; обычно это бывала самая красивая женщина той местности, где он командовал войсками. Стоило кому-нибудь из его адъютантов приглянуться ей, как он уже старался послать его на верную смерть». Все это, заключает Стендаль, «его отвага, женолюбие, полное отсутствие надменности, грубоватая фамильярность в обращении с солдатами - все нравилось воинам, ему подчиненным»[445].
Еще более колоритной, сверх всякой меры склонной к авантюризму личностью и, кстати, таким же, как Массена, «неустрашимым расхитителем» (по мнению Наполеона)[446] был Пьер Франсуа Шарль Ожеро (1757-1816)[447]. Сын лакея из парижского предместья Сен- Марсо, он в 17 лет начал было служить в королевской кавалерии, но там вскоре убил офицера, посмевшего его оскорбить, и бежал в Швейцарию. С тех пор в жизни Ожеро началась и растянулась на полтора десятилетия феерически закрученная интрига: он служил попеременно в русских (при Екатерине Великой), прусских (при Фридрихе Великом), испанских, португальских, неаполитанских войсках, дезертируя всякий раз, когда служба ему надоедала; между прочим, в русской армии он получил чин сержанта за отличие в войне с Турцией 1787-1791 гг.! Вообще, мыкаясь по всей Европе от России до Португалии, он чем только ни занимался именно
Как военачальник, стратег и тактик Ожеро значительно уступал Массена. По воспоминаниям Наполеона, он не только «совсем не имел образования» (не блистал образованностью и Массена), но к тому же был лишен «сколько-нибудь заметного ума». Зато он умело «поддерживал порядок и дисциплину» и, главное, «дрался с неустрашимостью»[449]. Солдаты его любили и прощали ему многое, видя, что он «имел зоркий глаз и на слабое место противника, и на заманчивую добычу»[450].
Третий из дивизионных генералов Итальянской армии - Амедей- Франсуа Лагарп (1754-1796), швейцарец из кантона Во, кузен одного из воспитателей российского императора Александра I Фредерика Сезара Лагарпа, - запомнился современникам яркой жизнью и трагической смертью. «Это был офицер выдающейся храбрости. Гренадер ростом и духом, - вспоминал о нем Наполеон. - В армии он пользовался большой популярностью»[451]. Но еще в начале итальянской кампании, 8 мая 1796 г., Лагарп, проводивший рекогносцировку после боя с австрийцами у Фомбио, был случайно убит собственными солдатами. Расследовать случившееся по приказу Наполеона немедленно прибыл в дивизию Лагарпа начальник штаба армии Л. А. Бертье. «Он застал войска в состоянии отчаянья»[452].
Самым хладнокровным из четырех генералов-«головорезов» был старейший из них, Жан Матье Филибер Серрюрье (1742-1819)[453] - сын придворного служителя, отвечавшего за ловлю котов в конюшнях Людовика XV. Он начал военную службу еще в 1759 г., участвовал в Семилетней войне и за тридцать лет к началу революции дослужился всего лишь до майора. Но с началом революции быстро пошел в гору: в 1792 г. - полковник, в 1793 - бригадный, а в 1794 г. - дивизионный генерал. Наполеон отзывался о нем очень уважительно: «Он был отважен, лично неустрашим <...>. У него было меньше порывистости, чем у предыдущих (Массена и Ожеро. - Н. Т.), но он их превосходил своими нравственными качествами, уравновешенностью своих политических убеждений и честностью в отношениях»[454].
Мы еще увидим, как Наполеон будет ценить Серрюрье в ходе итальянской кампании (именно ему доверит честь принять капитуляцию знаменитого австрийского фельдмаршала Д. С. Вурмзера!), а став императором, пожалует ему почетнейшее звание маршала Франции. Поэтому трудно понять, на каком основании российский дипломат граф Г. О. Штакельберг летом 1797 г. уведомлял Павла I о том, что Серрюрье «ненавидит Бонапарта»[455].
С весны 1796 г. начал служить Наполеону и Луи Александр Бертье (1753-1815)[456] - его отныне неизменный во всех походах, признанный специалистами «одним из самых знаменитых в истории» и даже «идеальным» начальником штаба[457]. Сам Наполеон склонялся к такому же мнению: «Лучшего начальника генерального штаба в мире не было»[458]. Сын ученого-географа, с малых лет привыкший работать с картой, к тому же обладавший феноменальной памятью, математически выверенной расчетливостью и уникальной способностью работать по двадцать часов в сутки, Бертье словно судьбой был предназначен к штабной работе. Он и служил смолоду в штабах графа Ж. Б. Рошамбо в Америке, а затем маркиза М. Ж. Лафайета и барона Н. Люкнера в Европе еще до того, как приметил и приблизил его к себе Наполеон. Можно согласиться с А. К. Дживелеговым в том, что «более точного исполнителя, более пунктуального и методичного военного чиновника, более предусмотрительного помощника Наполеон не имел никогда»[459].
Почти идеальный начальник штаба, Бертье в остальном был личностью заурядной. Он не имел ни должной силы характера, ни уверенности в себе, «что портило множество хороших качеств, которыми наделила его природа как добрая мать»[460]. Не вызывал он к себе симпатий ни внешностью, ни манерами: «невысок ростом и дурно сложен, хотя и не уродлив <...>. Беспрестанно грыз ногти»[461].
Рядом с Бертье выигрышно смотрелись тогда абсолютно невежественные в штабном ремесле, но разносторонне талантливые, яркие, молодые соратники Наполеона, связавшие с ним свою ратную судьбу еще под Тулоном, - Ж. Б. Мюирон, А. Ж. Жюно, Ж. К. М. Дюрок, Л. Г. Сюше, О. Ф. Л. Мармон, брат Людовик, а также герой 13 вандемьера И. Мюрат. Из тех (молодых) соратников, которых Наполеон впервые узнал только теперь, в Италии, особенно выделялись двое его сверстников: бригадный генерал Бартелеми Катрин Жубер и полковник Жан Ланн - сын конюха и будущий герцог Монтебелло, лучший из 26 наполеоновских маршалов, о котором после гибели его в битве под Асперном Наполеон будет грустить: «Я нашел его пигмеем, а потерял гигантом»[462].
Впервые раскрылись как незаурядные личности и некоторые адъютанты Наполеона. Это, в первую очередь, Анри Гатье Бертран (1773-1844) - будущий генерал, граф и гофмаршал, герой Аустерлица, Фридланда, Лейпцига, безотлучно находившийся при Наполеоне и на Эльбе, и на Святой Елене. Это и Юзеф Сулковский (1770-1798)[463] - «польский Сен-Жюст», как его называли за республиканскую страстность, молодость и «безграничное очарование», аристократ (кстати, бывший паж королевы Марии-Антуанетты), свободно владевший всеми европейскими языками, герой двух театральных пьес, одной оперы и многих романов, о трагической гибели которого в Египте речь еще впереди. Наконец, это Антуан Мари Лавалетт (1769-1830) - тоже будущий граф и министр почт, женатый на Эмилии Богарне, племяннице Жозефины, герой нашумевшей в 1815 г. на всю Европу истории его спасения (благодаря самопожертвованию жены) от смертной казни. Вот как изложил эту историю А. 3. Манфред:
«В последние часы перед казнью к нему была допущена на свидание жена. Она пробыла в камере смертника недолго; вышла от него с низко опущенной головой, закрыв лицо, сгибаясь под тяжестью безутешного горя; шатающейся походкой прошла мимо часовых... Когда утром стражники пришли, чтобы увести приговоренного к месту казни, Лавалетта в камере не было. Там находилась его жена. Накануне, поменявшись с женой одеждой, Лавалетт в ее платье ушел из тюрьмы»[464].
Такова была
Остается сказать об еще одном звене командного состава Итальянской армии к тому моменту, когда Наполеон возглавил ее. Это два комиссара Директории - старый знакомец и переменчивый друг Наполеона Кристоф Саличетти и бывший, малоавторитетный член Конвента Пьер-Ансельм Гарро, а также дивизионный генерал Анри Жак Гийом Кларк - будущий военный министр при Наполеоне и затем при Людовике XVIII, маршал посленаполеоновской Франции. Комиссары занимались больше размещением и хозяйственными нуждами армии; по крайней мере, они главнокомандующему не мешали, а скорее помогали. Саличетти даже подчеркивал свое расположение к Наполеону (возможно, от угрызений совести за свое предательство в 1794 г.) и в походах нередко шагал или скакал на коне впереди войск рядом с ним. Но генерал Кларк имел от Директории щекотливое поручение тайно следить за поведением Наполеона и осведомлять о нем директоров. Наполеону не составило большого труда выявить подспудный смысл миссии Кларка и так обаять и привязать его к себе, что он стал осведомителем Наполеона о происках Директории[465]. За это Директория осенью 1797 г. отправила Кларка в отставку.
Разобравшись с командным составом армии, Наполеон занялся ее экстренным переоснащением, стараясь изыскать для нее все необходимое - от хлеба до пороха. Эмиль Людвиг подсчитал, что за первые двадцать дней командования он обнародовал «123 приказа только по питанию войск, разоблачая растраты, недовес, плохое качество»[466]. При этом - невероятно, но, по мнению Андре Кастело, факт! - всего за 48 часов Наполеон «сумел достать для армии шестидневный запас хлеба, мяса и водки и в придачу 12 тысяч пар башмаков»[467].
Здесь важно отметить, что, по воспоминаниям Стендаля, Наполеон питал «безотчетную ненависть» к поставщикам - не только потому, что они обворовывали армию, но еще и потому, что шокировали его самого и солдат своей трусостью. Так, «во время отступления, которое предшествовало битве при Кастильоне (5 августа 1796 г. - Н. Т.), один из этих людей бежал без оглядки, промчался пятьдесят лье в почтовой карете и по приезде в Геную умер от последствий испуга»[468].
Обеспечивая свою «нищую рвань» продовольствием, снаряжением, боеприпасами, Наполеон в то же время восстанавливал дисциплину. При этом он не останавливался перед самыми жестокими мерами как «отец-командир», равно заботливый и безжалостный. Стоило, к примеру, одному из батальонов отказаться от выхода на боевые позиции (из-за недоплаты жалованья), как тут же был расформирован, а солдаты батальона рассредоточены по другим частям. Более того, в одном из донесений Директории Наполеон без лишних эмоций и без подробностей констатировал: «Приходится часто расстреливать»[469].
Все заботы Наполеона о снабжении армии и дисциплине осложнялись крайней необходимостью спешить: каждый день до начала боевых действий был на счету, ибо Наполеон считал обязательным для успеха кампании фактор внезапности. Тем не менее он успел проверить и скорректировать боеготовность своих солдат на общеармейских маневрах. 5 апреля 1796 г. Итальянская армия, подготовленная не вполне и наспех, выступила в поход. Многое из начатого пришлось довершать уже на ходу, в промежутках между боями. Например, тысячу солдат из дивизии Ожеро вооружили только после первого боя у Монтенотте захваченными у австрийцев ружьями - в наступление они пошли безоружными[470].
Перед выступлением в поход генерал Бонапарт как главнокомандующий провел на площади Республики в Ницце парад своих войск, описанный в разнообразных источниках[471]. Сначала главнокомандующий обошел ряды своих солдат, запросто, дружески беседуя с ними, ободряя и заверяя, что скоро они будут с гордостью говорить: «Я служил в Итальянской армии!» Затем, уже верхом на коне, он выступил перед войсками с зажигательной речью: «Солдаты! Вы раздеты и голодны. Правительство много вам задолжало, но дать ничего не может. Ваше терпение, ваша готовность перенести любые лишения, ваша отвага восхищают всю Францию. Она не спускает с вас материнских глаз и сострадает вам. А я поведу вас в самые плодородные земли света. Богатые области и города будут в вашей власти. Вы там найдете все - богатство, почести, славу. Солдаты Итальянской армии! Вы хотите этого - значит, можете! Вперед!»
К. Клаузевиц почему-то считал, что Наполеон «за всю свою жизнь ничего лучшего не написал и ничего лучшего не сделал, чем этот призыв»[472]. Думается, гораздо более мотивированна трактовка Е. В. Тарле. Дело не в таких понятиях, как «лучше» или «хуже». Евгений Викторович справедливо подчеркнул, что Наполеон «объяснялся со всей армией ТАК только на этот раз <...>. Личного обаяния и безоговорочной власти над солдатами он тогда еще не имел. Вот и решил подействовать на своих полуголодных и полураздетых солдат лишь прямым, реальным, трезвым указанием на материальные блага, ожидающие их в Италии»[473]. В дальнейшем, как мы еще не раз увидим, Наполеон как генерал, консул, император умел воодушевить солдат иначе, обращаясь к их самолюбию, воинской чести, патриотизму, и делал это
Итак, Наполеон начал свою итальянскую кампанию 5 апреля 1796 г. К тому моменту из Директории поступил приказ перейти в наступление. Клаузевиц не без иронии отмечал, что если бы Бонапарт такого приказа не получил, «то сам отдал бы его себе»[474].
Напомню читателю, что план кампании он разработал еще в Топографическом бюро военного отдела Конвента летом 1795 г. Главная идея плана заключалась в том, чтобы отрезать сардинскую армию от австрийской и бить противника (сначала сардинцев, а потом австрийцев) порознь. Разбив австрийцев, Наполеон предполагал далее - независимо от успехов или неудач армий Моро и Журдана на «главном», Рейнском, театре войны - идти на Вену. Д. С. Мережковский не без оснований назвал этот план «величайшим стратегическим замыслом после Александра Македонского и Цезаря»[475].
Поскольку австрийская и сардинская армии вместе и даже одни австрийцы значительно превосходили французов числом (и людей, и орудий), успех кампании зависел от реализации двух условий: во- первых, от того, сумеют ли французы ударить по сардинцам внезапно, и, во-вторых, смогут ли они маневрировать между сардинцами и австрийцами так искусно, чтобы не подставить себя под ответный удар превосходящих сил противника.
2. Первые победы
В поход к невиданным дотоле со времен Александра Македонского и Юлия Цезаря вершинам воинской славы Наполеон повел апрельским утром 1796 г. уже не «скопище оборванцев». Да, его Итальянская армия еще не была в должной мере сытой, одетой, обутой; отдельным ее частям не хватало даже оружия. Но теперь она стала боеспособной, дисциплинированной, идейно и морально окрыленной, т. е. преобразилась до неузнаваемости. «Вот чудо Бонапарта, - удивлялся и вместе с тем восхищался Д. С. Мережковский, - в две недели “нищая рвань”, “разбойничьи шайки” санкюлотов преобразились в македонские фаланги Александра и римские легионы Цезаря - войска небывалые за две тысячи лет»[476].
Для вторжения в Италию Наполеон заранее выбрал самый короткий, хотя и самый опасный путь, сопряженный с громадным риском. Он повел армию по знаменитому «Карнизу» - прибрежной кромке вдоль приморской горной гряды Альп, которая вся, от начала до конца, простреливалась с моря английскими боевыми кораблями. Но появление французского воинства на такой дороге было столь неожиданным и прошло оно по «Карнизу» столь быстро, что, возможно, англичане (а сардинцы тем более) не могли и помыслить, чтобы французы отважились на такую дерзость. Как бы там ни было, армия Наполеона без потерь (если не считать нечаянной гибели его друга, армейского интенданта Феликса Шове, больно ранившей главнокомандующего) вторглась на территорию Пьемонта. Глядя на опоясанные снегами вершины окрестных гор, Наполеон воскликнул: «Ганнибал перешел Альпы, а мы их обошли!»
Теперь перед Итальянской армией довольно неожиданно оказались - вразброс, тремя группировками - и сардинские, и австрийские войска. Наполеон мгновенно сориентировался в ситуации (надо «бить по частям»!) и нанес первый удар по центральной группировке, которую составлял австрийский корпус генерала Е. Аржанто, опрометчиво разминувшийся с главными силами фельдмаршала Ж.-П. Больё.
Так, 12 апреля близ городка под названием Монтенотте («Черная гора») грянула первая в ходе итальянской кампании Наполеона битва, в которой приняли участие с обеих сторон примерно по 15 тыс. человек[477]. Воспользовавшись капризами погоды (дождь, холод, ту- ман), Наполеон незаметно приблизил к позициям австрийцев дивизию Лагарпа и уже в 5 часов утра бросил ее в атаку. Пока ошеломленные внезапностью нападения австрийцы пытались остановить Лагарпа, Наполеон задействовал второй эшелон - дивизии Массена и Жубера. Их колонны стремительно развертывались и «беглым шагом» накатывались на австрийские позиции. «По ободранной одежде, - пишет о них Анри Лашук, - французские войска можно было издали принять за орды Аттилы»[478].
Изголодавшиеся (не только по хлебу и мясу, но и по воинской славе) солдаты «когорты Бонапарта» атаковали с такой яростью, что австрийцы вскоре дрогнули и обратились в беспорядочное бегство. Генерал Аржанто бежал вместе с остатками своего корпуса; за такой позор он будет уволен в отставку. К. Клаузевиц подсчитал, что австрийцы потеряли 2-3 тыс. человек. А. Лашук и А. 3. Манфред определяли их общие потери, по совокупности разных данных, в 6 тыс. человек, включая 2 тысячи пленных, а также пять орудий и четыре знамени[479]. Так была одержана первая победа в первой военной кампании Наполеона. Он сам позднее с гордостью говорил: «Мою родословную я исчисляю от Монтенотте»[480].
Между тем первая победа была только первым шагом к итальянскому триумфу Наполеона. Фельдмаршал Больё, присоединив к себе остатки корпуса Аржанто, закрепился на позициях у местечка Дего, прикрывая дорогу к Милану. Сардинские же войска сосредоточились неподалеку, у Миллезимо, перекрыв дорогу к Турину (король Виктор Амедей III передал командование войсками генералу Луи Риччи Колли). Союзники выжидали, готовые помочь друг другу, и гадали, куда пойдет Бонапарт - на Милан или Турин.
После Монтенотте Наполеон не стал ждать ни одного дня. Его тогда и вообще всегда интересовали в первую очередь не географические пункты (хотя бы даже столицы), а войска,
По данным самого Наполеона (возможно, преувеличенным - такой грех у него был), сардинцы потеряли при Миллезимо 15 знамен, 30 орудий и 6 тыс. пленных, среди которых оказались два генерала и 24 старших офицера[481]. Преследуя сардинцев, французский авангард из дивизии Массена занял Дего, в непосредственной близости от расположения австрийских войск во главе с самим Больё. Но не успели французы отпраздновать эту победу, как на рассвете 15 апреля гренадерская дивизия австрийцев под командованием генерала Филиппа Вукасовича ворвалась в Дего, выбив оттуда малочисленный и толком еще не проспавшийся отряд Массена. «Согласно одному рассказу - вероятно, какого-то недоброжелателя, - пишет об этом Д. Чандлер, - сам Массена едва не попал в плен, успев выскочить из постели местной прелестницы чуть ли не в одной рубашке»[482].
Наполеон вынужден был сам с дивизией Лагарпа спешить на помощь Массена и после двухчасового боя взял Дего обратно, почти истребив при этом гренадеров Вукасовича. В этом сражении отличился батальонный командир Франсуа Ланюсс. Он повел своих солдат на решающий штурм, подняв на конце своей сабли шляпу. За этот подвиг (на глазах у главнокомандующего) он в тот же день был произведен в бригадные генералы; весной 1801 г. он сложит голову на поле боя у Александрии, в Египте[483].
Здесь же, при Дего, Наполеон впервые заметит еще одного батальонного командира, которого за необыкновенную отвагу и сообразительность сразу после боя назначит командиром полка. То был Жан Ланн. Спустя полгода он во всем блеске проявит себя в сражениях при Бассано и особенно при Арколе.
Тем временем остатки сардинских войск во главе с Л. Колли сосредоточились в укрепленном лагере Чева, надеясь на поддержку со стороны австрийских войск. Наполеон понимал, что нужна - и немедленно! - еще одна решительная победа над сардинцами, чтобы покончить с ними как с боевой силой и вывести Сардинское королевство из войны. 19 апреля он атаковал Чеву с фронта, одновременно угрожая флангам сардинцев. Боясь окружения, Колли в ночь на 20 апреля бросил в Чеву всю свою артиллерию и отступил к Мондови, где за сутки успел воздвигнуть несколько редутов.
Битва при Мондови началась утром 22 апреля. Фронтальной атакой тремя колоннами дивизии Массена, Серрюрье и Ожеро взяли сардинские редуты и с боем вошли в город. Здесь отличился старейший из соратников Наполеона 54-летний генерал Ж. М. Ф. Серрюрье. О. Ф. Мармон так вспоминал о нем: «Построив солдат в три колонны, он встал во главе центральной, пустив вперед стрелков в рассыпном строю, и с саблей в руке, в десяти шагах впереди, повел беглым шагом колонну <...>. Великолепное зрелище представлял собой этот старый генерал - твердый и решительный, чья сила удвоилась при виде врага. Я сопровождал его в атаке, успех которой был полным»[484]. Колли, до последних минут ожидавший подкреплений от Больё и так и не дождавшийся, впал в отчаяние. Его войска, ослабленные и деморализованные, в панике бежали из города, потеряв 3 тыс. человек убитыми и ранеными, 1,5 тыс. пленными (в том числе трех генералов), 10 знамен и 8 орудий[485]. О потерях французов в первых шести сражениях итальянской кампании данные, как правило, отсутствуют. Д. Чандлер считал, что Наполеон тогда потерял в общей сложности 6 тыс. человек[486].
Победа Наполеона при Мондови была омрачена гибелью командующего кавалерией генерала И. Стенжеля. Преследуя разбитого противника, он был смертельно ранен. Наполеон очень ценил его: «Ловкий, толковый, проворный человек <...>. Настоящий боевой генерал»[487]. Впрочем, заменивший Стенжеля полковник (будущий генерал, маршал, великий герцог и король) И. Мюрат превзойдет своего предшественника по всем статьям. А пока расстроенный гибелью Стенжеля Наполеон посылает его сестре 6 тыс. ливров*[488] в дорогой шкатулке с выражением соболезнования и с такой припиской: «Когда Вам понадобятся защита и покровительство, немедленно обращайтесь ко мне»[489].
Итак, первый этап итальянской кампании Наполеона выглядел как фейерверк из шести побед - при Монтенотте, Миллезимо, Коссария, Дего, Чева, Мондови. Е. В. Тарле цитировал будто бы общее мнение «военных историков»: «шесть побед в шесть дней»[490]. Но К. Клаузевиц и Д. Чандлер «отвели» на эти шесть побед 10 дней[491], а сам Наполеон - 15 (считая, по-видимому, время от вторжения Итальянской армии на территорию Пьемонта
Город Кераско расположен всего в 10 лье (44 км) от Турина - столицы Сардинского королевства. Сюда утром 27 апреля король Виктор Амедей III прислал свое монаршее подтверждение просьбы Л. Колли о перемирии. Наполеон в ответ потребовал, прежде чем будет подписано перемирие, передать ему любые
Причем надо учесть, что Наполеон в тот момент уже считал вероятным отторгнуть от Австрии всю Ломбардию с Миланом - если как можно быстрее вывести Сардинское королевство из войны и ударить по австрийцам, прежде чем Больё соберется с новыми силами. Поэтому Клаузевиц признал «такую умеренность Бонапарта весьма мудрой», особенно в сравнении с тем, как другие генералы французской революции «действовали в те времена с безудержной самонадеянностью и ни с чем не считались»[494], что нередко (добавлю от себя) приводило к чувствительным поражениям Ж. В. Моро, Ж. Б. Журдана, Ш. Пишегрю, Ш. Ф. Дюмурье от эрцгерцога Карла, М. Латура, Д. С. Вурмзера, А. В. Суворова.
Король Сардинии согласился передать французам Тортону и Кони. 28 апреля в Кераско, в главной квартире Наполеона, для которой он избрал роскошный дом Сальматориса - дворецкого короля Виктора Амедея III, а впоследствии префекта дворца Наполеона, были подписаны условия перемирия. Вот главные из них. Кроме Тортоны и Кони, французы получили укрепленный замок в Чеве - с артиллерией и всякого рода складами. Далее. Военные дороги на территории Пьемонта по всем направлениям были открыты французским войскам для свободного хода во Францию и обратно. При этом было оговорено право французов «форсировать реку По у Валенцы», что означало для них беспрепятственный проход через Сардинское королевство в Ломбардию, к Милану[495].
Кстати, инициатор перемирия сардинский главнокомандующий Луи Риччи Колли в 1798 г. перейдет на французскую службу - из генералов в полковники, а в 1802 г. Первый Консул Франции Наполеон Бонапарт вновь повысит его до генерала, уже французской армии.
Как только перемирие в Кераско было подписано, Наполеон отправил И. Мюрата с текстом договора и, конечно, с трофеями шести битв (30 неприятельских знамен) в Париж к Директории. 15 мая в Париже был подписан мирный договор между Французской республикой и Сардинским королевством на условиях, которые Наполеон продиктовал сардинцам в Кераско.
Таким образом, Наполеон вслед за первыми шестью боевыми победами одержал и первую свою дипломатическую победу, столь же значимую, как и выигранные им битвы, поскольку она увенчала их достижением поставленной цели: Сардинская монархия была поставлена на колени и вышла из войны. Теперь Наполеон мог опереться на завоеванные крепости, обрушиться всеми силами на оставшихся без союзников австрийцев и гнать их вглубь Ломбардии с последующим маршем к Вене.
Каковы причины столь триумфального успеха первой в полководческой карьере Наполеона кампании на первом же ее этапе? Во многом сказался совершенно особый для того времени моральный настрой воинов Итальянской армии. Они ощущали себя воистину «солдатами Свободы», как назвал их Наполеон, и вдохновлялись призывами революционного Конвента, который устами Анри Грегуара (кстати сказать, с 1814 г. почетного члена Казанского университета) провозгласил на весь мир: «Все правительства - наши враги! Все народы - наши союзники!»[496] Наполеон в одном из донесений Директории так писал о своих солдатах: «Если что и может сравниться с их неустрашимостью, то это веселое расположение духа, с которым они, распевая попеременно любовные и патриотические песни, совершают труднейшие походы»[497]. Высочайший моральный дух резко повысил боеспособность этих «солдат Свободы». Не зря Наполеон говорил, что у солдат на войне «моральное состояние относится к физическому, как три к одному»[498].
С такими солдатами Наполеон смог обеспечить главное условие своего триумфа - небывалый доселе в истории войн темп наступательных операций, почти запредельную (Хилэр Беллок назвал ее «сверхъестественной») быстроту и маневренность. Молниеносные ходы, обходы, атаки французов сбивали с толку противника и деморализовали его, хотя и стоили «когорте Бонапарта», казалось, сверхчеловеческих усилий. О. Ф. Мармон писал в те дни отцу, что он «26 часов не слезал с коня, затем три часа отдыхал и после этого снова 15 часов оставался в седле», причем не променял бы такой круговорот жизни «на все удовольствия Парижа»[499].
Разумеется, и воодушевление солдат Итальянской армии, и физическая их выносливость, и, главное, их боеспособность оказались на такой высоте благодаря полководческому гению Наполеона. Он верил сам и заражал всю армию и целые народы своей революционной верой. «Народы Италии! - гласит одно из его воззваний 1796 г. - Французская армия пришла разбить ваши цепи. Французский народ - друг всех народов!»[500] Смолоду и всегда он следовал принципу: «Полководец должен обладать такой же силой характера, как и интеллекта, - основание должно равняться высоте»[501]. Вся сила его интеллекта и характера проявилась уже в Итальянской кампании. На острове Святой Елены он сам незадолго до смерти удивлялся себе: «Странное искусство - война; я сражался в 60 битвах и не научился ничему, чего бы не знал уже в первой»[502]. Его уникальная, как
Уже в Итальянской кампании после первых апрельских побед 1796 г. проявилось и далее только росло гипнотическое воздействие личности Наполеона на его солдат, что, конечно же, помогало ему распоряжаться их судьбами. «В самом страшном огне сражений, - читаем об этом у Д. С. Мережковского, - он уже не приказывал, а только одним взглядом, одной улыбкой позволял им идти на смерть, как женщина позволяет влюбленному безумствовать»[504]. Блистательный лорд А. У. Веллингтон обрисовал роль Наполеона как военачальника оригинально и значимо: «Я всегда говорил о нем, что его присутствие на поле боя было равнозначно добавлению еще 40 000 людей»[505].
Разбивая в битве за битвой войска двух монархий - Австрийской и Сардинской, «когорта Бонапарта», способствовала распространению антифеодальных и антиабсолютистских настроений в Северной Италии. Простые жители городов (например, Альба и Кунео) встречали французов иллюминацией, пением революционных песен и даже высаживали на площадях
Наполеон строжайше следил за дисциплиной в своих войсках, не допуская мародерства и требуя от солдат, офицеров и генералов «беречь честь армии». «Друзья! - обращается он к солдатам с таким воззванием. - Я обещал вам победу, но с одним условием, которое вы поклянетесь исполнить. Это условие - уважать народ, который вы освободите, подавлять все грабежи и безобразия, коим предаются негодяи, подкупленные нашими врагами. Без этого вы не можете быть освободителями народов, вы будете их бичами, вы опозорите французский народ, и он отвернется от вас <...>. Я не потерплю, чтобы разбойники позорили наши лавры. Грабители будут безжалостно расстреляны»[507]. Вслед за тем Наполеон предписал генералам расстреливать любого, кто в течение 24 часов не вернет все взятое самовольно у населения.
Это не было пустой угрозой. Людям из «когорты Бонапарта» навсегда запомнилось утро 21 апреля 1796 г. близ деревни Сан-Микеле, когда монахи пожаловались на солдат, похитивших церковную утварь. Наполеон велел построить всю располагавшуюся здесь полубригаду и обыскать у солдат их ранцы. Те несколько человек, в ранцах которых нашли украденные чаши и подсвечники, были здесь же, на месте, перед строем их товарищей расстреляны[508]. Таких случаев было немного, но они и свидетельствовали как раз о
Оберегая местное население даже от собственных солдат, Наполеон в то же время должен был изыскивать возможности и для своей, армейской, и для государственной, французской, казны. В его национальной политике учитывались социальные интересы. Саличетти, безусловно, согласовал с ним свое решение наложить контрибуцию в 123 тыс. итальянских лир на
Итак, за две апрельские недели 1796 г. Наполеон добился таких успехов, каких годами не добивались другие военачальники Французской революции. Был ли он сам вполне удовлетворен достигнутым? Радовался ли своим победам, как ликовали тогда все его соратники? Нет, очевидцы удивлялись в те недели его сумрачному виду и, казалось, беспричинным проявлениям недовольства. Между тем причина была - жизненно важная и трепетно волнительная для «чудо-генерала»: его
Дело в том, что Жозефина устроила ему воистину невыносимое испытание. Все началось с того, что она, проводив мужа, которого и не полюбила еще всерьез, на войну, стала жить, как прежде, в свое удовольствие, а Наполеону даже письма писать ленилась - первое из них сочиняла четыре дня. Главное, она в этом письме не проявила столь желанной для него страсти и нежности и даже «выкала» ему, как в первые дни знакомства. «Ты обращаешься ко мне на “вы”! Сама ты “вы”! - взорвался Наполеон в ответном письме. - Как ты могла написать мне такое письмо, злая! Как оно холодно!..» Вероятно, письмо Жозефины, кроме всего прочего, было еще и коротко[510]. Поэтому Наполеон пеняет жене: «Целуй детей, о которых ты ничего не говоришь. А ведь это, черт возьми, наполовину удлинило бы твое письмо <...>. Женщина!!!» Три восклицательных знака «процарапали бумагу» - так комментирует это место Андре Кастело и цитирует далее как свидетельство «раскаленной любви» боевого «чудо-генерала» следующие строки:
«У меня не было дня, когда бы я не думал о тебе. Не было ночи, когда бы я не сжимал тебя в объятиях. Я ни разу не выпил чаю, не прокляв при этом славу и честолюбие, обрекающие меня на разлуку с душой моей жизни. В гуще дел, во главе войск, в лагере - всюду моя обворожительная Жозефина одна царит в моем сердце, занимает мой ум, поглощает мои мысли».
В следующие дни, недели и месяцы Наполеон буквально засыпал Жозефину страстными любовными письмами, упрашивая ее приехать к нему в Италию. «Ты приедешь, не так ли? - вопрошал он 25 апреля. - Ты будешь скоро здесь, подле меня, лежать на моей груди, на моем сердце, и наши губы сольются <...>. Поцелуй в грудь, туда, где сердце, потом ниже, ниже и
29 апреля он отправил ей с Мюратом очередное письмо, полное любовной страсти. «Ах, а если ты не приедешь? - ахал он, боясь думать об этом. - Ах, а если вдруг не приедешь!!!» - вновь три восклицательных знака[512].
Но Жозефина не спешила (либо вообще не собиралась в апреле- июне) ехать к мужу. Она влюбилась со всей страстью зрелой, 33-летней, женщины, но не в своего «чудо-генерала», а в постороннего капитана по имени Ипполит Шарль. Юный (на 9 лет моложе Жозефины), малорослый (162 см), но фигуристый, смазливый, веселый, шустрый франт и ловелас вскружил ее ветреную голову так, что ей ни за что не хотелось с ним расставаться. Да и Париж со всеми его удовольствиями цепко держал ее при себе, тем более что отблеск славы Наполеона отражался на ней как на его супруге. Парижане называли ее «Notre-Dame des Victoires» (Божья матерь побед») - это ей очень нравилось[513]. И Жозефина придумала, как ей казалось, счастливый предлог, чтобы не ехать к мужу: пока он ждал, что она вот-вот приедет к нему, она поразила его, как громом, таким известием о себе:
Наполеон поверил ей, как говорят в таких случаях, на все сто и стал писать о своей любви к ней с меньшим смятением, но с еще большей нежностью: «Неужели я буду лишен счастья видеть тебя с маленьким животиком? Он сделает тебя еще более привлекательной»[514]. Теперь Жозефина могла успокоиться со своим Шарлем. Судя по тому, как долго и рискованно развлекалась она этим адюльтером, тогда ей не показались опасными для нее и ее любовника такие строки из письма Наполеона: «Земля прекрасна для меня только потому, что ты живешь на ней! <...> Я не перенес бы, если бы ты полюбила другого или отдалась другому. Найти его и уничтожить было бы делом одной минуты!»[515]
О том, как одержим был главнокомандующий Итальянской армией всепоглощающей страстью любви к своей жене, знали не только его друзья и ближайшие соратники. Знали об этом очень многие - и офицеры, и солдаты. Сам Наполеон не таил в себе переполнявших его чувств. Он даже члену Директории Лазару Карно, с которым был тогда в чисто деловых отношениях, признался: «Я люблю ее (Жозефину. - Н. Т.) до сумасшествия»[516].
Все, кто знал тогда о любовных переживаниях Наполеона, сочувствовали ему и восхищались его супружеской верностью, зная и видя, как он был равнодушен к самым обольстительным женщинам Италии. Ведь некоторые из них влюблялись в него и пытались, но безуспешно, добиться его взаимности. Так, по воспоминаниям Стендаля, «ни для кого не была тайной несчастная страсть, которую питала к нему самая знаменитая и самая обворожительная артистка того времени», звезда мировой оперы Джузеппина Грассини (1773— 1850)[517], «перед красотой и талантом которой преклонялась вся Италия», включая князей, герцогов, принцев, и «только на него, на единственного, на генерала Бонапарта ее красота не производила впечатления», хотя он ценил ее как актрису и певицу[518]. Лишь спустя четыре года, уже после возвращения из Египта, когда
Другая итальянская прелестница с тем же именем - Джузеппина, маркиза Висконти «напрасно пускала в ход все чары своего кокетства, чтобы завербовать генерала Бонапарта в армию своих поклонников»[520], и вынуждена была удовольствоваться генералом Л. А. Бертье, который полюбил ее так же, «до сумасшествия», как Наполеон Жозефину.
Итак, Наполеон победоносно начал Итальянскую кампанию и, как мы увидим, с еще большей славой продолжит и завершит ее, лелея в душе пленительный образ своей Жозефины, того «маленького чудовища», которое он любил «раскаленной любовью». Хорошо сказал об этом Фридрих Кирхейзен: «С образом Жозефины призывал он молодых солдат к победам, для Жозефины выигрывал битвы, для Жозефины завоевывал города и страны - для нее, все для нее»[521]. Да, именно так: «Божьей матерью» его побед была Жозефина.
Мы еще встретимся по ходу Итальянской кампании Наполеона и с Жозефиной, и с капитаном Шарлем, которого она, когда решится пожаловать к мужу... привезет с собой. А пока рассмотрим, что и как творил «чудо-генерал» Бонапарт в битвах и походах, будораживших воображение современников с мая 1796 по апрель 1797 г.
3. Завоевание Ломбардии
Австрийская армия, пока еще под командованием фельдмаршала Ж.-П. Больё, оставшись после выхода Сардинского королевства из войны без союзника, отступила за р. По, чтобы прикрыть Милан - столицу провинции Ломбардия и всей Северной Италии. Там она была усилена резервной дивизией и численно не уступала французам.
Больё был уверен, что Бонапарт попытается форсировать По у города Валенца и поэтому приготовился защищать именно эту переправу. Он не знал, что Наполеон включил в условия мирного договора с королем Сардинии свое право на переход через По у Валенцы, где была действительно самая удобная для войск переправа, «только с целью ввести в заблуждение Больё»[522]. По франко-сардинскому договору Валенца была сдана французам для переправы. К ней тотчас потянулись части войск из дивизии А. Массена, о чем австрийские лазутчики поспешили уведомить своего фельдмаршала. Но тем временем Наполеон с главными силами стремительно пошел к Пьяченце, чтобы там захватить врасплох не столь удобную, как у Валенцы, но слабо защищенную переправу.
Утром 7 мая 1796 г., преодолев за сутки почти 70 км, отборные гренадерские полки Наполеона прибыли к Пьяченце, внезапно атаковали и захватили десять австрийских судов с 5 тыс. ранеными и медикаментами. Оказавшиеся здесь всего лишь два эскадрона гусар не смогли помешать высадке французов на левый берег р. По. В ночь с 7 на 8 мая к Пьяченце подоспели и 9-го переправились через По все остальные соединения Итальянской армии.
Больё, карауливший французов у Валенцы, узнал о том, что Наполеон оказался в Пьяченце, только 8 мая. Он попытался сорвать наполеоновские планы. Своему авангарду, а именно дивизии генерала Антона Липтая, Больё приказал удерживать позиции у г. Фомбио, в 4,5 км от Пьяченцы, а сам с остальными войсками поспешил к ней на помощь. Однако 8 мая при Фомбио Наполеон в течение одного часа разгромил дивизию Липтая. Здесь блистательно отличился Жан Ланн, уже произведенный к тому дню из полковников в генералы. Больё вынужден был отойти к крепости Лоди, на р. Адда.
К несчастью для французов, уже после боя под Фомбио, во время ночной рекогносцировки, трагически погиб дивизионный генерал Амедей-Франсуа Лагарп. Он выехал засветло на виду у своих солдат по шоссе, а возвращался в темноте почему-то другим путем, по тропинке, и был застрелен собственными солдатами, которые приняли его за австрийского лазутчика[523].
Пока Больё сосредоточивал свои войска у крепостных стен Лоди, Наполеон вступил во владения Пармы и принял послов герцога Пармского с просьбой о мире и покровительстве. Он не стал вмешиваться в управление герцогством и не предъявил ему никаких территориальных претензий, но по договору о мире 9 мая наказал Парму за ее участие в войне против Франции на стороне Австрии внушительной контрибуцией: «герцог уплачивал 2 млн ливров золотом, доставлял французской армии большое количество хлеба, овса и т. д., 1600 артиллерийских и кавалерийских лошадей и принимал на себя издержки по обслуживанию военных дорог, а также госпиталей, которые французы развертывали в его владениях»[524].
Мало того, Наполеон, учитывая интерес и аппетиты Директории, наложил на Парму контрибуцию предметами искусства для музеев Парижа: «Парма дала 20 картин по выбору французских комиссаров»[525]. Среди них был и знаменитый «Святой Иероним» корифея мировой живописи Антонио Корреджо. Герцог предлагал Наполеону еще 2 млн ливров, чтобы сохранить у себя эту картину, и французские комиссары соглашались на такую сделку, но Наполеон заявил, что «от двух миллионов, которые ему дадут, не останется вскоре ничего (думал ли он в тот момент о Директории? - Н. Т.), тогда как подобный шедевр украсит Париж на многие столетия и вызовет появление других шедевров»[526].
Вальтер Скотт усмотрел здесь - не без оснований, но с чисто английской, т. е. преувеличенной, неприязнью к Наполеону - «особый и гнусный род хищничества», оговорившись, что Наполеон, «вероятно, повиновался Директории», но «все же он был первым лицом в истории войн и человечества, превратившим такое разнузданное и наглое лихоимство в закон»[527].
Наполеон тогда действительно не гнушался никакими контрибуциями. Сразу после подписания мирного договора с Пармой он уведомил Директорию: «Надеюсь, если все пойдет по плану, прислать вам миллионов двенадцать»[528]. Стендаль полагал даже, что он тогда «расшатал нравственную стойкость своих войск», поощряя «самый позорный грабеж со стороны своих генералов»[529]. Впрочем, может быть, Наполеон таким образом старался вознаградить «нищую рвань» своей армии за воинскую доблесть. Для себя лично он добивался в то время только одного - приезда к нему Жозефины. Пока безуспешно.
Переговоры с герцогом Пармским Наполеон вел в течение одного дня 9 мая, почти на ходу, преследуя по пятам до стен Лоди войска Больё. К тому моменту австрийцы уже не имели численного превосходства над французами, а в самом сражении при Лоди с участием отнюдь не всех войск с обеих сторон Наполеон обеспечил себе даже почти двойной перевес: 18 тыс. человек против 10 тыс. Дело в том, что Больё ушел с главными силами за р. Адда в ожидании подкреплений, оставив у Лоди только дивизию генерала Карла Зеботтендорфа. Но эта 10-тысячная дивизия занимала мощную позицию перед мостом через Адду, и Наполеон вынужден был фронтально атаковать ее, рискуя понести большие потери и не добиться успеха.
10-е мая 1796 г. вошло в историю как день битвы при Лоди. Ключевым пунктом австрийской позиции был мост, казавшийся неприступным. «7000 австрийских солдат при 14 орудиях (по другим источникам, 20 орудий. - Н. Т.), выставленных для обороны одного единственного моста длиной в 300 шагов, перекинутого через непереходимую вброд реку! - восклицал К. Клаузевиц. - Кто бы не признал такой пост неуязвимым!»[530] Наполеон не признал. Он нацелил свою артиллерию на орудия противника, державшие под обстрелом мост. Затем скрытно, за городским валом построил колонну из 3500 гренадеров, воодушевил их короткой зажигательной речью и, как только огонь австрийской артиллерии несколько ослабел, сам повел колонну на штурм моста. Атака французских гренадеров во главе с их «чудо-генералом» была до того стремительной, что они успели в считаные секунды проскочить без больших потерь зону шквального огня на мосту и ворвались в оборонительные порядки австрийцев. Зеботтендорф, потеряв, по разным данным, от 2 до 2,5 тыс. человек и 15-20 орудий, поспешно отступил к главным силам Больё. Потери французов при Лоди не превышали 400 человек[531].
Сражение при Лоди, внешне - по соотношению сил и потерь - не столь масштабное, как последующие битвы Итальянской кампании от Кастильоне до Риволи, сыграло важную роль не только в этой кампании, но и вообще в полководческой карьере Наполеона. Во- первых, впечатляли дерзость замысла и мастерство его исполнения, которые продемонстрировал Наполеон. «Бесспорно, - считал Клаузевиц, - никакой боевой подвиг не вызвал такого изумления во всей Европе, как эта переправа через Адду»[532]. Именно после Лоди пленный австрийский офицер так сетовал на судьбу: «Здесь нет возможности что-либо понять; мы имеем дело с молодым генералом, который всегда то перед нами, то в нашем тылу, то на нашем фланге. Никогда не знаешь, как расположить свои силы. Такой способ действий на войне невыносим и противоречит всем правилам»[533]. Но что важнее, битва при Лоди, вызвавшая у французов, по выражению того же Клаузевица, «изумительный энтузиазм», во многом предопределила победоносный для них исход Итальянской кампании. Северная Италия, исстрадавшаяся от австрийского гнета, уже склонялась под их знамена. 11 мая Наполеон докладывал члену Директории Лазару Карно: «Битва при Лоди, мой дорогой Директор, отдала Республике всю Ломбардию <...>. Вы можете считать в Ваших расчетах, как если бы я был в Милане»[534]. Действительно, уже на пятый день после Лоди Наполеон триумфально вступил в Милан.
А пока воины Итальянской армии праздновали победу и славили своего «чудо-генерала». Со дня битвы при Лоди он станет их кумиром. Вечером 10 мая, сразу после победы, самые авторитетные солдаты-ветераны собрались на совет и присвоили главнокомандующему
Тогда у всех солдат Итальянской армии был на устах рассказ о том, как перед атакой моста Наполеон стоял рядом со статуей св. Иоанна Непомука (покровителя мостов) и как в тот момент австрийским ядром оторвало голову у статуи. После битвы Наполеон велел восстановить статую[535].
Сам Наполеон после Лоди «кристаллизовал (по выражению Д. Чандлера) свое честолюбие». На острове Святой Елены он так вспоминал об этом: «Только после Лоди у меня родилась мысль, что я мог бы стать, пожалуй, решающим лицом на нашей политической арене. Первая искра честолюбия появилась тогда»[536].
15 мая 1796 г. войска Наполеона торжественно вступили в Милан. Наполеон был на коне по кличке Бижу (Прелесть). Он въезжал в город впереди полковых колонн своих солдат через триумфальную арку , украшенную плакатом: «Героическая французская армия! Добро пожаловать!» Да, жители Милана встречали его как освободителя от австрийской тирании. Они уже знали, что правитель Ломбардии австрийский эрцгерцог Фердинанд (брат императора Австрии) со свитой и жандармами бежал из города. Миланцы тут же «прикололи на стены его дворца издевательскую надпись: “Этот дом сдается внаем. Ключи можно спросить у французского комиссара Саличетти”»[537].
Толпы народа с гирляндами цветов, ликующие женщины и дети приветствовали французских солдат и особо - их главнокомандующего. Архиепископ ломбардский и главы декуриона (городского правления) вручили Наполеону ключи от города и герб Милана. В тот же вечер на главной миланской площади было торжественно воздвигнуто символическое Древо Свободы, а на банкете у архиепископа Наполеон выступил с пламенной речью по-итальянски: «Отныне вы свободны, и свобода вам будет гарантирована еще в большей мере, чем французам. Милан станет вашей столицей <...>. Если Австрия сюда сунется, не бойтесь - я с вами!»[538]
Казалось, все идет у Наполеона, как надо, словно в популярной тогда у французов песне «Ça ira!»[539]. Но, вступая в Милан, победоносный освободитель Ломбардии еще не остыл от пережитого им накануне уязвления со стороны Директории. Дело в том, что 13 мая, на пути от Лоди к Милану, когда его солдаты радовались одержанным победам, он получил от Директории приказ о разделе Итальянской армии на две: одна из них останется на севере Италии и поступит под командование генерала Франсуа Этьена Кристофа Келлермана (победителя при Вальми), а другая, во главе с Бонапартом, пойдет на Рим и Неаполь, против папы Римского. Наполеон воспринял этот приказ как оскорбление и уже 14 мая отправил в Директорию на имя Л. Карно резкий ответ. «Келлерман будет командовать армией так же, как и я, - писал он, - ибо никто более меня не убежден, что победы завоевываются героизмом солдат, но я считаю, что соединить Келлермана и меня в Италии - значит, потерять все. Я не могу охотно служить вместе с человеком, считающим себя первым генералом в Европе, а кроме того, я уверен, что
Разумеется, Наполеон учитывал, что после Лоди его репутация как военачальника затмила собой репутацию всех остальных полководцев Франции, ибо он за два месяца Итальянской кампании добился больших успехов, чем они вместе взятые за четыре года после битвы при Вальми. «Если бы они только осмелились, - говорил он позднее о возможном решении членов Директории отправить его в отставку, - то вся Франция восстала бы против них»[541]. Директория это поняла. «Бессмертная слава победителю при Лоди! - гласит ее письмо к Наполеону от 21 мая. - Ваш план - единственный, которому необходимо следовать. Директория тщательно обсудила этот вопрос и решила его положительно»[542]. А. 3. Манфред резонно усмотрел в этом решении Директории не только пиетет к «бессмертной славе победителя при Лоди», но и корысть. У Франции в то время армия Бонапарта была единственной, регулярно присылавшей в Директорию не только победные сводки и воинские трофеи, но и деньги золотом. «Через несколько дней после вступления в Милан Саличетти сообщил Директории, что завоеванные области уже заплатили 35 миллионов. Могла ли Директория отказаться от такого важного источника пополнения пустой казны, а заодно, может быть, и собственных карманов? Обеспечит ли этот непрерывно поступающий из Италии золотой поток другой генерал? Это было сомнительно. Журдан и Моро не только не присылали золото - их армии требовали больших расходов»[543].
Генерал Келлерман согласился с доводами Наполеона в пользу единоначалия и даже прислал к нему служить под его командованием своего сына Франсуа Этьена - тогда полковника, который уже в 1797 г. станет генералом и позднее отличится в битвах при Арколе, Риволи, Маренго, Аустерлице, Дрездене, Ватерлоо. Что касается Келлермана-отца, то он в 1804 г. получит от императора Наполеона жезл маршала Франции.
Тем временем в Милане Наполеон занялся не только военными, но и административными государственными делами. Чтобы извлечь наибольшую выгоду из своих завоеваний, он считал необходимым «учредить в покоренных землях республиканское правление с целью привязать их к Франции общими правилами и выгодами»[544]. Из-за этого он вступил в конфликт с Директорией. Ведь она предписывала генералу Бонапарту вести захватническую, грабительскую политику по отношению к итальянским землям, полагая, что их следует просто оккупировать и далее использовать как разменную монету в мирных переговорах с Австрией. Наполеон, к неудовольствию (мягко говоря) Директории, действовал принципиально иначе. В своих обращениях «К гражданам Милана» от 15 мая, «К народу Ломбардии» от 19 мая и ко всем итальянцам от 26 сентября 1796 г. он последовательно, саботируя предписания Директории, вел дело к созданию на территории Италии самостоятельных республик и обещал им помощь французского народа в обеспечении «братского равенства и свободы»[545]. И не только обещал. Подогревая национальные и республиканские амбиции итальянцев, он искусно, не торопясь, инициировал и осенью 1796 г. санкционировал создание Транспаданской (т. е. фактически Ломбардской) республики со столицей в Милане и республики Циспаданской в составе городов Болонья (в качестве столицы), Феррара, Реджо и Модена - республик, формально независимых, но связанных с Францией общностью антифеодальных интересов.
Все это свершится осенью (к осени 1796 г. мы еще обратимся со всеми подробностями), а пока вернемся к летним заботам Наполеона в Милане. Он дал Итальянской армии шесть дней отдыха, пополнил артиллерийский парк, а главное, качественно улучшил (за счет ресурсов Ломбардии!) снабжение своих воинов, удовлетворил все их нужды и выплатил им жалованье не ассигнациями, давно практически обесцененными, а золотом. Для французских солдат «это было совершенно невероятным событием»: «...впервые с 1793 года мы получили звонкую монету», - вспоминал бравый капитан и будущий генерал (комендант Москвы в 1812 г.) Франсуа Роге[546].
Еще больше, чем все административно-государственные и военно-хозяйственные заботы, беспокоила Наполеона и меньше давалась ему одна личная забота - как «выманить» к себе из Парижа всецело пленившее его «маленькое чудовище», «обворожительную Жозефину». 23 мая он писал ей из Милана: «Я вижу только одну тебя, думаю только о тебе <...>. Все время ты передо мной с твоим милым маленьким животиком; наверное, ты очаровательна с ним...»[547] Увы, она в те дни была «очаровательна» с капитаном Шарлем (причем без «маленького животика», выдуманного ею), а на письма Наполеона, полные любовной страсти, даже отвечать забывала.
Тем временем Наполеон после недельного отдыха в Милане возобновил свою Итальянскую кампанию. Его воззвание к солдатам было, как всегда, величально призывным: «Солдаты! Милан ваш, и республиканский флаг развевается над всей Ломбардией <...>. Вся Франция приветствует вас. Ваши отцы, матери, жены, сестры, ваши возлюбленные радуются вашим победам и гордятся вами. Да, солдаты, вы многое сделали. Но значит ли это, что больше уже нечего делать? Не скажут ли о нас, что мы сумели победить, но не смогли воспользоваться нашей победой? Не упрекнет ли нас потомство, что в Ломбардии мы нашли Капую?[548] Но я вижу, как вы уже хватаетесь за оружие <...>. Итак, пойдем вперед! Нам еще предстоят форсированные марши, остаются враги, которых надо добить, лавры, которыми надо еще покрыть себя, оскорбления, за которые надо отомстить. Пусть трепещут те, кто наточил кинжалы войны против Франции! <...> Но пусть не беспокоятся народы. Мы - друзья всем народам и особенно верные друзья потомкам Брутов, Сципионов и других великих людей, которых мы принимаем за образец <...>. Французский народ даст Европе славный мир, который возместит ему жертвы, приносимые в течение шести лет. Вы вернетесь тогда к своим очагам, и ваши сограждане будут говорить, указывая на вас: “Он был в Итальянской армии!”»[549].
22 мая Наполеон с 30 тыс. солдат выступил из Милана против Ж.-П. Больё. Австрийский фельдмаршал, имея 28 тыс. и все еще ожидая подкреплений, занял сильную позицию за р. Минчио. На севере его фланги были прикрыты озером Гарда, на юге - рекой По. Стараясь обезопасить все возможные переправы через Минчио, он чрезмерно растянул свои войска. Наполеон, зная об этом, решил прорвать фронт австрийцев в центре, у селения Боргетто. Но уже на марше от Милана к Боргетто он узнал, что в городе Павия (примерно в 25 км от Милана) и окрестных местах восстали их жители.
Оказалось, что 20-миллионая контрибуция с Ломбардии и связанные с ней реквизиции, а местами и грабежи французских солдат, отдельные притеснения со стороны офицеров вызвали острое недовольство и горожан, и селян. Местные роялисты и австрийские агенты разжигали антифранцузские настроения, многое преувеличивая, но и справедливо обвиняя французов в «святотатстве», а именно в том, что они крадут и отправляют во Францию великие творения мастеров итальянской культуры. Андре Кастело очень к месту цитирует здесь Стендаля: «Эти добрые итальянцы и не представляли себе, что присутствие у них чужой, пусть и освободительной армии - в любом случае катастрофа»[550].
Наполеон вынужден был с частью войск идти к Павии, «направив впереди себя ломбардского архиепископа и во все стороны - агентов с прокламациями, которые должны были просветить и образумить крестьян»[551]. Одна из них гласила: «Сбитые с толку люди не признают республику и доблестную армию, победившую королей. Это безрассудство вызывает сострадание: бедный народ вводят в заблуждение на его погибель. Главнокомандующий, верный принципам, принятым его нацией, - не вести войну с народами, - желает оставить открытой дверь для раскаявшихся. Но те, кто через 24 часа не сложит оружие, будут считаться бунтовщиками. Их селения будут сожжены»[552].
Мятежники не поддались ни уговорам архиепископа, ни прокламациям Наполеона. Горожане Павии, ведомые роялистами, убивали французских солдат на улицах поодиночке. В деревне Бинаско крестьяне сформировали вооруженный отряд, который дал бой французскому авангарду под командованием Ж. Ланна. Сам Ланн признал тогда, что этот мятеж «был подавлен с беспримерной жестокостью»: Бинаско была сожжена дотла[553]. Наполеон позднее вспоминал: французы «надеялись, что пожар в Бинаско, который можно было видеть со стен Павии, устрашит город. Вышло не так. В город бросились 8-10 тыс. крестьян и стали там хозяевами»[554]. Пришлось штурмовать город по всем правилам военного искусства и силами трех родов войск - пехоты, кавалерии, артиллерии. 26 мая восстание в Павии было подавлено, по выражению А. Кастело, «в крови и огне». В наказание за организованный здесь бунт Наполеон «дал своим солдатам три часа на разграбление города», приказав, однако, не трогать дома биолога Лазаро Спалланциани и физика Алессандро Вольта - изобретателя т. н. Вольтова столба[555]. Столь же быстро и жестоко был подавлен бунт жителей города Люго, которые поначалу сумели отбить атаку французских драгун.
Далее, по признанию самого Наполеона, «со всей Ломбардии были взяты заложники, которых брали из самых знатных семей, даже если на них не ложились подозрения». Все они были отправлены во Францию, но через несколько месяцев вернулись на родину. «Многие из них, - не без иронии свидетельствовал Наполеон, - объехали чуть ли не все наши провинции и офранцузились»[556].
Расправа Наполеона с повстанцами в Ломбардии оценивается в литературе неоднозначно. Вальтер Скотт, естественно, осуждал ее жестокость, клеймил «зловещий» мотив репрессий Бонапарта («нечего защищать независимость своей земли, коли в ней появились сильные чужеземные штыки!»)[557]. Стендаль, напротив, оправдывал наполеоновские репрессии: «В Павии милосердие было бы преступлением против армии <...>. Малейшее колебание со стороны главнокомандующего - и мятеж охватил бы всю Ломбардию. А чего только не сделала бы пьемонтская (т. е. сардинская. - Н. Т.) армия, если бы восстание удалось!»[558]
Поделиться книгой: