Помоги проекту - поделись книгой:
Сам Наполеон считал принятые против мятежников карательные меры
Подавив бунты в городах и селах Ломбардии, Наполеон с тремя дивизиями (А. Массена, П. Ф. Ш. Ожеро, Ж. М. Ф. Серрюрье) и резервной кавалерийской бригадой генерала Шарля Эдуарда Кильмена пошел на Боргетто с намерением прорвать здесь, в центре, растянутый фронт войск Больё. К тому времени австрийский фельдмаршал получил подкрепление и имел под ружьем 31 тыс. человек против 30 тыс. у Наполеона, но не рискнул перейти от обороны к наступлению. Он выжидал - без уверенности в том, откуда последует нападение противника, и с надеждой на прочность своих позиций.
В 7 часов утра 30 мая генерал Кильмен со своей бригадой неожиданно, как гром среди ясного неба, ворвался на аванпосты австрийцев в Боргетто и выбил оттуда три эскадрона кавалерии и батальон пехоты противника, которые защищали переправу через р. Минчио. Австрийские аванпосты отступили на противоположный берег реки, к своим главным силам. Штаб-квартира Больё была в тот день около Боргетто, в местечке Сан-Джорджио. Преследуя защитников переправы, гусары Кильмена едва не взяли австрийского фельдмаршала в плен. Преследовать австрийцев Наполеон отправил, вслед за Кильменом, дивизию Массена, а сам со свитой из нескольких человек задержался в Сан-Джорджио, откуда только что едва унес ноги фельдмаршал Больё.
Причина этой задержки, чуть было не стоившей Наполеону жизни, была банальной: «чтобы ножной ванной избавиться от сильнейшего приступа головной боли»[561]. Тем временем австрийский генерал К. Зеботтендорф с эскадроном кавалерии выехал на рекогносцировку к Сан-Джорджио и оказался прямо перед домом, где принимал ванну Наполеон. «Часовые едва-едва успели запереть ворота, - читаем об этом у К. Клаузевица, - а сам Бонапарт
После этого случая Наполеон сформировал для своей охраны совершенно особую воинскую часть под названием «гиды» - ядро его будущей Императорской гвардии. В эту часть зачисляли только отборных солдат с не менее чем десятилетним сроком службы и первоклассными боевыми качествами. Ее организатором и первым командующим стал Жан Батист Бессьер (1768-1813) - тогда капитан, командир эскадрона, а позднее - начальник всей гвардейской кавалерии, маршал Франции, герцог Истрийский, один из ближайших соратников и личный друг Наполеона. «Он и Мюрат были первыми кавалерийскими начальниками армии, - считал Наполеон, - но обладали противоположными качествами. Мюрат был авангардным начальником, порывистым и кипучим. Бессьер обладал свойствами офицера резерва, полного энергии, но осторожного и рассудительного»[564].
Проиграв бой при Боргетто и едва не попав в плен в Сан- Джорджио, Больё продолжил отступление к мощной крепости Мантуя. Д. Чандлер согласился с таким выводом американского историка И. Эдлоу: «Больё не был выброшен из Ломбардии; уместнее сказать, что он отступал из страха»[565]. Венский гофкригсрат, наконец, посчитал Больё битой картой и временно передал командование его армией генералу Михаэлю Фридриху Бенедикту фон Меласу - опытному военачальнику, соратнику А. В. Суворова по Итальянской кампании 1799 г. и противнику Наполеона в исторической битве при Маренго 14 июня 1800 г. Пока Мелас заменял Больё, гофкригсрат принял важное решение, которое должно было коренным образом изменить ситуацию на итальянском фронте в пользу Австрии. Учитывая, что на Рейне эрцгерцог Карл успешно противостоял французским армиям Ж. В. Моро и Ж. Б. Журдана, вынудив и того и другого к отступлению, австрийские военные верхи сняли с Рейна и направили в Италию фельдмаршала Д.-С. Вурмзера с 25 тыс. солдат из Верхнерейнской армии. По пути Вурмзер присоединил к себе дополнительные подкрепления, так что, вступая в командование Итальянской армией (вместо Меласа), имел уже 60 тыс. К тому же он рассчитывал на взаимодействие с гарнизоном Мантуи.
Мантуя представляла собой неприступную крепость на острове при впадении р. Минчио в р. По. Кроме ряда мощных фортификационных сооружений ее защищали с севера и востока три озера, а с юга и запада - малярийные болота. Гарнизон крепости насчитывал 13 тыс. человек при 316 орудиях и был обеспечен продовольствием на четыре месяца. Командовал им генерал Иосиф Канто д’Ирль - по авторитетному мнению К. Клаузевица, «превосходный комендант, офицер с блестящей репутацией»[566]. 3 июня Наполеон частью своих войск (дивизиями Серрюрье и Ожеро) осадил Мантую, но воздерживался от решающей операции по двум причинам.
Во-первых, он получил известие о наступлении Вурмзера. Этого австрийского полководца Наполеон хорошо знал по данным из разных источников. Дагоберт Сигизмунд Вурмзер (1724-1797), как и Больё, был участником Семилетней войны, причем отличился в одном из сражений против самого Фридриха Великого. «Таким образом, - заметил Стендаль, - ему выпала на долю слава воевать с Фридрихом Великим и с Наполеоном»[567]. Как военачальник Вурмзер и талантом, и авторитетом заметно превосходил Больё. В его активе была яркая победа 1795 г. при Гейдельберге над одним из лучших полководцев Французской республики Шарлем Пишегрю. Наступление такого противника с численно большими (вдвое!) силами вынуждало Наполеона временно отказаться от активных действий и впервые за время его Итальянской кампании перейти к обороне. Он, правда, успел предложить коменданту Мантуи сдаться на почетных для него условиях, но тот презрительно отверг это предложение.
Была и вторая причина, по которой Наполеон сделал паузу в своих сражениях и тактических начинаниях, отвлекся от них: 13 июля к нему приехала Жозефина.
К тому времени Наполеон уже явно перегрузил жену нежнейшими письмами, умоляя ее приехать к нему как можно скорее. «Я буду так счастлив, что сойду с ума, - пишет он ей о предстоящей встрече. - Италии недостает только тебя. Ты украсишь ее. По крайней мере, в моих глазах. Ты же знаешь: там, где рядом моя Жозефина, я ничего уже больше не вижу»[568]. Из другого письма видно, как он боготворит ее: «Я думаю сперва о тебе, потом уж обо всей природе. Любая твоя прихоть для меня - священный закон, а видеть тебя - верх счастья. Ты прекрасна, грациозна. На твоем лице написано, какая у тебя нежная, небесная душа. Обожаю в тебе все!»[569]
Жозефина долго откладывала свой отъезд к мужу, развлекаясь с Ипполитом Шарлем и не желая расставаться ни с любовником, ни с Парижем. Наполеон даже воззвал к брату Жозефу, который тогда был в Париже: мол, поторопи ее! «Я люблю ее до исступления и не могу больше оставаться вдали от нее, - так он писал Жозефу. - Если она разлюбила меня, мне больше нечего делать на земле»[570]. Жозеф всполошил П. Ф. Барраса, а тот потребовал, чтобы Л. Карно «успокоил Бонапарта» и чтобы Директория спровадила Жозефину к мужу. Ведь получалось, что «судьба дальнейших завоеваний в Италии зависела от того, будет ли спать в одной постели с Бонапартом его жена», - так передает ход мыслей Барраса Андре Кастело[571].
В результате 24 июня «в крайней подавленности, заливаясь слезами и рыдая, как если бы шла на казнь» (по свидетельству очевидца), Жозефина после обеда, устроенного в ее честь Директорией, села в карету дальнего следования. «Но стоило карете отъехать, - рассказывал тот же или другой очевидец, - как слезы ее мгновенно высохли. Еще бы! - напротив нее, касаясь своими коленями ее колен, сидел ее веселый красавчик Ипполит»[572]. Да, она взяла с собой в дорогу к мужу своего любовника! Вместе с ним ехали два очевидца этой сцены - Жозеф Бонапарт и Андош Жюно.
13 июля Наполеон встретил свое обворожительное «маленькое чудовище» у городских ворот Милана и сопроводил к себе во дворец Сербеллони. «Он настолько обезумел от желания, - красочно описывает эту встречу А. Кастело, - он так пылко думал о ее дивном теле с его бугорками и ямочками, что только и прижимал ее все крепче и крепче к себе и даже не заметил возле своей жены этого красавчика Ипполита Шарля... Более того, первые два дня ее пребывания в Милане тот не будет отходить от его жены, а Наполеон пригласит ее любовника пообедать за своим столом и побалагурить в своем салоне»[573]. А вот мопса Фортюне, которого Жозефина тоже привезла с собой (!), Наполеон заметил (еще бы не заметить, если мопс первым делом зло облаял «чудо-генерала»!), но нежные объятья и поцелуи Жозефины доставили ему такое блаженство, которое даже Фортюне не смог отравить.
Счастьем той долгожданной встречи с Жозефиной Наполеон мог беспрерывно наслаждаться лишь двое суток. Кстати, не только в постели, везде. Один из его адъютантов рассказывал о нем озадаченно: «В карете он позволял себе с женой супружеские вольности, зачастую повергавшие в смущение нас обоих - Бертье и меня. Но с непосредственностью, свойственной его натуре, он проявлял столь искреннее чувство, что мы ему все прощали». Двое суток пролетели как две минуты. Уже 15 июля Наполеон отбыл в действующую армию к Мантуе, оставив жену на попечении Жозефа и (невольно)... капитана Шарля. Без нее, ему кажется, он не может прожить и дня. Теряя голову, он зовет ее к себе на боевые позиции: «Когда ты сможешь приехать ко мне? Смотри, я сам приеду за тобой в Милан. Тысяча поцелуев, таких же пылких, как мое сердце, таких же чистых, как ты». И далее в том же письме; «Если бы тебя можно было заключить в моем сердце, я посадил бы тебя в эту тюрьму»[574].
Но Жозефину боевые действия не интересовали, напротив, отпугивали. В Милане она обрела второй Париж: давала балы, веселилась на празднествах, которые устраивали для нее во дворце и садах миланские власти; принимала в роскошных апартаментах Сербеллони гостей, среди которых были кроме французских чины венецианского дожа, великого герцога Тосканы, Сардинского короля с их женами и любовницами. Главное, всегда рядом с ней был Ипполит Шарль.
Ежедневно являвшиеся к ней курьеры с письмами от Наполеона начинали надоедать ей, поскольку отвлекали ее от Шарля. Правда, она беспокоилась о муже, но не потому, что он рисковал своей жизнью на войне. «Муж не то что любит меня - обожает, - писала она тогда из Милана в Париж Терезии Тальен. -
Между тем «вся армия, весь город», по мнению Гертруды Кирхейзен (должно быть, это явное преувеличение), скажу так,
Что касается мамы Летиции, то она, с ее моральной строгостью, сразу невзлюбила ветреную Жозефину и упорно называла ее «мадам Богарне». Все они переживали за Наполеона и пытались открыть ему глаза на супружескую неверность его «маленького чудовища», вернуть его из «Елисейских полей» на миланскую землю.
Наполеона задевало, конечно, хладнодушие Жозефины. Писала она ему - как ранее из Парижа, так и теперь из Милана - редко и сдержанно. «Твои письма холодны, точно им по пятидесяти лет! - упрекает он ее с досадой и болью. - В них только дружеские чувства поздней поры жизни. Фуй, Жозефина!»[579] Но поверить в измену Жозефины, представить это себе он не мог - до тех пор пока не наступило 27 ноября 1796 г. Заглянем в тот день, чтобы закрыть тему «Наполеон и Жозефина в Италии».
Итак, 27 ноября, в субботу, счастливый после блистательной победы при Арколе, Наполеон приезжает в Милан. Буквально врывается во дворец Сербеллони, взлетает по лестнице на галерею второго этажа, где располагались их спальные комнаты и будуар Жозефины, и там узнает от прислуги: Жозефина уехала в Геную, где занимался тогда армейскими поставками капитан Шарль. Наполеон все понял. Сигналы его родных и друзей об измене Жозефины, казавшиеся ему ранее неправдоподобными, подтвердились. «Я лечу в твои покои, - пишет он ей в тот же день с горечью отчаяния, - я ведь бросил все, чтобы увидеть и обнять тебя. Но тебя здесь нет <...>. Я не прав, что требую от тебя любви, равной моей: можно ли требовать, чтобы кружева весили столько же, сколько золото? Но я все-таки заслуживаю уважения к себе и бережливости с твоей стороны»[580].
Все дни с 27 ноября до 1 декабря, когда Жозефина вернулась к нему в Милан из Генуи, расставшись там с Шарлем, Наполеон был сам не свой от пережитого потрясения. На него было страшно смотреть: «Бонапарт бледен, худ - кожа да кости, глаза у него блестят, как в лихорадке», - с тревогой говорил о нем прибывший к нему из Парижа от Директории генерал А. Ж. Г. Кларк[581].
По воспоминаниям герцогини Л. д’Абрантес, Наполеон будто бы даже «хотел убить своего соперника», но едва ли он мог унизить себя до такой степени. Как главнокомандующий он повелел расследовать финансовые операции армейских поставщиков и, как только обнаружилась причастность капитана Шарля к мелкой афере с деньгами для армии, тот «был исключен из списка офицеров и отослан в Париж»[582].
Жозефина, вернувшись из Генуи и увидев, сколь мучительна боль Наполеона от ее измены, словно прозрела: бросилась к нему в объятия и с того дня стала нежна с ним, как никогда ранее. Но «коготь ревности (по выражению А. Кастело) уже оцарапал его сердце». На этот раз он простит ей измену и будет с ней вновь нежным и любящим. Но теперь без прежней страсти и поклонения. Еще недавно Жозефина писала о нем своей тетке Мари Эжени де Реноден: «Муж целыми днями восторгается мною, как будто я - божество»[583]. Теперь она перестала быть для него
Вернемся, однако, к боевым действиям Итальянской армии Наполеона Бонапарта летом и осенью 1796 г.
4. Триумф
Любовные страсти отвлекали Наполеона от его военных забот, но не настолько, чтобы притупилась в нем острота полководческой реакции на такие заботы. Он не терял контроля над положением дел на фронте, старался проникнуть в планы Д.-С. Вурмзера и настойчиво требовал у Директории подкреплений, обещанных ему в апреле, но так и не прибывших до августа. А тем временем Вурмзер, располагая двойным перевесом в силах, «приступил к выполнению своей миссии - с боями прийти на помощь Мантуе и затем выгнать французов из северной Италии»[584].
План австрийского наступления на Мантую составил начальник штаба Вурмзера, тогда еще полковник Франц Вейротер (1755 — 1806) - ученик знаменитого австрийского фельдмаршала Ф.-М. Ласси, будущий генерал, служивший в 1799 г. в штабе у А. В. Суворова, а в 1805 г., перед битвой при Аустерлице, у М. И. Кутузова. Согласно этому плану, австрийские войска должны были идти к Мантуе двумя колоннами, одну из которых численностью в 32 тыс. человек возглавлял сам Вурмзер, а другую - около 20 тыс. человек - генерал Петер-Витус Кважданович, еще один ветеран Семилетней войны. Две колонны, следуя
Наполеон, со своей стороны, задумал разбить обе австрийские колонны порознь. Для начала он 31 июля снял осаду Мантуи: по его приказу дивизия Серрюрье «сожгла осадные лафеты и платформы, побросала порох в воду, зарыла в землю снаряды, заклепала орудия»[586] и присоединилась к дивизиям Массена и Ожеро. Силами трех дивизий Наполеон ударил по колонне Кваждановича и в двух сражениях-1 августа у Сало и 3 августа у Лонато - разгромил ее. Кстати, вечером 4 августа под Лонато случился трагикомический эпизод. Три батальона австрийцев (не менее 4 тыс. человек), поспешно отступая с поля боя, заблудились и вышли вновь к Лонато с противоположной стороны, когда Наполеон только что въехал туда с охраной из 1200 «гидов». Австрийцы прислали к нему парламентера с требованием сдать им город. О том, что и как было дальше, читаем в записках Наполеона.
«Наполеон приказал своему многолюдному штабу сесть на коней, затем привести к нему офицера-парламентера и развязать ему глаза среди шумного движения главной квартиры. “Скажите своему генералу, - заявил ему Наполеон, - что я даю ему восемь минут срока для того, чтобы сложить оружие. Он оказался в кольце французской армии. По прошествии этого времени пусть не надеется больше ни на что!” Измотанные и проплутавшие в течение двух дней, не уверенные в себе, не зная, что делать, эти 4000-5000 человек сложили оружие»[587].
А что же Вурмзер? 1 августа он со своей колонной вступил в Мантую и там долго радовался, увидев, в каком беспорядке французы оставили крепость (должно быть, как ему могло показаться, испугавшись его): повсюду - пустые траншеи, перевернутые и заклепанные орудия, обломки лафетов, платформ и различного оборудования. Пока он радовался, ему сообщили, что Кважданович разбит у Сало и отступает к Кастильоне. Вурмзер тотчас выступил ему на помощь и уже на подходе к Кастильоне узнал о втором поражении Кваждановича при Лонато. Когда же войска Вурмзера, подбирая остатки колонны Кваждановича, подошли к Кастильоне, они встретили здесь французскую армию, занявшую отличную позицию на высотах перед городом. Так, с утра 5 августа 1796 г. началась битва при Кастильоне.
На кастильонских высотах Наполеон выставил против Вурмзера 25 тыс. солдат. Еще 5 тыс. из дивизии Серрюрье скрытно, ночью совершили обходной маневр, чтобы утром ударить с тыла по левому флангу австрийцев. Вурмзер имел к началу битвы примерно 40 тыс., включая деморализованные части Кваждановича. Битва началась с того, что французские дивизии Массена и Ожеро по приказу Наполеона сделали вид, будто они в нерешительности отступают, а когда Вурмзер бросил свои войска в атаку, дивизия Серрюрье обрушилась на них с тыла и с левого фланга. Австрийцы заколебались, и тут проявил себя «великим полководцем, чего никогда больше с ним не случалось»[588], Ожеро. Он так мощно ударил по центру австрийских боевых колонн и привел их в такое замешательство, что они начали беспорядочно отступать, причем сам Вурмзер со своим штабом и армейской казной едва не попал в плен. К вечеру битва закончилась разгромом австрийской армии. Потеряв больше 3 тыс. человек и 20 орудий, много знамен, Вурмзер отступил на север, к городу Тренто, в предгорье Альп, где он рассчитывал получить подкрепления.
Ожеро именно за подвиг при Кастильоне получит со временем от Наполеона жезл маршала Франции и титул
Итак, от Кастильоне Вурмзер ушел на север, оставив Мантую без прикрытия. Наполеон тут же вновь блокировал крепость. В ходе кампании последовала трехнедельная пауза. За это время обе стороны получили подкрепления, что привело, по подсчетам К. Клаузевица, к численному равенству их армий: и Наполеон, и Вурмзер к началу сентября имели по 45 тыс. солдат[591]. Мантуя еще держалась, но уже из последних сил. Новый план гофкригсрата был таков: сам Вурмзер с 25 тыс. должен был идти прямо к Мантуе, чтобы освободить ее из кольца французской блокады, а другая часть его армии под командованием генерала Пауля Давидовича (20 тыс.) - быть готовой ударить в тыл французам, если бы они попытались остановить Вурмзера. Таким образом, Наполеон вновь получил шанс (разумеется, при условии максимальной скорости маневра) разбить противника по частям.
Скорость, с которой Наполеон осуществлял фронтальные, обходные, фланговые и прочие маневры силами своей пехоты и тем более - кавалерии, изумляла современников и обрастала легендами. Очевидцы рассказывали, что в одном из скоростных маршей Наполеон «за три дня загнал насмерть пять лошадей»[592]. Не зря в одном из обращений к своим солдатам он в ответ на их ворчание («Мы выигрываем сражения не столько руками, сколько ногами») заявил: «Я предпочитаю добыть победу за счет ваших ног, нежели ценой вашей крови»[593]. Узнав о разобщенности между Вурмзером и Давидовичем, Наполеон от Мантуи стремительно вышел навстречу Давидовичу и 4 сентября разбил его у Ровередо. Вурмзер, узнав об этом, ускорил свой марш к Мантуе, но 8 сентября Наполеон преградил ему путь у Бассано. Здесь 20 тыс. французов (по данным К. Клаузевица) сразились с 18 тыс. австрийцев[594].
В битве при Бассано снова отличился Ж. Ланн. Ошеломляющей атакой он прорвал центр австрийской армии и ворвался в город. Полки Вурмзера обратились в бегство, а кавалерия И. Мюрата преследовала их, забирая пленных и трофеи. В тот же день Наполеон впервые отправил Жозефине кроме нежных строк о любви свой армейский бюллетень: «Взяты в плен 19 тыс. солдат неприятеля, моя дорогая подружка <...>. Вурмзеру с его армией - 5 тыс. пехотинцев и полторы тысячи кавалеристов - некуда деваться, кроме как вновь броситься к Мантуе»[595].
Можно не сомневаться в том, что Наполеон здесь сильно преувеличил победную цифирь (этим он будет грешить то и дело). Подсчеты специалистов-историков гораздо скромнее и ближе к истине: К. Клаузевиц насчитал при Бассано 2 тыс., а Д. Чандлер - 4 тыс. пленных австрийцев, плюс 30 - по Клаузевицу, а по Чандлеру - 35 орудий, захваченных французами[596].
Как бы то ни было, фельдмаршал Вурмзер вновь был разбит, бросился, как и предполагал Наполеон, к Мантуе и опять заперся там (по словам Д. Чандлера, «Бонапарт загнал Вурмзера в каменный мешок»)[597]. Но второе пришествие Вурмзера в Мантую «оказалось сомнительным благодеянием для гарнизона: прибавилось ртов, и запасы продовольствия начали быстро таять; очень скоро гарнизон стал есть лошадей, а к Новому году от болезней и голода умирало по 150 человек в день»[598]. Над Вурмзером нависла угроза неизбежной капитуляции.
Тем временем Наполеон успевал заниматься политическими, государственными делами. Именно в сентябре-октябре 1796 г. он содействовал провозглашению на территории Италии Транспаданской и Циспаданской республик и в специальном послании к президенту Циспаданского конгресса приветствовал их[599]. Все это он делал вопреки предписаниям Директории «сохранять народы в прямой зависимости» от Франции и тем самым усугублял свои конфликты с Директорией. А. 3. Манфред правомерно оспаривал мнение тех историков, которые изображают конфликты между Наполеоном и Директорией 1796-1797 гг. «как столкновения соперничающих честолюбий, <...> начало последующей борьбы генерала за власть». По мнению Альберта Захаровича, с которым трудно не согласиться, в то время Наполеон в Италии «вел исторически более прогрессивную политику <...>. В войне против могущественной Австрии он считал необходимым поднять против нее антифеодальные силы и приобрести для Франции союзника в лице итальянского национально-освободительного движения»[600]. С этой целью Наполеон, как заметил А. А. Жомини, «весь октябрь 1796 г. занимался внутренним устройством Италии»[601].
Речь в данном случае идет не только о провозглашении новых республик, но и о политической ориентации старых. Так, генуэзскому дожу, который поддерживал Англию, Наполеон пригрозил «двинуться на Геную» и вынудил его подписать 9 октября 1796 г. договор, очень выгодный для Франции. Генуэзская республика «обязалась уплатить 4 млн ливров, закрыть гавань свою для англичан и открыть через свои земли свободный пропуск и войскам, и транспортам Итальянской армии». Таким образом, считал Наполеон, Генуя стала «плацдармом» для его армии[602], а все наполеоновские переговоры и договоры 1796-1797 гг. положили начало столь характерной для того времени
Тогда же, в октябре 1796 г. премьер-министр Англии Уильям Питт Младший, впечатленный победами Наполеона, прислал в Париж своего довереннейшего дипломата лорда Джеймса-Гарриса Мальмсбери для переговоров о мире. Питт предложил заключить мир на условиях отказа обеих сторон от их завоеваний: Франция должна была отказаться от Голландии и Ломбардии, Англия - от французских колоний в Ост-Индии и Вест-Индии[603]. Любопытная деталь: «Мальмсбери, желая сохранить за Англией мыс Доброй Надежды, предлагал Франции взамен
Несмотря на уже достигнутые поразительные успехи, Итальянская армия Наполеона оставалась стратегически и численно в трудном положении. «Едва разбивал я одну армию, на место ее являлась другая, - вспоминал Наполеон. - С каждым моим шагом в пределы Австрии силы неприятельские росли, мои убывали. Правительство Франции поступало со мной, как некогда Сенат Карфагенский с Ганнибалом»[606].
Да, пока Директория присылала Наполеону подкрепления редко и малыми частями, гофкригсрат снаряжал против него одну армию за другой: вслед за Ж.-П. Больё и Д. С. Вурмзером был задействован с новой армией третий фельдмаршал - И. Н. Альвинци (1735-1810), герой Семилетней войны, как и оба его предшественника. Наполеон так обрисовал обстоятельства, при которых был призван спасать Мантую, Вурмзера и честь Австрии фельдмаршал Альвинци. Цитирую его записки: «За всеми курьерами, привозившими в Вену известия об успехах эрцгерцога Карла (в Германии. - Н. Т.), приезжали следом курьеры от Вурмзера с донесениями только о его поражениях. Весь сентябрь венский двор провел в таких переходах от радости к печали <...>. Германия была спасена, но Италия потеряна <...>. Придворный военный совет понимал, что нужно предпринять чрезвычайные усилия. Он собрал
Фельдмаршал Иосиф Николас фон Альвинци считался тогда первым стратегом Австрийской империи (он преподавал военную науку императору Францу). Альвинци объединил под своим командованием силы двух армий, стянул все возможные резервы и повел 60-тысячное войско на соединение с Вурмзером, который был заперт в Мантуе с примерно 25 тыс. человек. Наполеон имел тогда немногим больше 40 тыс. Хитроумно маневрируя, сбивая с толку противника стремительными перемещениями отдельных частей своей армии, он вынудил фельдмаршала рассредоточить свои силы и навязал ему генеральное сражение лишь при небольшом численном превосходстве с его стороны: 20 тыс. французов против 24 тыс. австрийцев[608].
Место этой баталии (деревня Арколе юго-восточнее Вероны) и дата (15-17 ноября 1796 г.) с тех пор навсегда вошли в историю войн и военного искусства. Кульминационным моментом битвы стал бой за Аркольский мост. Наполеон заранее рассчитал: взяв этот мост, французы могут по болотной, почти непроходимой долине р. Адидже выйти в тыл австрийской армии, что обеспечит им победу, ибо заставит австрийцев сражаться с перевернутым фронтом. Но мост защищала австрийская артиллерия - «так, что под картечным огнем, почти в упор, не только человеку, мыши нельзя было пробежать»[609]. После того как две атаки на мост гренадеров из дивизии Ожеро были отбиты, Наполеон сам схватил знамя и повел солдат в очередную атаку. Рядом с ним шли генералы Ж. Ланн и Ж.-Б. Мюирон (адъютант главнокомандующего). Вокруг них по обе стороны моста падали убитые и раненые. Ланн, заслоняя собой Наполеона, был трижды ранен, Мюирон - убит. Сам Наполеон в сутолоке атаки упал с моста в воду. Солдаты и бывший с ним рядом брат Людовик едва успели его спасти. Но и эта, третья, атака на Аркольский мост была отбита.
«Мост не был взят. Значит, подвиг Бонапарта был бесполезен? - рассуждал об этом Д. С. Мережковский. - Нет, полезен в высшей степени: он поднял дух солдат на высоту небывалую; вождь перелил свою отвагу в них <...>, зажег их сердца о свое, как зажигают свечу о свечу»[610]. Действительно, теперь им уже ничто не могло противостоять. Они взяли Аркольский мост (на этот раз их вел вперед израненый Ланн), деморализовали противника ударом с тыла одновременно с ударом в лоб и на третий день битвы принудили Альвинци к беспорядочному отступлению.
По разным данным, за три дня при Арколе австрийцы потеряли не менее 7 тыс. человек, но и потери французов превысили 4 тыс.[611] Еще ни одна победа в Итальянской кампании 1796 г. не доставалась Наполеону ценой стольких усилий и потерь. Она и по значению стала одной из главных, решающих, переломных. Дэвид Чандлер посчитал ее даже «высшей точкой кампании»[612]. Имя Наполеона зазвучало в Европе еще громче, слава его засияла еще ярче. Картина Антуана Гро (ученика великого Ж. Л. Давида) «Генерал Бонапарт на Аркольском мосту», написанная, можно сказать, по свежим следам в 1797-1798 гг., сразу обрела мировую известность.
Сам Наполеон (надо отдать ему должное) сохранял благодарную память о своих соратниках - героях Арколе. Когда ему, уже по возвращении в Париж, вручат на память об итальянском триумфе знамя, с которым он был под Арколе, он перешлет его Ланну с таким письмом: «Под Арколе был момент, когда неопределенность победы потребовала максимальной отваги от командиров. Покрытый кровью и тремя ужасными ранами, Вы тогда покинули перевязочный пункт, решив победить или умереть. Я постоянно видел Вас в первых рядах храбрецов. Именно Вы первым во главе колонны смертников переправились через Адидже. Вам и принадлежит честь быть хранителем этого славного знамени»[613].
Вдове своего адъютанта Мюирона Наполеон отправил трогательное письмо сразу после его гибели: «Мюирон убит возле меня на поле сражения под Арколе. Вы лишились нежно любимого супруга, а я - человека, к которому давно уже питал искреннюю дружбу. Отчизна теряет, однако, еще более, чем мы оба, со смертью офицера, отличавшегося столько же своим талантами, как и редким мужеством. Если я смогу быть чем-нибудь полезным Вам или его ребенку, прошу Вас всецело на меня рассчитывать»[614]. Позднее именем Мюирона Наполеон назовет корабль, на котором он возвратится во Францию из Египта. А в предсмертном завещании оставит его семье 100 тыс. франков[615].
После Аркольской битвы в ходе боевых действий на итальянском фронте вновь наступила пауза. Продолжались лишь рекогносцировки, мелкие стычки, да Вурмзер предпринял неудачную вылазку из Мантуи. Пока Наполеон с трудом вытребовал у Директории подкрепления в 7 тыс. человек, Венский двор оперативно снял с берегов Рейна и прислал Альвинци три свежие дивизии численностью до 20 тыс. человек. «Что бы только не совершил Наполеон, если бы его поддерживало такое правительство!» - восклицал по этому поводу Стендаль[616].
За время этой паузы обострилась странная, пугавших окружающих болезнь Наполеона. Его мучил жар, под глазами обозначились черные круги, а бледные щеки впали; весь он «так пожелтел, что аж страшно», - говорили о нем его солдаты. Впрочем, австрийцы и французы-роялисты, узнав о его болезни, радовались («он так желт, что на него приятно смотреть!») и пили «за его скорую смерть». Друзья Наполеона «полагали тогда, что он отравлен. Ему самому приходила в голову эта мысль; поскольку болезнь казалась неизлечимой, он продолжал (через “не могу”) выполнять свой долг, мало думая о своем здоровье»[617].
Лишь спустя долгое время, личный врач Наполеона с 1801 г., будущий академик Жан Никола Корвизар (1755-1821) распознал странную болезнь своего пациента и сумел излечить ее. Выяснилось, что еще под Тулоном в декабре 1793 г. Наполеон, после того как на одной из его батарей все канониры погибли, решил сам зарядить орудие и взялся за банник[618]. О том, что было дальше, читаем у Стендаля: «Случилось так, что до него этот банник держал в руках канонир-наводчик, болевший чесоткой. Вскоре тело Наполеона покрылось коростой. Необычайно чистоплотный по природе, он быстро избавился от нее. Но это и было плохо: следовало предоставить болезнь ее естественному течению. Болезненное начало, не вполне изгнанное, перекинулось на желудок. На ночлеге среди болота вблизи Мантуи он вдобавок схватил лихорадку <...>. После Арколе физические силы молодого полководца, казалось, стали угасать, но духовная мощь придавала ему энергию, с каждым днем вызывавшую все большее изумление»[619]. Именно так: вся Европа с изумлением будет судить о том, что он сотворит при Риволи.
А пока Наполеон, превозмогая болезнь и буквально выбивая у Директории подкрепления, готовился дать отпор новому походу Альвинци. Обстоятельства, при которых он узнал, когда и куда выступили войска Альвинци, похожи на исторический детектив. В плен к французам попал «очень толковый тайный агент, посланный из Вены в Мантую». Его запугали и заставили выдать бумагу, спрятанную в крохотном шарике из воска, которую он проглотил. То было собственноручное письмо императора Франца к Вурмзеру. Император приказывал фельдмаршалу продержаться еще несколько дней и сообщал, что к нему на помощь уже выступила свежая армия под командованием Альвинци[620].
К середине января 1797 г. у Наполеона на всем театре боевых действий в Италии было 45 тыс. человек против примерно 65 тыс. у Альвинци плюс 25-тысячный гарнизон Мантуи. Но посредством искусных и, как всегда, невероятно быстрых маневров Наполеон сумел преградить путь к Мантуе главным силам Альвинци на выгодной для себя позиции и при таком раскладе сил, который французов устраивал: их было 22 тыс., австрийцев - 28 тыс.[621]
Местом очередного сражения (а это была, по выражению Стендаля, «бессмертная битва»[622]) стал пленительный ландшафт возле городка Риволи - плато над озером Гарда, берега которого были покрыты оливковыми, каштановыми и апельсиновыми деревьями во всей их красе. Здесь в двухдневном кровопролитии 14-15 января 1797 г. во многом решилась судьба всей Итальянской кампании Наполеона.
С раннего утра 14 января в атаку на плато, занятое французами, австрийцы пошли тремя колоннами. Дивизия Б. К. Жубера, при которой находился главнокомандующий, еле сдерживала натиск противника. Сам Наполеон не один раз оказывался среди неприятельских солдат, «под ним были ранены несколько лошадей»[623]. Но в критический момент, как было задумано Наполеоном, последовал контрудар по наступающим колоннам австрийцев силами пехотной дивизии А. Массена и кавалерийских эскадронов полковника, будущего генерала и графа Империи, геройски погибшего в знаменитой битве при Ваграме Антуана Луи Шарля Лассаля. Австрийские колонны дрогнули и были сброшены в ущелье. Наполеон потом скажет: «Победу при Риволи выиграли Массена. Жубер, Лассаль и я»[624].
Правда, на следующий день Альвинци с остатком разбитых и частью свежих войск попытался было возобновить сражение, но к тому времени (опять-таки в момент, заранее предусмотренный) вышел в тыл австрийцам со своим кавалерийским резервом и внезапно атаковал их полковник и тоже будущий генерал Жан-Пьер-Антуан Рей. После этого битва превратилась «в избиение оказавшихся в ловушке австрийских батальонов»[625].
За два дня битвы у Риволи австрийцы потеряли, по данным К. Клаузевица и Д. Чандлера, 14 тыс. человек[626]. Цифра австрийских потерь у А. 3. Манфреда (только пленных - «более 20 тыс.») явно преувеличена, хотя и в меньшей степени, чем у А. Кастело (24 тыс. пленных)[627]. Даже Наполеон, склонный преувеличивать потери неприятеля, насчитал только 7 тыс. пленных[628]. Трофеями французов стали 12 орудий и 24 знамени. Кстати, когда один из героев битвы Лассаль поднес Наполеону охапку этих знамен, главнокомандующий, сам тяжело больной, видя, что полковник еле держится на ногах от усталости, сказал ему с улыбкой: «Ложись-ка на них, Лассаль, и поспи. Ты это вполне заслужил!»[629]
В тот же вечер 15 января, сразу по окончании битвы Наполеон пишет Жозефине: «Я побил неприятеля <...>. Умираю от усталости. Умоляю тебя выехать немедленно в Верону. Ты так нужна мне! Кажется, я серьезно заболел. Тысяча поцелуев! Я лежу в кровати»[630].
Однако уже наутро «умиравший от усталости» опять был в седле. Он узнал, что австрийский генерал Антонио Провера, однажды (14 апреля 1796 г.) уже капитулировавший перед французами в замке Коссария, теперь с отдельным корпусом из армии Альвинци спешит на помощь Вурмзеру в Мантую. Нужно было его опередить. Оставив Жубера и Рея преследовать разбитые войска Альвинци, Наполеон с дивизией Массена (безусловно, лучшей из всех) устремился к Мантуе, затребовав туда же дивизии Ожеро и Серрюрье. Вурмзер сделал очередную вылазку из Мантуи, чтобы соединиться с Проверой, но опоздал: раньше Проверы к месту его предполагаемого соединения с Вурмзером - у дворцового ансамбля герцога Мантуанского под названием
Фаворит дополнил собой и подчеркнул триумф Риволи. Мало того, в тот же день, 17 января, Жубер, преследовавший остатки войск Альвинци, при селении Ла Корона недалеко от Риволи взял еще 5 тыс. пленных. В общей же сложности за четырехдневную «кампанию» 14-17 января 1797 г. «гордая Австрийская империя потеряла 24 тыс. солдат и офицеров пленными, 12 тыс. убитыми и ранеными, 60 орудий и 24 знамени, в том числе вышитые рукой императрицы знамена венских добровольцев»[632]. Авторитетный российский дипломат граф Г. Д. Моцениго доносил из Флоренции в Петербург: «Буонапарте, в течение четырех дней почти уничтоживший императорские войска в Италии, вступил триумфатором в Верону». Поскольку теперь всеобщее внимание не только в Италии, но и в Европе было приковано к судьбе Мантуи, Моцениго уверенно предсказал, что Мантуя долго не продержится и что «ее падение сразу почувствует вся Италия!»[633]. Так и произошло.
После Фаворита фельдмаршал Вурмзер продержался лишь две недели, пока его изголодавшийся гарнизон не съел всех своих лошадей. В святой для всех христиан праздник Сретения - 2 февраля 1797 г. - в церквах Мантуи колокола зазвонили необычно: крепость сдалась. Солдаты гарнизона, еще державшиеся на ногах (15 тыс. по К. Клаузевицу и 16 - по Д. Чандлеру) сдали оружие. Кроме того, пленниками французов стали еще 7 тыс. больных, а в числе трофеев впечатляли 300 орудий (по данным А. А. Жомини, даже 350).
Наполеон доверил честь принять капитуляцию Мантуи старейшему из своих генералов - Серрюрье, обязав его соблюсти редкое в таких ситуациях почтение к пленному фельдмаршалу. Вурмзер получил право свободно выйти из крепости с отрядом в 500 вооруженных солдат при 6 орудиях[634].
Тем временем Наполеон, не дожидаясь, когда будет оформлена капитуляция Мантуи, пошел с частью своих войск на Рим, через Римини, а благодарный Вурмзер отправил ему вдогонку письмо, которое, по признанию Наполеона, спасло ему жизнь. Вот как рассказывал об этом император на острове Святой Елены своему врачу Б. О’Мира: «Когда я отправлялся в Римини, меня догнал курьер с письмом от Вурмзера, который сообщал мне о плане моего отравления и о месте, где это должно было произойти. Попытка отравить меня, подготовленная канальями священниками, должна была быть осуществлена в Римини. По всей вероятности, эта попытка увенчалась бы успехом, если бы не эта информация Вурмзера»[635].
Тот факт, что Наполеон уклонился от столь лестного для него церемониала принять сдачу в плен неприятельского фельдмаршала, свидетельствовал о его скромности. Достойно вели себя в покорившейся Мантуе и его солдаты. Только Вальтер Скотт обнаружил (если не домыслил) какие-то данные о том, что они «пытались содрать со стен и увезти в благословенную Францию знаменитые фрески Тициана, изображавшие борьбу богов и титанов. К счастью для Тициана и Италии, это оказалось неисполнимо - и боги и титаны остались на их родных стенах»[636].
Падение Мантуи практически завершило освобождение Северной Италии от австрийского господства и всколыхнуло всю страну. Однако вывод А. 3. Манфреда, что будто бы «отныне
Папа Римский Пий VI (в миру Джованни Анджело Браски) вел тогда проанглийскую политику, предавал анафеме Французскую революцию и даже попустительствовал избиению в Риме 13 января 1793 г. посланника Франции А. Бассевиля. Теперь, в январе 1797 г., Лазар Карно от имени Директории настойчиво предлагал генералу Бонапарту идти на Рим, «разбить этот трон глупости» и «водрузить над столицей Италии штандарт свободы»[638].
В первых числах февраля Наполеон с двумя отрядами общей численностью в 5 тыс. человек под командованием Ж. Ланна и К. П. Виктора (тоже будущего маршала)
Мирные переговоры Наполеон начал 16 февраля в Толентино (на подходе к Риму) с тремя назначенными папой кардиналами. Вот что пишет об этом Андре Кастело: «В строгом, даже суровом на вид дворце Паризани и сегодня вам покажут зал и комнату Наполеона, где он работал с этими “попами” и где ему приходилось напяливать на себя устрашающую маску и разговаривать с ними в “тоне страшилища”. Выдвинутые им условия оказались настолько жесткими, что кардинал Маттеи (племянник папы) даже опустился перед ним на колени»[641]. Намеренно устрашив кардиналов сверхжесткостью своих требований, Наполеон затем смягчил их - совсем немного, но перепуганные кардиналы радовались и такому смягчению. По условиям договора папа римский передавал во владение Франции Болонью, Феррару, Романью и Анкону помимо контрибуции в 15 млн ливров и предметов искусства, а также закрывал все порты Папской области для английских судов[642].
«Почему Наполеон уже тогда не сделал того, что он совершит несколько лет спустя? Почему он не занял Рим, не арестовал папу?» - такие вопросы поставил Е. В. Тарле и сам же дал убедительный ответ. Во-первых, «еще предстояли мирные переговоры с Австрией, а слишком крутой поступок с папой мог взволновать католическое население Италии и создать тем самым для Наполеона необеспеченный тыл». А во-вторых, Наполеон уже тогда допускал, что станет повелителем Франции и что папа Римский был бы для него полезен как «духовный повелитель многих миллионов людей в самой Франции», ибо «всякий, кто думает об утверждении своей власти над этими миллионами, должен считаться с их суевериями»[643].
Итак, Папская область преклонила колени перед Наполеоном. Вот теперь стало ясно, что вся Италия - у ног французского «чудогенерала», который уже готовился идти походом на Вену. Австрийская империя, естественно, не могла с этим мириться и использовала свой последний шанс для спасения престижа и самого бытия Австрии как великой державы. Все при Венском дворе понимали, что роль спасителя мог сыграть только один человек - эрцгерцог Карл, сын одного императора Австрии (Леопольда II) и брат другого (Франца I), племянник французской королевы Марии- Антуанетты, в 25 лет уже фельдмаршал. Он победоносно завершил кампанию 1796 г. на Рейне, разбил и армию Ж. В. Моро под Раштадтом и армию Ж. Б. Журдана под Амбергом и Вюрцбургом, сорвав таким образом французские планы вторжения в Австрию из Германии и устранив от Австрии эту угрозу. Теперь гофкригсрат ждал от эрцгерцога устранения такой же угрозы из Италии: он должен был «отомстить за Больё, за Вурмзера, за Альвинци и вновь завоевать Мантую, Ломбардию и Италию»[644].
Едва Наполеон успел подписать мирный договор с папой, как ему пришлось обратить все свои силы против эрцгерцога Карла, который уже 7 февраля прибыл в Инсбрук, на границу с Италией. В течение двух недель оба полководца ждали и стягивали к себе подкрепления. К Наполеону были отправлены с Рейна две дивизии - генералов Ж. Б. Ж. Бернадота (тогда еще не посватавшегося к Дезире Клари) и Антуана Гийома Дельмаса. Общую численность его войск к началу кампании против эрцгерцога Карла историки называют по- разному: от 50 тыс. человек у А. Лашука до 79 тыс. у К. Клаузевица[645]. Клаузевиц ссылался при этом на самого Наполеона, не учитывая важной детали: Наполеон действительно рассчитывал на 79 тыс. человек, включая обещанные ему контингенты сардинцев и венецианцев, которые, однако, к нему не присоединились, оставив его с армией в 60 тыс. штыков и сабель; хуже того, 10 тыс. из них он должен был оставить в резерве на случай диверсий со стороны «недоброжелателей венецианской олигархии»[646]. Что касается эрцгерцога Карла, то он к началу кампании смог задействовать тоже едва ли более 50 тыс. человек[647].
Наполеон и на этот раз, как обычно, стал действовать на опережение. 16 марта 1797 г. он с главными силами подступил к р. Тальяменто, на противоположном берегу которой эрцгерцог Карл дожидался подхода резервной гренадерской дивизии. Воспользовавшись тем, что река мелководна, Наполеон бросил через нее вброд кавалерию Мюрата и пехоту генерала К.-Э. Гюйо. Они начали сражение, которое продолжалось несколько часов, уже при участии всех войск из дивизий Серрюрье, Бернадота и Массена подоспевшего позже всех. К концу дня эрцгерцог был побежден. Он стал отступать за р. Изонцо, фактически оставляя пределы Италии. Преследуя его, авангарды Наполеона достигли альпийского перевала Земмеринг. До Вены им оставалось по военным меркам рукой подать - около 100 км[648].
В столице Габсбургов началась паника. Австрийский императорский двор с лихорадочной поспешностью оставил Вену. Дунай был запружен судами, на которых перевозили в Венгрию дворцовые сокровища и личные драгоценности монаршей семьи. Туда же, как можно дальше от мест возможных сражений, отправили малолетних принцев и принцесс (эрцгерцогов и эрцгерцогинь). Среди них была и пятилетняя дочь императора Франца Мария-Луиза - будущая супруга Наполеона и французская императрица[649].
31 марта Наполеон, что называется, с позиции силы предложил в личном письме к эрцгерцогу Карлу начать мирные переговоры. «Господин главнокомандующий! - обращался “чудо-генерал” Франции к австрийскому принцу. - Наши храбрые солдаты ведут войну, но желают мира <...>. Не довольно ли мы истребили людей и причинили зла несчастному человечеству за последние шесть лет? Со всех сторон слышатся призывы к миру. Европа, поднявшая оружие против Французской республики, сложила его. Осталась одна ваша нация, а между тем предстоит еще большее кровопролитие, чем когда-либо. Все в начале этой кампании предвещает его. Каков бы ни был исход, мы уничтожим еще тысячи людей. Не лучше ли кончить все это миром? Все должно иметь свой предел, даже ненависть. Директория Французской республики дала знать Его Величеству Императору (Австрии. - Н. Т.) о своем желании положить конец войне, приводящей в отчаяние оба наших народа. Вмешательство Лондонского двора стало здесь помехой. Неужели у нас нет никакой надежды договориться, неужели мы с вами должны из-за выгод и пристрастий нации, которой чужды бедствия войны (речь идет об Англии. - Н. Т.), продолжить резню между собой?»[650]
Эрцгерцог Карл ответил 1 апреля уклончиво: «Конечно, господин главнокомандующий, ведя войну и следуя долгу и чести, я желаю, так же, как и Вы, мира для счастья наших народов и человечества. Тем не менее, находясь на посту, который мне вверен, я не считаю себя вправе ни входить в рассмотрение, ни положить предел ссоре между воюющими сторонами. Я не получал от Его Величества императора никаких полномочий для ведения переговоров, и вы потому найдете естественным, что я не вступаю с вами ни в какие переговоры, ожидая распоряжений свыше относительно такого важного вопроса, не входящего, по существу, в мою компетенцию. Каковы бы ни были, впрочем, будущие судьбы войны или надежды на мир, прошу вас быть уверенным, господин генерал, в моем глубоком уважении к Вам»[651].
Наполеон понял, что надо гнать австрийские войска до самой Вены, пока Габсбурги сами не запросят мира. Думается, в письме эрцгерцога Карла его задела ссылка на то, что эрцгерцог, имперский принц, родной брат самого императора, не имеет полномочий «свыше» для мирных переговоров. Наполеон-то, по рангу всего лишь рядовой генерал, один из многих, готов был вести любые переговоры без всяких полномочий свыше, по ситуационной необходимости и собственному разумению. Как бы то ни было, он возобновил преследование войск эрцгерцога Карла, наращивая свою наступательную мощь, и 2 апреля, в 3 часа пополудни, у г. Неймаркта настиг изготовившуюся к обороне армию эрцгерцога. Первой пошла в атаку дивизия Массена, за ней - другие, с яростным воодушевлением, предвкушая скорый конец войны. Австрийцы дрогнули. По воспоминаниям Наполеона, «эрцгерцог Карл рисковал собой, но бесполезно: его войска были отброшены», потеряв 3 тыс. человек убитыми и ранеными, 1200 - пленными, 6 орудий и 5 знамен[652].
Неотступно следуя за вновь отступившим эрцгерцогом, Наполеон 7 апреля вошел в г. Леобен. Отсюда перед ним открывался прямой путь к столице Австрии. Паника в Вене росла: «Ганнибал у ворот! Бонапарт завтра будет здесь!» Уже не только правящие верхи, но и все вообще горожане, «так долго жившие спокойной и размеренной жизнью, были в страхе, ожидая приближения непобедимого врага»[653]. Да, Наполеон разгромил одну за другой четыре армии, которые Австрия посылала против него во главе с лучшими полководцами империи - тремя фельдмаршалами и эрцгерцогом, будущим генералиссимусом. Теперь ей оставалось только просить мира, что она и сделала.
В тот же день, 7 апреля, когда Наполеон вступил в Леобен, к нему прибыли два парламентера: начальник штаба эрцгерцога Карла генерал-лейтенант Иоганн Бельгард (будущий фельдмаршал и президент гофкригсрата) и генерал-майор Максимилиан Мерфельдт (впоследствии австрийский посол в Петербурге и пленник Наполеона в «битве народов» под Лейпцигом). Наполеон согласился подписать с ними перемирие на 5 дней, а 13 апреля тот же Мерфельдт и посол Неаполя в Вене маркиз Марцио-Мастрилли Галло (фаворит австрийской императрицы) уже с необходимыми полномочиями
Собственно, Директория уполномочила вести такие переговоры генерала А. Ж. Г. Кларка. По данным В. Скотта, Кларк имел задание не только наблюдать за действиями Бонапарта, но даже «арестовать его, если возникнут сомнения в его верности французскому правительству»[654]. Однако Наполеон не стал дожидаться прибытия Кларка в Леобен из Турина, где тот выполнял другие поручения Директории. Сделав вид, что, кроме него, никто от Франции не уполномочен вести переговоры, он пригласил австрийских уполномоченных приступить к делу: «...он просто-напросто не изъявил ни малейшего сомнения, что имеет на это полное право»[655]. Не усомнились в этом и генерал Мерфельдт с маркизом Галло.
Переговоры в Леобене Наполеон вел корректно, но подчеркнуто с позиции силы. Австрийцы это почувствовали сразу, как только предложили записать в первой статье мирного договора (в порядке комплимента французам), что император Австрии
Договор был подписан 18 апреля в замке Эггенвальд, под Леобеном. Его условия считались предварительными и подлежали обсуждению и ратификации с обеих сторон на высшем уровне. Но, по сути дела, обе стороны понимали, что главные пункты, согласованные в Леобене, останутся неизменными. Австрия отказалась от Бельгии, входившей в состав Австрийской империи со времен войны за т. н. Испанское наследство (1701-1714 гг.), и от всех своих владений в северной Италии. Зато Наполеон, щадя самолюбие Габсбургов, не стал настаивать на отторжении от них рейнских земель и даже (в секретной статье договора!) обещал передать Австрии часть территории Венецианской республики[657].
Текст Леобенских статей был доставлен в Париж членам Директории. Эту почетную миссию Наполеон доверил самому заслуженному из своих боевых соратников по Итальянской кампании - Андре Массена. Директория отреагировала на самоуправство своего «чудо-генерала» с нервным раздражением. Леобенский договор ее не устраивал. Она ведь требовала присоединить к Франции Рейнскую область, а Габсбургам в компенсацию вернуть Ломбардию. Директория попыталась одернуть развоевавшегося дипломата Бонапарта и поставить его на место как своего прислужника. Наполеон ответил ей резким письмом от 31 мая 1797 г.: «Вы упрекаете итальянскую армию, которая, преодолев все трудности и препятствия, пошла на Вену и вынудила австрийское правительство признать Республику И вы ставите Бонапарту в вину подписание мира с Австрией! Я вас предупреждаю, а я говорю от имени пятидесяти тысяч солдат: время, когда трусливые адвокаты и злосчастные болтуны отправляли на гильотину солдат, прошло. И, если вы вынудите их, солдаты Италии придут в Клиши (пригород Парижа. - Н. Т.) во главе с их генералом. И тогда - горе вам!»[658]
Комментируя этот текст, Анри Лашук заметил: «Согласно республиканскому календарю через два года, пять месяцев и девять дней один осенний день будет называться 18 брюмера»[659]. Директория, естественно, не знала, но уже могла опасливо предполагать, что последует во Франции через два с половиной года. Поэтому она, как говорят в таких случаях, проглотила пилюлю, и вместо того, чтобы сбить спесь с Бонапарта, сама поджала хвост, поздравляя его с очередными победами и одобрила Леобенский договор именно как предварительный, т. е. еще не о мире, фактически - о
В Италии Наполеон был в то время повелителем, с властным потенциалом монарха или диктатора. «Это - Юлий Цезарь в Галлии», - сказал о нем Альбер Сорель[660]. За два месяца после Леобенского соглашения наш герой по-хозяйски перекроил политическую карту Италии на республиканский и, главное, французский манер. Начал же он с того, что припугнул, наказал и фактически упразднил средневековую олигархическую республику в Венеции.
Дело в том, что 19 апреля, на Пасхальную седмицу, французское торговое судно «Освободитель Италии», спасаясь от двух австрийских военных кораблей, вошло в гавань венецианской крепости Лидо и было обстреляно венецианцами с крепостных батарей. Судно было потоплено, а капитан и часть экипажа погибли. Спохватившись, Сенат Венеции предложил Наполеону денежную компенсацию за погибших. Наполеон ответил: «Если бы вы могли предложить мне все сокровища Перу, если бы вы устлали золотом всю вашу землю, то и тогда бы вы не в состоянии были искупить французской крови, столь вероломно вами пролитой!»[661] 2 мая Наполеон объявил Венеции войну.
Собственно, войны как таковой не понадобилось. Как только французские войска под командованием генерала Луи Барагэ д’Илье (будущего губернатора Смоленска в 1812 г. и Берлина в 1813 г.) вступили в Венецию, местный дож запросил пощады. «Я не могу Вас принять, с Вас каплет французская кровь!» - письменно ответил Наполеон на его просьбу об аудиенции. Последний, 120-й по счету, уже девяностолетний дож Венеции Лодовико Манин, сдавая город Наполеону, упал замертво[662]. Так, после одиннадцати столетий разносторонне-кипучей жизни Венецианская республика прекратила свое существование.
Покончив с Венецией, Наполеон занялся устройством и переустройством новых республик. 6 июня в Генуе он инициировал провозглашение Лигурийской республики и фактически продиктовал ей Конституцию по образцу французской 1795 г. К концу июня по инициативе Наполеона созданные им осенью 1796 г. Транспаданская и Циспаданская республики объединились в Цизальпинскую республику (от лат. Cisalpinus - находящийся по эту сторону, т. е. к югу от Альп). И здесь моделью для республиканской конституции послужила конституция Французской республики 1795 г. Она была введена в действие 30 июня 1797 г. Из пяти членов Директории, которая возглавила Цизальпинскую республику по этой конституции, четырех Наполеон предложил сразу, а пятого он же «обещал назначить в скором времени»[663]. При этом он подталкивал и Цизальпинскую, и Лигурийскую республики к тому, чтобы они стали «основой будущей единой Италии» именно республиканского, профранцузского типа.
С весны 1797 г. в роскошном дворце Момбелло под Миланом Наполеон устроил то ли
Во дворце шли переговоры, решались военно-стратегические и политические вопросы, от которых зависели судьбы Европы, но там изумляли современников и грандиозные увеселения. «То был веселый, блестящий двор, искрящийся молодостью, смехом, шутками, вином в хрустальных гранях бокалов, улыбками женщин, - двор генерала армии победителей»[665].
Царила там Жозефина, царила, по язвительному сравнению ее биографа, «с той же элегантной легкостью, с которой наставляла мужу рога со своим Шарлем, а тот ничего не видел»[666]. Впрочем, после того как 1 июня в Момбелло прибыла мадам Летиция с тремя дочерьми, царственные лавры Жозефины стала оспаривать Полина Бонапарт, которая, как никто, умела кружить головы всем особям мужского пола. Наполеон поспешил выдать сестру-чаровницу замуж, именно тогда, летом 1797 г., в Момбелло сосватав ей своего друга, блестящего офицера, героя Тулона и Риволи, полковника Виктора Эммануила Леклерка, которому он в качестве свадебного подарка, пожаловал генеральские эполеты (а Полине - 40 тыс. ливров приданого).
Кстати, в деньгах Наполеон уже давно и навсегда перестал нуждаться. Итальянская кампания, безусловно, обогатила его, хотя он и не рвался к богатству и роскоши так, как большинство его боевых соратников (в особенности Массена и Ожеро). Часто, но не всегда отказывался он от щедрых подношений (звонкой монетой и натурой) итальянской знати. Директория Цизальпинской республики подарила ему и дворец Момбелло, выкупив его у прежнего владельца за 1 млн ливров. Наполеон (думается, по ласковому совету Жозефины) принял этот дар. Что касается денег, то на острове Святой Елены он подсчитает: вся его добыча в Италии не превышала 300 000 франков[667]. Один из самых осведомленных его биографов Фредерик Массон заметил, что здесь, по всей видимости, император пропустил один ноль[668].
На приемах и балах в Момбелло присутствовали не только военные и политики, дипломаты и банкиры, чиновные хлыщи и светские дамы. Наполеон принимал во дворце знаменитых ученых (математика Г. Монжа, химика К. Л. Бертолле), писателей, музыкантов и артистов, удивляя их всех, как впоследствии удивил великого И. В. Гете, своими познаниями в разных областях науки, литературы, искусства[669].
Среди разного рода празднеств случилась в Момбелло и трагедия - для Жозефины, а для Наполеона - трагикомедия. Вот как рассказывает о ней Андре Кастело: «Могучий пес повара на заре одного рокового дня загрыз маленького Фортюне, который, к радости Бонапарта, раньше обычного соскочил с постели хозяйки». Пока Жозефина оплакивала своего любимца, ей достали новую моську. Повар тут же поклялся Наполеону, что «будет отныне держать своего пса на прочной привязи, но генерал отсоветовал ему это делать, велев выпускать “убийцу” на волю в те часы, когда будет гулять новый мопс, такой же сварливый и охочий до икр Наполеона, как и злополучный Фортюне».
Из Момбелло, держа в поле зрения всю Италию, Наполеон зорко следил и за положением дел во Франции. К весне 1797 г. режим французской Директории зашатался, ибо пять директоров восстановили против себя чуть ли не всех и вся. Они поселились в историческом Люксембургском дворце со своими семьями и предавались там увеселениям и оргиям. «Достоинство высших правителей было опошлено, - вспоминал о них Наполеон. - Это одинаково коробило и низы, и верхи общества»[670]. Но главное, все директора, кроме Лазара Карно, а в особенности Баррас погрязли в коррупции, лихоимстве и казнокрадстве. К тому же, напомню читателю, все пятеро голосовали в 1793 г. за казнь короля. Поэтому роялисты воспринимали их как прямых врагов, «цареубийц», а республиканцы - как переродившихся соратников, которых лучше для страны убрать, чем поддержать. В результате стал зреть обширный заговор и справа и отчасти слева против «пяти люксембургских вельмож».
После того как в мае 1797 г. состоялись очередные, предусмотренные Конституцией 1795 г., выборы в законодательное собрание - Совет старейшин и Совет пятисот, - Директория оказалась на краю гибели. В оба совета были избраны лишь 34 республиканца против 226 роялистов[671]. Избранные депутаты назначили председателем Совета старейшин роялиста, маркиза Франсуа Барбе-Марбуа, а председателем Совета пятисот - генерала Шарля Пишегрю.
Пишегрю к тому времени был одним из самых популярных военачальников Франции. Именно он в 1794 г. завоевал Голландию. Но никто в Париже не знал о том, что стало известно Наполеону. Однажды майским вечером 1797 г. в Милане Наполеон получил эстафету от Ж. Б. Ж. Бернадота, дивизия которого стояла тогда в Триесте. Курьер из Триеста примчался к Наполеону с портфелем, в котором находилось сенсационное содержимое: секретнейшие документы и рапорт Бернадота об их происхождении. Портфель был изъят у графа Луи Александра д’Антрега - роялиста и агента Бурбонов, который «стоял во главе всех шпионских и мятежных заговоров против французской армии»[672]. Среди прочих бумаг д’Антрега Наполеон обнаружил и такие, в которых черным по белому говорилось о государственной
Поделиться книгой: