Помоги проекту - поделись книгой:
2. Вандемьер
«1795 год был одним из решающих, поворотных лет в истории Французской буржуазной революции»[333]. Это мнение акад. Е. В. Тарле неоспоримо.
Да, после 9 термидора 1794 г. Конвент, опираясь на крупную буржуазию и пренебрегая интересами простого люда, быстро прав
После того как термидорианский Конвент дважды - 1 апреля и 20 мая 1795 г. - подавил восстания рабочих предместий с массовыми казнями их участников, роялисты сочли, что приходит их время. «В эмигрантских кругах в Петербурге, Турине, Вене, Лондоне, - писал об этом А. 3. Манфред, - уже готовились к торжественному въезду Людовика XVIII во дворец своих предков, белые лилии снова входили в моду»[335]. Однако радужные надежды роялистов на восстановление монархии оказались безосновательными. Термидорианцы дорожили не столько республиканской формой правления, сколько теми финансовыми, имущественными, служебными благами, которыми одарила их Республика. Поэтому они готовы были защищать
22 августа 1795 г. термидорианский Конвент принял новую (уже третью с начала революции) конституцию, из которой теперь была исключена знаменитая первая статья Декларации прав человека и гражданина 1789 г.: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут основываться лишь на общей пользе». Теперь в конституции декларировалось, что «весь общественный порядок покоится на сохранении собственности» и, стало быть, управляется собственностью.
По новой конституции высшим законодательным органом стал парламент, состоящий из двух палат - Совета пятисот и Совета старейшин, а исполнительную власть возглавила Директория из пяти членов, назначаемых Советом старейшин из списка кандидатов, которых предлагает Совет пятисот. Конвент уже готов был ввести конституцию в действие и самораспуститься, но в последний момент группа авторитетных термидорианцев во главе с П. Ф. Баррасом провела закон, который не позволил бы роялистам проникнуть большим числом в будущий парламент.
Дело в том, что выборы в двухпалатный парламент по новой конституции были двухстепенными, и
Декрет о двух третях озлобил роялистов, поскольку лишал их надежд на реставрацию монархии конституционным путем. Они начали подготовку к вооруженному мятежу, рассчитывая на поддержку части парижского гарнизона, и даже обзавелись «главнокомандующим» в лице генерала Л. Т. Даникана (бывшего жандарма из стражи королевы Марии-Антуанетты). Подогревало их воинственный пыл то обстоятельство, что против термидорианского Конвента были настроены и народные низы. Конвент оказался в политическом вакууме, не зная, на кого опереться. Его попытка пресечь роялистский мятеж в зародыше не удалась: начальник парижского гарнизона генерал Ж. Ф. Мену вступил в переговоры с мятежниками и вернул своих солдат в казармы, фактически оставив город в руках заполнивших улицы вооруженных
Перед Конвентом со всей устрашающей очевидностью встал вопрос: быть или не быть? Требовались крайние и притом экстренные меры. Термидорианские вожаки изыскали их. В ночь с 12 на 13 вандемьера (на 5 октября) генерал Мену был снят с должности и арестован за бездействие. На кого из генералов Конвент мог тогда положиться? Лучшие из них (и не запятнанные «робеспьеризмом») были задействованы на фронтах. Не вдаваясь в панику, Конвент, заседавший в те дни непрерывно и круглосуточно, к 4 часам утра 13 вандемьера назначил главнокомандующим войсками парижского гарнизона и всей внутренней армией Барраса.
Именно в тот предрассветный час отпрыск старорежимного дворянства, уже громко заявивший о себе 9 термидора, виконт Поль-Франсуа-Жан-Николя Баррас выдвинулся на первый план и этим вошел в историю первой Французской республики. Е. В. Тарле верно подметил, что современники считали его «как бы коллекцией самых низменных страстей и разнообразнейших пороков. Он был и сибарит, и казнокрад, и распутнейший искатель приключений, и коварный, беспринципный карьерист и всех прочих термидорианцев превосходил своей продажностью (а в этой группе занять в данном отношении первое место было не так-то легко) <...>. Но Баррас не был военным»[339].
Здесь у Евгения Викторовича - маленькая неточность. Баррас в прошлом был боевым офицером, имел чин поручика, служил в Вест-Индии и участвовал в войне северо-американских колоний Англии за независимость, но еще до революции оставил армию и
Собственно, Баррас в течение последних двух месяцев перед 5 вандемьера не единожды встречался с Наполеоном, но тогда не рассчитывал на него, как на свою «саблю». Дело в том, что летом 1795 г. именно он ввел Наполеона в салон Терезии Тальен, чтобы «разнообразить» ее светское окружение.
Жанна-Мария-Игнация-Терезия (таково было ее полное имя), урождённая Кабаррюс, разведенная маркиза де Фонтене, супруга термидорианца Ж. Л. Тальена и возлюбленная П. Ф. Барраса, финансиста Г. Ж. Уврара и еще целого ряда точно не установленных лиц, от которых она родила семерых внебрачных детей, - эта женщина считалась тогда самой экстравагантной, сладострастной и влиятельной женщиной Парижа. Все знали, что она вдохновила Барраса и Тальена на государственный переворот 9 термидора, благодаря которому, кстати, сама Терезия, а также ее близкая подруга Жозефина де Богарне, вышли на свободу из камеры смертниц, где их тогда со дня на день ждала гильотина как
В 1795 г. Терезия Тальен была 22-летней женщиной редкой красоты («Венера Капитолийская, но более Фидиевой прелестная»[342]) и столь же редкостно свободного, даже для того времени, нрава, «авантюрьеркой» и куртизанкой. В своем богатом доме, который она кокетливо называла «хижиной», Терезия держала салон, где собирались самые красивые женщины и самые влиятельные мужчины Франции. Все они (особенно, женщины) щеголяли вызывающе роскошными туалетами, упивались гульбищами и выставляли напоказ свои любовные страсти. Наполеон при первом появлении в «хижине» шокировал ее завсегдатаев жесткостью манер и неприглядной поношенностью одежды, хотя и блеснул интеллектом. Когда он в тот вечер откланялся Терезии, Жозефина Богарне осведомилась у подруги, кто был этот «невзглядный офицеришко». «Генерал Буонапарте!» - ответила Терезия.
У Наполеона первое впечатление от встречи с мадам Тальен было очень ярким и запомнилось ему на всю жизнь. Он вспоминал о ней и на острове Святой Елены: «Госпожа Тальен в то время была поразительно красива. Все охотно целовали ей руки и все, что было можно»[343]. Оказавшись в то время не у дел, генерал Буонапарте зачастил в салон Терезии, возможно, с надеждой завязать выгодные и влиятельные знакомства. Но влекло его туда и «необычное для него очарование всех этих женщин, которые, как музы, окружали свою богиню и волновали неведомыми чувствами его корсиканское сердце»[344]. «Женщины здесь повсюду - в театрах, на гуляньях, в библиотеках, - писал он в сентябре 1795 г. брату Жозефу. - В кабинете ученого можно встретить очаровательные существа. Здесь, только здесь они заслуживают того, чтобы встать у кормила власти. И поэтому мужчины до глупости влюблены в них. Они думают только о женщинах, живут только ими и ради них»[345].
В те недели Наполеон еще верен своей Дезире и часто пишет ей. Когда, прочитав в одном из его писем, что рядом с ним в салоне мадам Тальен «за столом сидели не менее двадцати дам - целая женская компания!», Дезире заподозрила неладное, он ее успокаивал попрежнему любовно: «Вдали от моей нежной Евгении для меня, может, и существуют удовольствия, какие-то развлечения, но счастья нет и не будет. Так будем же наслаждаться жизнью вместе, моя милая подружка, нужно торопиться успеть быть счастливыми, ведь время летит, годы проходят, и наступает в конце концов старость. Твой дорогой друг на всю жизнь»[346].
Наполеон действительно не шел в отношениях с Терезией Тальен дальше «каких-то развлечений». Сердце его перед ней не открылось. Напротив, сладострастная экстравагантность «Божьей матери Термидора» вызывала у него отторжение. Не зря, став мужем Жозефины Богарне, он запретил жене какое бы то ни было общение с прежней ее подругой и со всеми ее «музами», а еще позднее, в 1806 г., будучи уже императором и узнав, что Жозефина приняла Терезию у себя, написал ей из Берлина в страшном гневе: «Я запрещаю тебе всяческие отношения с мадам Тальен и не допускаю их ни под каким предлогом. Я не желаю и не принимаю никаких извинений. Если тебе не безразлично мое уважение и ты не желаешь быть мне неприятной, то никогда не преступай этого приказа. Она даже ночью является в твои покои! Запрети твоему привратнику впускать ее. Презренный человек[347] женился на ней с ее восемью незаконными детьми (здесь Наполеон приписал Терезии лишнего ребенка. - Н. Т.). Я презираю ее теперь еще больше, чем прежде. Раньше она была славной девкой, теперь стала отвратительно пошлой женщиной»[348].
Именно под впечатлением всего увиденного в салоне Терезии Тальен Наполеон, став консулом, пуритански упорядочил нравы при своем дворе. «В стенах Тюильри, - читаем о нем у Гертруды Кирхейзен, - он хотел видеть только порядочных и приличных женщин. Первое, чем он это доказал, была более приличная мода, введенная им для двора. Настал конец всем мифологическим фантазиям дам, трико телесного цвета были изгнаны, и формы тела, как бы они ни были прекрасны, должны были скрыться под платьем»[349].
Ну а пока идет пятый час утра 13 вандемьера (5 октября) 1795 г., и Поль Баррас в разговоре с Тальеном делает вывод: спасительную для государства роль его «сабли» может сыграть только генерал Буонапарте. Баррас велел разыскать его, и тот предстал перед ним почти моментально (то ли из театра, то ли из «хижины» мадам Тальен). Баррас рассказал ему о положении дел и предложил пост второго, после себя, командующего войсками Конвента. Наполеон взял паузу: «Дайте подумать». «Даю, но не больше трех минут!» - заявил Баррас и ждал, не сходя с места. О чем думал в те минуты Наполеон? Не о том ли, как он отказался от руководства карательной операцией в Вандее? Не предлагают ли ему вновь
Очевидцы вспоминали о поразительной энергии, с которой Наполеон в считаные часы «распутал хаос» Вандемьера. «Он изумил всех своею активностью, - свидетельствовал капитан, а позднее генерал и барон империи П. Ш. Тьебо, будущий герой битвы при Аустерлице, - казалось, он был вездесущ: только что исчезал в одном месте, как появлялся в другом; изумлял еще больше краткостью, ясностью и быстротой своих распоряжений, в высшей степени повелительных; наконец, верность его диспозиции сначала поразила, а потом восхитила всех»[350]. Баррас только наблюдал за ним, всецело доверившись его интеллекту.
Положение Конвента в те часы было критическим. По разным данным, роялисты подняли на мятеж от 24 до 40 тыс. человек разной боеспособности (здесь были и вооруженные чем попало обыватели, и батальоны национальной гвардии, и какая-то часть войск парижского гарнизона)[351]. Конвент смог противопоставить им не более 6,5 тыс. «довольно сомнительных» (по точному выражению Д. С. Мережковского) воинов, в помощь которым были даже «выпущены из тюрем самые опасные террористы»[352], т. е. радикальные, якобински настроенные
Конвент заседал во дворце Тюильри, куда, кстати, переместились к ночи с 12 на 13 вандемьера и Сенат, и правительство, и даже Генеральный штаб. Наполеон первым делом превратил дворец в крепость, перекрыв и взяв под прицел все ходы и подходы к нему, и вооружил поголовно всех 800 депутатов, не исключая самых робких из них, дрожавших от страха только при мысли о том, что с ними будет, если во дворец ворвутся мятежники.
Первоклассный артиллерист, Наполеон, разумеется, сразу понял: судьба Конвента и всей Республики зависит от того, кто раньше и лучше в те роковые часы использует артиллерию. Когда он осведомился, есть ли в распоряжении Конвента артиллерия, ему ответили: «Да, сорок пушек». «Где они?» - спросил Наполеон. Ответ поразил его беспечностью: «В Саблонском лагере, возле Нейи» (т. е. в дальнем предместье Парижа!)[353] [354]. Наполеон вызвал к себе надежного офицера-кавалериста. Перед ним встал навытяжку командир эскадрона, рослый и статный молодой красавец, глаза которого буквально горели отвагой и готовностью к подвигу. То был Иоахим Мюрат - бывший трактирный слуга (половой, по-русски сказать) и будущий маршал Франции, великий герцог Бергский, король Неаполитанский, зять императора Наполеона. В этот день он впервые увидел своего будущего тестя и получил от него первый, сразу ставший историческим, приказ: «Возьмите три сотни лошадей и немедленно отправляйтесь в Саблонский лагерь. Доставьте сюда сорок пушек и заряды к ним. Любой ценой! При необходимости пускайте в ход сабли, но пушки должны быть здесь! Вы за них несете личную ответственность! Ступайте!»
Мюрат все сделал, словно играючи, напоказ, с кавалерийским шиком. А ведь он рисковал погубить в одночасье не только свою репутацию перед лицом начальства и собственную жизнь, но и сам Конвент, оставив его без артиллерии. Ему пришлось во главе своего эскадрона конных егерей промчаться - в ночной полутьме под проливным дождем - через весь Париж, опрокидывая и буквально расшвыривая патрули, пытавшиеся задержать его рейд. В Саблонский лагерь он ворвался вслед за колонной мятежников, которые попытались перехватить артиллерию Конвента. В короткой схватке эскадрон Мюрата выбил противника из лагеря, овладел всеми сорока пушками и в 6 часов утра доставил их в Тюильри[355]. Теперь Наполеон знал, что разгром мятежа обеспечен. Он тут же назначил Мюрата своим адъютантом. «С ночи 4 октября 1795 г., - пишет о них А. 3. Манфред, - их пути соединились, и надолго - на двадцать лет»[356]. «Звезда Мюрата, - уточняет Ж. Тюлар, - вспыхнула рядом со звездой Бонапарта»[357].
Утром 13 вандемьера (5 октября), когда отряды мятежников стягивались из разных кварталов столицы к Вандомской площади и саду Пале-Рояль для удобной атаки на Тюильри, Наполеон расставлял орудия (следуя своему «вещему ясновидению») в местах, самых удобных для отражения любой атаки. Когда же передовые колонны мятежников, отбросив заградительный отряд Конвента, вступили на улицу Сент-Оноре, с которой можно было идти на штурм Тюильри, Наполеон, предусмотревший такой вариант, выждал, пока они растянутся по довольно узкой улице ближе к церкви Святого Рока. А рядом с церковью стояли его пушки - по три с каждой стороны улицы. Как только мятежники пошли в атаку, Наполеон приказал стрелять в них из трех орудий картечью. Первые ряды атакующих были сметены артиллерийским огнем, а все остальные бросились врассыпную назад, к Вандомской площади и Пале-Роялю. Другая колонна мятежников попыталась прорваться к Тюильри с набережной Вольтера, но ее встретил огонь других орудий, которые и здесь Наполеон заранее приготовил к бою. Кстати, он сам появлялся тогда в самых горячих точках боя, и под ним в очередной раз была убита лошадь. Так, в течение трех-четырех часов роялистский мятеж был подавлен[358].
В изгнании на острове Святой Елены Наполеон рассказал своему врачу Барри О’Мира интересные подробности учиненного им расстрела мятежников 13 вандемьера. Вот его рассказ в пересказе врача: «После первых двух залпов я приказал войскам зарядить пушки только порохом, что имело целью напугать мятежников, посчитавших, что они понесут новые потери убитыми, как и во время первых залпов. Вначале я приказал заряжать пушки картечью, потому что зарядить их только порохом было бы наихудшим способом утихомирить толпу, не сведущую в стрельбе из пушек. Ибо толпа, услыхав сильнейший грохот после первого залпа пушек, заряженных порохом, была бы напугана, но, оглянувшись вокруг и увидев, что никто не убит и не ранен, она бы собралась с духом, стала бы вдвойне неистовой и бросилась бы на вас, не испытывая страха. И тогда было бы необходимо убить людей в десять раз больше, чем в том случае, когда вначале пушки были заряжены картечью. Когда вам приходится иметь дело с толпой, все зависит от первого впечатления, которое вы произведете на нее. Когда толпа получает сразу не холостой залп и видит вокруг убитых и раненых, ее охватывает паника, люди бросаются прочь и через минуту исчезают. Поэтому если вообще возникает необходимость стрелять, то вначале следует заряжать пушки картечью. Когда же сначала используется только порох, это - лишь видимость гуманности, ибо вместо спасения жизни людей такая гуманность в итоге приводит к большим и ненужным жертвам»[359].
Данные о потерях сторон при подавлении мятежа 13 вандемьера противоречивы. В. Скотт писал о «нескольких сотнях убитых и раненых» с обеих сторон[360]. Е. В. Тарле и А. 3. Манфред - просто о «сотнях» жертв только среди мятежников[361]. Ф. Кирхейзен считал конкретнее: «...потери как со стороны Конвента, так и со стороны мятежников едва ли превышали 200-300 убитых и раненых»[362]. По мнению Кирхейзена, Наполеон «умышленно преуменьшил свои потери», сообщив в письме к брату Жозефу от 14 вандемьера: «Все наши потери простираются до 30 убитых и 60 раненых»[363]. В разговоре с Б. О Мира на острове Святой Елены Наполеон приводил другие цифры: мятежники потеряли только убитыми 70-80 человек, Конвент - около 30 убитых и 250 раненых[364].
Сравнительно малые потери с обеих сторон Наполеон прямо объяснял тем, что после первых двух залпов он приказал заряжать пушки только порохом, без снарядов. Судя по всему, тогда он принципиально был против лишних жертв на войне, особенно гражданской, когда гибнут соотечественники. Вот что говорил он вскоре после освобождения Тулона от роялистов и англичан, показывая брату Людовику осадные сооружения, которые генерал-живописец Ж. Ф. Карто штурмовал неумело и с большими потерями, о чем свидетельствовало множество погребений: «Молодой человек, посмотрите на это и запомните, что для военного основательное изучение своего ремесла является в такой же мере делом совести, как и благоразумия. Если бы негодяй, приказавший своим храбрецам идти на приступ, знал военное ремесло, многие из них сейчас были бы живы и служили бы Республике. Из-за его невежества они и сотни других погибли в цвете лет и в тот самый момент, когда они могли завоевать себе славу и счастье»[365].
Расстреливая и разгоняя мятежников, Наполеон приказал не брать при этом никого в плен, - поскольку, как полагает Ф. Кирхейзен, он «не хотел порочить своего имени выдачей их Конвенту и тем самым, несомненно, гильотине»[366]. Впрочем, независимо от приказов Наполеона, карательные службы Конвента в тот же день, 13 вандемьера, и в следующие дни арестовали много зачинщиков и вожаков мятежа. Четверо из них были приговорены к смертной казни. Но казнили только двух и не самых главных - организатор мятежа Рише де Серизи и главнокомандующий Луи Тевен Даникан успели скрыться. Генерал Даникан бежал сначала в Гамбург, затем в Швецию, а умер в Англии, где дожил до 1848 г.[367] (там же, на 45 лет раньше Даникана, ушел из жизни и Серизи).
Предстал перед судом Конвента по обвинению в бездействии и генерал Ж. Ф. Мену. Но его в буквальном смысле слова спас от гильотины Наполеон, будучи уже в ранге главнокомандующего внутренней армией, а фактически войсками парижского гарнизона. Вот как он это сделал, по его собственному рассказу тому же Барри О’Мира: «Я считал, что было бы очень несправедливо, если бы пострадал только Мену, в то время как три комиссара Конвента, приказы которых он выполнял, остались бы вне суда и не были бы наказаны. Но, не рискуя сказать открыто, что Мену следует оправдать (ибо в те времена человек, говоривший правду, терял свою голову), я прибегнул к уловке. Я пригласил на завтрак трех членов суда, которые судили Мену, и в разговоре затронул вопрос о нем. Я заявил, что он действовал неправильно и заслуживает того, чтобы приговорить его к смертной казни, но что сначала следует судить и приговорить к смертной казни комиссаров Конвента, так как Мену действовал в соответствии с их приказами, и поэтому пострадать должны бы все. Мои суждения произвели желаемый эффект. Члены суда заявили: “Мы не позволим грандам Конвента купаться в нашей крови, когда они позволяют своим собственным комиссарам, которые гораздо больше виновны, избежать наказания”»[368]. В результате генерал Мену был оправдан.
В дальнейшем, как мы еще увидим, Наполеон привлечет Мену к участию в Египетской кампании 1798-1799 гг., а в Египте тот примет магометанство под именем Абдаллах Жак, попадет в плен к англичанам, но сумеет бежать. Кстати, помимо Мену, 13-е вандемьера связало с Наполеоном еще одну колоритную личность - Антуана Жозефа Сантера. Этот герой взятия Бастилии 1789 г. и народного восстания в Париже 1792 г., генерал революции, уволенный термидорианским Конвентом в отставку летом 1794 г. с лишением генеральского чина, оказал в дни вандемьера, по данным В. Слоона, какие-то «большие услуги» Наполеону, и Наполеон, став первым консулом, восстановит Сантера в ранге генерала[369].
О том, как сам Наполеон воспринимал Вандемьерский расстрел пусть роялистских, но все же
Событие 13 вандемьера (5 октября) 1795 г. стало поистине историческим. Очень точно определил его смысл великий Стендаль: «...оно помешало революции повернуть вспять»[373], т. е. от буржуазной республики к феодальной монархии. 26 октября 1795 г. вступит в действие новая Конституция, менее демократическая по сравнению с Конституцией 1793 г., но сохранившая республиканский строй и главное завоевание революции - социальное равенство.
Отныне главным вершителем судеб Республики стала пятичленная Директория. Первые директора (все пятеро!) в прошлом голосовали за казнь Людовика XVI, т. е. являлись в глазах роялистов
После Карно наиболее способным и полезным для Республики директором был Жан Батист Ребель. Квалифицированный правовед и экономист, он занимался в Директории организацией финансов, но, как подметил Наполеон, «что бы ни говорили про него, все-таки, состоя членом Директории, он не нажил себе состояния»[374].
Четвертый директор, Луи Мари Ларевельер-Лепо, как и Ребель, в прошлом был юристом. Теперь же, по мнению Ф. Кирхейзена, он стал «всем понемногу: и писателем, и философом, и ученым-историком, только не государственным мужем», а как личность «был фальшив, завистлив и желчен»[375].
Самым же незначительным из пяти директоров оказался Шарль-Луи-Франсуа-Оноре Летурнер, избрание которого в Директорию очень многих тогда просто удивило. Наполеон считал, что в Конвенте можно было найти сотни депутатов, значительно более достойных, чем Летурнер[376].
Таков был первый состав Директории, со временем он будет меняться, но ее политика останется неизменной. Именно с ней Наполеону придется иметь дело в течение четырех лет, пока он не свергнет режим Директории и не возьмет в свои руки всю власть. 13 вандемьера 1795 г. уже приоткрыло перед ним такую возможность.
Да, для Наполеона это был второй после Тулона и еще более значимый «поцелуй славы». Он сразу стал известен всей Франции как «генерал Вандемьер». Конвент за считаные дни до своего самороспуска успел присвоить Наполеону очередное звание - дивизионного генерала - и назначить его главнокомандующим внутренней армией, т. е. войсками гарнизона столицы и ее окрестностей. Дэвид Чандлер не без оснований предполагает: «Возможно, в то время это был самый влиятельный пост во французских вооруженных силах, потому что внутренняя армия явно была самой многочисленной и выполняла ключевую задачу поддержания закона и порядка во Франции»[377]. А. 3. Манфред установил, что в подчинении Наполеона оказалось тогда не менее 39 тыс. солдат и офицеров всех родов войск[378].
Популярность Наполеона в первые месяцы после вандемьера была не меньшей, чем его полномочия, а вместе с ними росло и его влияние на все сферы жизни. К должностному окладу Наполеон, очень кстати для себя, получил от Директории единовременную прибавку - большое денежное вознаграждение. «Он мог теперь устроить, как и где хотел, всех своих друзей и знакомых, которым он был хоть сколько-нибудь обязан», - отмечает Ф. Кирхейзен[379].
Но прежде всего Наполеон, естественно, позаботился о своей семье[380]. Первым делом он отправил 60 тыс. франков в Марсель маме Летиции, у которой к тому времени осталась одна пятифранковая ассигнация. При этом он написал Жозефу: «Наша семья больше ни в чем не будет нуждаться». Благодаря хлопотам Наполеона его мать и сестры в те счастливые для них дни переехали из дома Клари в собственную великолепную квартиру; брат Люсьен вышел из тюрьмы и пристроился секретарем к армейскому комиссару Л. М. Фрерону (который в то время усиленно домогался руки Паолетты Буонапарте); Людовик получил звание лейтенанта и поступил в адъютанты к самому Наполеону, а 11-летний Жером был принят в Парижское военное училище. Наконец, дядя Наполеона, будущий кардинал Жозеф Феш стал комиссаром Итальянской армии.
Но все это - власть, популярность, деньги - в представлении Наполеона меркло и отступало на второй план перед охватившим его тогда безмерным и корсикански страстным чувством любви к такой же, как он, островитянке по имени Жозефина.
3. Жозефина!
Да, косвенным (сам Наполеон сказал бы: главным) следствием Вандемьера стало его сближение с Жозефиной Богарне. Наполеон впервые увидел ее в салоне Терезии Тальен еще до роялистского мятежа, но близко познакомились они после того, как он подавил мятеж и обязал жителей Парижа сдать все имевшееся у них оружие. Семья Богарне рассталась в те дни со своей реликвией - саблей покойного мужа Жозефины, отца двоих ее детей. А далее все происходило как в классической мелодраме.
Сам Наполеон вспоминал на острове Святой Елены, что к нему на прием напросился 14-летний мальчик. «Он стал умолять меня, чтобы ему вернули саблю его отца, который был генералом Республики. Я был так растроган его горячей просьбой, что приказал вернуть ему эту саблю. Мальчика звали Евгением Богарне. Увидев саблю, он зарыдал. Взволнованный его поведением, я уделил ему особое внимание и похвалил его. Через несколько дней его мать нанесла мне визит вежливости, чтобы поблагодарить меня. Я был поражен ее внешностью и еще более ее умом»[381].
Точно так же излагали историю «отцовской сабли» сам Евгений Богарне, Жозефина и ее дочь Гортензия. Поэтому Анри Жомини и Андре Кастело приняли на веру то, что «Баррас, не присутствовавший при этом, упрямо считает легендой»[382], как, впрочем, и доверившиеся почему-то Баррасу серьезные историки - супруги Фридрих и Гертруда Кирхейзен[383].
Итак, Наполеон при первом же близком знакомстве с Жозефиной был поражен ее «внешностью и еще более ее умом». Что касается ума, то едва ли Жозефина могла
Почти все, кто видел и знал Жозефину, навсегда запомнили ее «очарование женственности». Герцогиня Л. д’Абрантес и придворная статс-дама К. де Ремюза не без чисто женской ревности признавали, что Жозефина, хотя и не выглядела красавицей в классическом смысле слова, «была полна неотразимой прелести», отличалась «необыкновенным изяществом манер»; «фигура ее была безукоризненна, все члены гибки и нежны»; «особенно пленительна была не только изящность ее талии, но и поступь ее», а «одевалась она с необыкновенным вкусом: все, что носила, выигрывало на ней»[384].
Наполеон вспоминал о ней на острове Святой Елены так: «Жозефина была олицетворением грации. Все, что бы она ни делала, отличалось особенным изяществом и изысканным вкусом. Я никогда не видел, чтобы она поступила неэлегантно в течение всего времени, что мы жили вместе. Даже спать она ложилась изящно»[385]. Необычайно красивым, сладкозвучным, как у Сирены, был и ее голос, «чарующую музыку которого впоследствии прислуга в Тюильри приходила подслушивать у дверей»[386].
Согласно паспортным данным, Жозефина была ниже среднего роста (1 м 62 см[387]), но, как подмечено современниками, «благодаря замечательной пропорциональности сложения производила впечатление высокой и стройной дамы»[388]. Кстати, рост Наполеона принято считать маленьким. Между тем кроме приблизительных (на глазок) данных об этом[389], сохранились и результаты вполне авторитетных антропометрических измерений. Сразу после смерти Наполеона доктор Ф. Антоммарки с помощью камердинера Л.-Ж. Маршана измерил тело покойного и определил: «Его полный рост от верха головы до пяток равен 5 футам 2 инчам 4 линиям», т. е. 168,3 см[390]. А Маршан оставил примечание: «Наполеон не был низкого роста по стандартам своего времени, но казался таким, когда стоял среди маршалов и офицеров императорской гвардии, всех - очень высокого роста (Мюрат, Мортье, Ланн, Ней и другие)».
Что касается характера Жозефины, то и в нем осведомленные современники отмечали своего рода изящество. По воспоминаниям мадам К. Ремюза, для Жозефины были характерны «необыкновенная доброта и притом удивительно ровное настроение, доброжелательность и способность легко забывать зло, которое ей желали причинить, <...> тонкий врожденный такт»[391].
В общем, как только Наполеон присмотрелся к Жозефине, он был настолько пленен ее обворожительной женственностью и, как ему казалось, совершенством изысканности, что его невеста Дезире Клари как прелестная, но слишком обыкновенная и наивная простушка, в сравнении с Жозефиной, сразу отступила в тень. К тому же именно тогда Жозефину окружал и еще более возвышал
Мари Жозефина Роз Таше де ля Пажери - креолка с острова Мартиника в Карибском море - родилась 23 июня 1763 г., т. е. была на шесть лет старше Наполеона[392]. Отец ее Жозеф Гаспар де Таше де ля Пажери - бывший паж Марии Йозефы Саксонской, матери трех королей Франции: Людовика XVI, Людовика XVIII и Карла X - теперь был плантатором на Мартинике, владельцем 150 чернокожих рабов, а мать, Роза Клер де Верже де Сануа, - заботливой женой и хозяйкой плантации. В детстве Жозефину звали Розой. Она привыкла к этому имени и к тому, что почти все называли ее так до знакомства с Наполеоном. Когда она была еще девочкой-подростком, местная ворожея нагадала ей: «Ты станешь больше, чем королевой!»
Действительно, кроме того, что сама Жозефина станет императрицей Франции и королевой Италии, А. Кастело подсчитал: «...дочь ее будет королевой Голландской, сын - вице-королем Италии; один из ее внуков станет Наполеоном III, а шестеро остальных внуков и внучек[393] вступят в брак с королевой Португалии, наследным принцем шведским и норвежским, императором Бразилии, принцем Гогенцоллерном, русской великой княжной Марией Николаевной (дочерью императора Николая I. -
13 декабря 1779 г. 16-летняя Жозефина вышла замуж за виконта Александра де Богарне, отец которого был губернатором всех французских Антил, включавших в себя, кроме Мартиники, еще десять территорий. Александр был на три года старше Жозефины (родился 28 мая 1760 г.). Красивый и очень состоятельный жених понравился родителям Жозефины, а в ней самой пробудил искреннее чувство первой, глубокой и верной любви. Жозефина была счастлива, когда Александр привез ее за месяц до свадьбы в Париж, где они поселились в комфортном особняке Богарне. Однако очень скоро любимый муж раскрылся перед ней в своей нравственной неприглядности, которую Гертруда Кирхейзен обрисовала так: «Прожигатель жизни, тщеславный, расточительный, деспотичный и капризный, настоящий баловень придворного общества, он всякую другую женщину любил больше, чем свою собственную жену»[395].
Первый брак Жозефины оказался несчастливым. Изменяя ей и налево и направо, Богарне ревновал и без всяких оснований упрекал ее, тогда еще юную, непорочную, в неверности и даже отказывался признать себя отцом их дочери Гортензии, родившейся 10 апреля 1783 г. Между супругами начались серьезные размолвки, и в марте 1785 г. они фактически разошлись, хотя оформить развод так и не успели. Фридрих Кирхейзен резонно предположил, что именно фривольность и донжуанство первого мужа «были виновны в том, что впоследствии Жозефина так мало заботилась о святости брака»[396].
Следующие девять лет супруги Богарне жили врозь (хотя и следили за жизнью друг друга), пока судьба не соединила их вновь - в тюрьме. За это время Жозефина побывала (с августа 1788 до октября 1790 г.) на родине, простилась с ней и со своими родителями на- всегда, вернулась во Францию и жила то в Париже, то в Фонтенбло с дочерью и сыном, вращаясь в светских кругах на средства, которые оставил ей муж и доставляли ее первые любовники (из них один - морской офицер Сипион дю Рур - был «несомненным» в этом качестве, тогда как другие - а среди них члены Комитета общественного спасения Республики Б. Барер и Ж. Л. Тальен, прокурор П. Ф. Реаль, военный министр Ж. Серван - только предполагаются). Александр же, кроме того, что он теперь то и дело менял любовниц, сделал по ходу революции головокружительную карьеру: бывший капитан королевских войск, он с июня 1792 г. - председатель Учредительного собрания, с марта 1793 г. - генерал и с 23 мая того года командующий Рейнской армией. Конвент предлагал ему даже пост военного министра, но Богарне его не принял. И вот 14 марта 1794 г. он был арестован за бездействие на рейнском фронте и водворен в тюрьму бывшего монастыря кармелитов. Через пять недель, 21 апреля, в той же тюрьме оказалась (по статье действующего закона, как «
Поскольку арестанты-кармелиты (как их называли) общались друг с другом в столовой и на прогулках, Жозефина, возможно, в первый же свой тюремный день встретилась с Александром, и он поцеловал ей руку. Потом они часто говорили друг с другом о своих детях и даже писали им из тюрьмы совместные письма. Но любил Александр в те последние четыре месяца своей жизни соседку Жозефины по камере Дельфину де Кюстин - вдову казненного летом 1793 г. генерала Республики Адама Филиппа де Кюстина. В утешение (своего рода, конечно) Жозефине Александр познакомил ее с прославленным генералом Лазаром Гошем, который содержался тогда в камере, соседней с камерой Жозефины.
Так вошел в жизнь Жозефины Богарне уже ярко воссиявший к тому времени в истории Франции Лазар Луи Гош (1768-1797) - один из лучших полководцев Французской революции, командующий Мазельской и Рейнской армиями, победитель англичан при Дюнкерке и австрийцев в битвах у Верта и Фрешвиллера[397]. Гош тогда только что, 11 марта 1794 г., женился на «ангельски прекрасной» Аделаиде, но, увидев Жозефину, забыл и молодую жену, и все на свете. Их роман, начавшись в тюрьме, обрел куда большую страстность после освобождения и продолжался до отъезда Гоша на фронт в марте 1795 г. Самый серьезный биограф Жозефины Андре Кастело считает роман с Гошем «одним из двух ее
Между тем 5 термидора (23 июля), т. е. за четыре дня до термидорианского переворота и свержения якобинской диктатуры, Александр де Богарне взошел на эшафот. Перед казнью он успел передать для Жозефины прощальное письмо с такими строками: «Прощай, мой друг! <...> Ты знаешь, кто мной любим. Будь же им утешением и продли своими заботами мою жизнь в их сердцах. Прощай! Я последний раз в жизни прижимаю к сердцу тебя и моих дорогих детей»[399].
Жозефина вышла из тюрьмы только 19 термидора (6 августа) и сразу оказалась желанной гостьей в салоне Терезии Тальен, с которой была близко знакома еще до ареста. Там на нее обратил внимание Поль Баррас. Хотя мадам Тальен к тому времени уже была, по выражению Гертруды Кирхейзен, «обладательницей его сердца и его кошелька», она не стала ревновать Барраса к Жозефине, поскольку нашла себе еще более богатого поклонника, да и как нашла! - «Баррас сам раздобыл своей возлюбленной» щедрого поставщика и первого банкира Франции Г. Ж. Уврара[400].
Так Жозефина попала в «гарем Барраса», где блистали самые модные женщины Парижа, но первыми среди них, по свидетельству современника, были «мадам Тальен, мадам Богарне и мадам Рекамье (жена парижского банкира. - Н. Т.), одетые “на радость творца”, настолько они казались раздетыми»[401].
К тому моменту, когда Жозефина познакомилась с Наполеоном, она жила в красивом доме на улице Шантерен, держала экипаж и лошадей, кучера, привратника, повара и горничную, причем большую часть ее расходов взял на себя Баррас. Любила ли она Барраса? По мнению Гертруды Кирхейзен, «об этом не может быть и речи»[402]. Но Баррас едва ли нуждался в любви. Ему требовалось
Наполеон, конечно, знал, что Жозефина была любовницей Барраса, а возможно, наслышан был и о
Без сомнения, Наполеон ревновал ее к прошлому (с какой корсиканской страстью он будет ревновать после женитьбы, мы еще увидим), но влюбился он в Жозефину столь одержимо и был ею так, мало сказать, очарован - просто околдован, что сила его притяжения к ней помогала ему превозмочь и отбросить все, что бросало хоть малейшую тень на нее и омрачало его всепоглощающее чувство любви к ней. Что бы ни было с нею
Буквально воспламененный и ослепленный Жозефиной, он пишет ей ранним декабрьским утром 1795 г., после того как накануне вечером она, по-видимому, впервые отдалась ему: «7 часов утра. Я просыпаюсь, весь полон тобой. Твой образ и воспоминания об упоительном вчерашнем вечере не дают мне покоя <...>. Но как я счастлив, когда черпаю из твоего сердца и пью с твоих губ пламя, которое меня сжигает <...>. Mio dolce amore[404], прими тысячу поцелуев, но не возвращай их: они воспламеняют во мне всю кровь»[405].
Его следующие письма к ней (особенно в разлуке после женитьбы - из Италии в Париж) будут, как мы увидим, еще более полными любви, настолько самозабвенными, что шокируют двух авторитетных, но, по-моему, уж очень черствых душевно историков - Жана Тюлара и Альбера Собуля. Первый из них усмотрел в нежнейших супружеских письмах Наполеона «удручающую пошлость»[406], а второй заключил, что их из-за этого «невозможно цитировать»[407].
Жозефина, как зрелая, более чем искушенная в амурных хлопотах женщина, восприняла безудержную непосредственность и эротическое простодушие еще «необстрелянного» в любви Наполеона с любопытством, удовольствием, благодарностью, но без должной взаимности. Хорошо сказал об этом Ф. Массон: «Для нее этот пробуждающийся темперамент, пылкая страсть, жаркие, как на экваторе, поцелуи, сыплющиеся на все ее тело, это бешенство постоянного вожделения - не есть ли все это дань, наиболее способная ее тронуть, лучше всего доказывающая, что она еще прекрасна и всегда будет пленять? Но если он хорош как любовник, то годится ли он в мужья?»[408]
Как только Наполеон предложил Жозефине руку и сердце (а сделал он это по-военному оперативно, не мешкая), она тщательно взвесила все за и против. Для нее он был всего лишь очередным (пусть самым горячим) любовником, и в брак с ним она решилась вступить
В тот момент Жозефина, разумеется, учитывала, что генерал Буонапарте - герой Тулона и Вандемьера - уже известный в стране военачальник, и могла предполагать, что его ждет еще более светлое будущее. Не зря ей так запомнилось сказанное о Наполеоне ее знакомым грандом Л. Ф. де Сегюром: «Этот маленький генерал, похоже, станет большим человеком»[410].
Зато Наполеон стремился к женитьбе на Жозефине только потому, что любил ее: в этом не было никаких расчетов, исключительно любовная страсть с мыслью, что без этой женщины нет для него на Земле счастья. Порицатели Наполеона с тех пор утверждали, что он женился на виконтессе Богарне из расчета «получить через нее от Барраса командование Итальянской армией» (странно, что в наше время то же утверждает Ж. Тюлар[411]). Полемизируя с ними, Гертруда Кирхейзен обоснованно ссылалась на сохранившиеся письма Наполеона. Среди них есть и такое - в ответ на высказанное Жозефиной сомнение в его чувствах: «Итак, вы могли подумать, что я люблю вас не ради вас самой? Так ради чего же, скажите? <...> И как могла такая низменная мысль найти доступ в такую чистую душу?»[412]
После 13 вандемьера Наполеон уже сам по себе значил так много, что не нуждался в покровительстве Барраса. И вовсе не Баррас, как иногда пишут, а другой член Директории, ведавший военными делами, «организатор победы» Лазар Карно назвал именно Наполеона, когда встал вопрос о том, кем заменить на посту главкома Итальянской армией запросившегося в отставку Б. Шерера. Остальные директора просто согласились с Карно, «потому что никто из более важных и известных генералов этого назначения очень и не домогался»[413].
Итак, Наполеон предложил Жозефине вступить с ним в брак. Она какое-то время раздумывала. Ее адвокат Рагидо был озадачен: «Что вы делаете?! У этого генерала ничего за душой - только плащ да шпага!»[414] Но Жозефина в тот момент, должно быть, вспомнила, с какой верой в себя говорил ей Наполеон: «Эти директора думают, что я нуждаюсь в их защите? Когда-нибудь они сами будут почитать себя счастливыми под моей защитой. Я добьюсь всего своей шпагой!»[415]
Обряд гражданского бракосочетания Наполеона Буонапарте и Жозефины де Богарне был оформлен вечером 9 марта 1796 г. в ратуше 2-го Парижского округа (бывшем дворце маркизов де Галле де Мондрагон) по адресу: улица д Антенн, особняк № 3[416]. Брачное свидетельство Наполеон в последний раз подписал как «
Наполеон не пожалел денег на свадебные подарки жене - дорогое обручальное кольцо и дивно красивый медальон с пафосной гравировкой: «Женщине моей судьбы»[419].
Свидетелями на свадьбе со стороны жениха были двое главарей 9 термидора (можно сказать, убийц столь любимого ранее Наполеоном Огюстена Робеспьера) Поль Франсуа Баррас и Жан Ламбер Тальен - факт весьма показательный для изменений, происходивших за минувшие два года порядков и нравов в стране, а главное - убеждений самого Наполеона.
Счастье первой брачной ночи с его dolce amore отравил Наполеону Фортюне. Так (т. е. «счастливый, удачливый») звали мопса, комнатную собачку Жозефины. Фортюне был с Жозефиной в тюрьме, доставлял в своем ошейнике ее записки друзьям и в награду за это возымел привилегию разделять спальное ложе Жозефины. С тех пор мопс всегда спал в одной постели с хозяйкой и не захотел уступить своего места будущему императору Франции. Спустя какое-то время Наполеон рассказывал своему другу, писателю А. В. Арно, указывая на Фортюне: «Полюбуйтесь, пожалуйста, на этого господина. Он занимал постель мадам, когда я на ней женился. И мне было сказано коротко и ясно, что либо я должен спать в другом месте, либо помириться с ним. Это было не очень-то приятно. Приходилось или покориться, или отступить. И вот он оказался неуступчивее меня». Действительно, Фортюне в ту первую ночь даже укусил Наполеона за ногу. Но Наполеон стоически переносил такое неудобство, ибо так хотела Жозефина, а со временем он даже примирился с мопсом, о чем свидетельствует его письмо к жене от 17 июля 1796 г. с такими словами: «Шлю миллионы поцелуев тебе, а также и Фортюне, хоть он и гадкий!»[420]
Медовый месяц у супружеской четы Буонапарте не продлился и трех полных дней. За это время Наполеон успел привязаться к детям Жозефины. Евгений, вернувшийся из Шербурской армии, где он недолго служил в качестве «адъютанта-ученика» под начальством Л. Гоша, теперь получал дополнительное образование в «Ирландском колледже» Патрика Мак-Дермота. Гортензия же воспитывалась в элитном пансионе Жанны Луизы Компан (бывшей статс-дамы при королеве Марии-Антуанетте) в г. Сен-Жермен недалеко от Парижа. Собственно, к Евгению Наполеон проникся отеческим чувством еще при первой встрече с ним, когда тот выпросил у него саблю отца. Теперь, на следующий день после свадьбы, он отправился вместе с Жозефиной навестить Гортензию и был очень ласков с нею, хотя она, тогда еще 13-летняя девочка, «поглядывала на отчима без нежности и восхищения», с ревнивым холодком[421].
Мог Наполеон, если бы не был ослеплен любовью, увидеть за три дня после свадьбы, сколь расточительна его dolce amore (даже близкие друзья называли ее «мотовкой»). К моменту женитьбы она была вся в долгах, но либо не успела, либо просто не захотела признаться в этом мужу, а ему тогда и в голову не приходило уличить и упрекнуть ее в чем бы то ни было. Вечером 11 марта 1796 г., нежно простившись с Жозефиной и взяв с нее слово, что она очень скоро приедет к нему в Италию, Наполеон с двумя адъютантами помчался в специально приготовленной для него почтовой карете на юг, в Ниццу, где его ждал штаб Итальянской армии.
По пути от Парижа до Ниццы он сделал одиннадцать остановок (чтобы менять лошадей) и отправил Жозефине одиннадцать любовных писем. «Тобою одной полны все мои мысли», - пишет он ей в первом из них. «Моя Жозефина, моя единственная, вдали от тебя для меня нет радости, - заверяет ее во втором. - Вдали от тебя весь мир - только пустыня <...>. Ты единственный смысл всей моей жизни, а жить для тебя - моя единственная цель!»[422] Столь же страстны и нежны все его следующие письма к ней с дороги в Италию. А из Италии в коротких паузах между кровавыми битвами и ослепительными победами, которые прославят его на весь мир, он будет писать Жозефине, как мы увидим, письма еще более пылкие, буквально искрящиеся самозабвенным и неистощимым чувством любви к ней.
Возможно ли после всего сказанного о Наполеоне и Жозефине согласиться с Евгением Викторовичем Тарле и Жаном Тюларом в том, что «никто вообще из женщин, с которыми на своем веку интимно сближался Наполеон, никогда сколько-нибудь заметного влияния на него не только не имели, но и не домогались»[423]. Может быть, для Жозефины все-таки надо сделать исключение?
Глава IV
Италия
О, как шагает этот юный Бонапарт!
Он герой, он чудо-богатырь, он колдун!
1. «Когорта Бонапарта»
Итак, на третий день после свадьбы Наполеон уже мчался на войну, к Итальянской армии - вершить дела, которые в этот раз принесут ему мировую славу. Уже тогда он верил в свою звезду. Но в те мартовские дни 1796 г. никто не мог и предположить, что итальянский поход генерала Бонапарта украсит собой всемирную историю войн и повлияет на судьбы всей Европы.
Мы помним, что термидорианская Директория покончила с «красным» террором якобинцев, но сохранила Республику, хотя и действовала, опираясь на крупных собственников, т. е. во благо «верхам» в ущерб «низам». В то же время она фактически продолжала якобинскую
Первая коалиция сложилась в 1793 г. Ее составили Англия, Австрия, Пруссия, Испания, Голландия, Сардинское и Неаполитанское королевства. В 1795 г. к ним присоединилась Россия, которая, однако, в войну пока не вступала, хотя Екатерина II отреагировала на казнь Людовика XVI более чем воинственно: «Надо непременно искоренить самое имя французов!»[424] К 1796 г. для Франции особенную опасность представляли две державы: Англия (она щедро субсидировала, или, говоря современным языком,
Австрийская империя династии Габсбургов в то время была, пожалуй, самой авторитетной из европейских монархий. «Венчая свою главу короною Карла Великого с титулом императора Священной Римской империи, повелитель Австрии казался властителем Германии[425] и первым среди других монархов Европы», - писал об этом российский историк, современник и близкий знакомый А. С. Пушкина Н. А. Полевой[426]. Вассально зависимой от Австрии была вся Северная Италия, представлявшая собой в то время, подобно Германии, конгломерат королевств, герцогств, графств, Папского государства и даже республик феодального типа вроде Генуэзской и Венецианской. Здесь стояла в ожидании приказа «к бою!» резервная австрийская армия фельдмаршала Ж.-П. Больё (57 тыс. человек и 148 орудий)[427].
Жан-Пьер Больё (1725-1819), бельгиец по национальности, заявил о себе еще в Семилетней войне против Фридриха Великого, за 10 лет до рождения Наполеона, и был старше его почти на полвека. А. 3. Манфред остроумно подметил, что «возраст обоих командующих определялся одними цифрами, но в разном сочетании: Больё было 72 года, Бонапарту - 27 лет»[428]. К. Клаузевиц считал Больё «незаурядным человеком», поскольку он «не только отличился на войне в Нидерландах (1794 г. - Н. Т.), благодаря чему и удостоился назначения на этот командный пост, но у него не было недостатка и в энергии, да и вообще он выдавался над уровнем заурядного службиста»[429]. Но, как заметил Д. Чандлер, его «крупнейшим недостатком было полное отсутствие инициативы, настолько жестко все его действия контролировались гофкригсратом» (придворным военным советом)[430]. Впрочем, этот недостаток был присущ всем австрийским военачальникам того времени, исключая лишь эрцгерцога Карла, который по своему положению как сын императора Леопольда II и родной брат императора Франца I (он же последний император «Священной Римской империи» под именем Франца II) мог позволить себе свободу действий, не считаясь с диктатом гофкригсрата.
Австрийскую армию фельдмаршала Больё поддерживала 25-тысячная армия Пьемонта, т. е. Сардинского королевства (в состав которого, кроме Пьемонта, входил еще крупнейший на Средиземном море остров Сардиния) во главе с королем Виктором Амадеем III - тестем двух будущих королей Франции - Людовика XVIII и Карла X, женатых на его дочерях. Сардинцы имели 60 орудий. Главные же силы Австрии численностью более 180 тыс. штыков и сабель были сосредоточены на Рейне у границ Франции. Ими командовал фельдмаршал (будущий генералиссимус) и эрцгерцог Карл (полное имя: Карл Людвиг Иоганн Габсбург) (1771-1847) - безусловно, лучший австрийский и один из лучших в мире полководцев конца XVIII - начала XIX в., великий стратег, тактик и военный администратор.
Директория тоже планировала кампанию 1796 г., считая Рейн главным театром войны. Сюда были стянуты две лучшие армии республики общей численностью до 155 тыс. человек, которыми командовали лучшие военачальники - Ж. Б. Журдан (будущий маршал Франции) и Ж. В. Моро. Они должны были нанести Австрии главный удар и открыть французам путь на Вену. Что же касается Итальянской армии Бонапарта, ей Директория отводила лишь вспомогательную роль «диверсии», дабы отвлечь на себя внимание и часть сил противника с Рейна. Соответственно, для своих войск на Рейне Директория не жалела средств (ни оружия, ни боеприпасов, ни снаряжения, ни денег), тогда как Итальянская армия была заброшена до такой степени, что, по выражению Е. В. Тарле, «походила скорее на скопище оборванцев»[431].
Действительно, когда Наполеон увидел доверенную ему армию, он поразился: армия нуждалась буквально во всем - от боеприпасов до хлеба. «У этих солдат, находившихся на гребне Альп, где восемь месяцев в году лежит глубокий снег, - вспоминал о них Стендаль, - не было ни обуви, ни теплой одежды»[432]. Солдаты ходили в лохмотьях.
Двое поручиков носили по очереди одну пару штанов[433]. «Нищая рвань», - так назвал эту армию современник Наполеона итальянский поэт Витторио Альфьери[434]. Немудрено, что в таких условиях солдаты занялись грабежом и мародерством. Дисциплина в армии разлагалась, моральные устои рушились, армия дичала. В первом же своем докладе для Директории на имя Л. Карно Наполеон заявил: «Когда солдат без хлеба, он творит такие дела, что стыдишься быть человеком. Я покажу ужасные примеры и восстановлю порядок или перестану командовать этой разбойничьей бандой»[435].
В довершение всех бед Итальянской армии ее «нищая рвань» и численно уступала противнику более чем в 2,5 раза, а по числу орудий - в семь раз. По подсчетам автора специальной монографии об итальянской кампании 1796-1797 гг. Ф. Бувье, которые А. 3. Манфред признал «наиболее точными», под ружьем в Итальянской армии к весне 1796 г., когда Наполеон принял командование, числилось 38 тыс. человек, но 8 тыс. из них составляли прибрежные гарнизоны. «В поход могли выступить не больше 30 тыс. французов» с 30 орудиями[436], тогда как им противостояли 82 тыс. австрийцев и сардинцев с артиллерией из 208 орудий.
При этом армии фельдмаршала Ж.-П. Больё и короля Виктора Амедея III были обеспечены всем необходимым, сохраняли высокую боеспособность и страдали, пожалуй, только излишней самонадеянностью от недооценки той «нищей рвани», с которой им предстояло сразиться.
27 марта 1796 г. Наполеон прибыл в Ниццу, где размещался штаб Итальянской армии, и с первого же дня, а точнее с первых часов по прибытии принялся наводить в войсках порядок и дисциплину. Начал он с командного состава, немедленно вызвав к себе четырех дивизионных генералов - равных ему по чину, но теперь его подчиненных. Каждого из них он уже знал - лично или по рекомендациям. То были три будущих маршала Франции (Андре Массена, Пьер Франсуа Шарль Ожеро, Жан Матье Фелибер Серрюрье) и не успевший стать маршалом только потому, что рано погиб, Амедей- Франсуа Лагарп. Все они, кроме Лагарпа, оставили воспоминания об этом приеме у генерала Бонапарта, ибо запомнили его на всю жизнь.
Поскольку все четверо, как на подбор, были высоченного роста, первое, что бросилось им в глаза, - малый рост, да и юность нового главнокомандующего (самый младший из них, Ожеро, был старше его на 12 лет, а предшественник Бонапарта в должности главкома Б. Шерер - на 22 года). Войдя в кабинет к Наполеону, четыре генерала снисходительно, не без усмешки, разглядывали его невзрачную комплекцию, не снимая шляп, украшенных трехцветными перьями. Наполеон был тоже в шляпе - без перьев. Он предложил им сесть и начал с ними беседу. При этом снял шляпу. Генералы последовали его примеру. Но Наполеон тут же вновь водрузил свою шляпу на голову и так посмотрел в лицо каждому из них (а взгляд у него был пронзителен и, по воспоминаниям будущего консула Франции Ж. Ж. Камбасереса, «позволял ему видеть любого человека насквозь»[437]), что никто из четверых генералов не посмел даже потянуться к своей шляпе. Более того, им показалось в тот момент, как вспоминал Массена, что Бонапарт «сразу вырос на пару футов»[438]. Дальше - больше. То ли факт, то ли легенда: в конце беседы, когда все встали, Наполеон, глядя снизу вверх на самого долговязого из них, Ожеро, заявил: «Генерал, вы как раз на голову длиннее меня, но если вы будете мне грубить, то лишитесь этого преимущества»[439]. Во всяком случае, сам Ожеро потом признался: «Этот маленький генерал, сукин сын, навел на меня страх. Я и сам не могу объяснить чувства, какими сразу, при первом взгляде на него, я был раздавлен»[440]. «Ну и ну, - вторил Ожеро Массена, - нагнал же на меня страху этот малый!»[441]
А ведь все четверо, в особенности как раз Массена и Ожеро, были такими «санкюлотами[442]-головорезами», что не боялись ни Бога, ни черта, ни самого ада. Наиболее талантливый и авторитетный из них, Андре Массена (1756-1817)[443], сын торговца мылом из Ниццы, рано потерял отца, в 13 лет бежал из родительского дома и поступил юнгой на торговое судно. Прослужив на нем почти пять лет, в 1775 г. он махнул в солдаты и за четырнадцать лет, к началу революции, дослужился лишь до сержанта. За это время военная служба ему надоела, он вышел в отставку, женился, открыл в Антибе бакалейную лавку и занялся... контрабандой. Но революция манила его. Массена записался добровольцем в Национальную гвардию и быстро пошел вверх по служебной лестнице: в 1792 г. он уже подполковник, в 1793 (за отличие в боях с австро-сардинскими войсками) - бригадный генерал, а в 1794 (за участие в освобождении Тулона) -
Поделиться книгой: