Помоги проекту - поделись книгой:
Как бы то ни было, корсиканский люд горой встал тогда на защиту «своего вождя». В благодарность за это Паоли провозгласил себя генералиссимусом, диктатором Корсики, и созвал Консульту, т. е. общекорсиканское Народное собрание. Консульта, желая угодить генералиссимусу, объявила братьев Буонапарте «врагами отечества» и предала их «вечному проклятию и позору». Паоли тут же приказал арестовать старших братьев Буонапарте (Жозефа и Наполеона), которые в тот момент еще оставались на Корсике.
Дальнейший ход событий выглядел для семьи Наполеона как исторический детектив[220]. Наполеон предупредил маму Летицию («Срочно готовьтесь к отъезду! Эта страна - не для нас!») и отбыл из Аяччо в Бастию, к Жозефу. По дороге, в харчевне Боконьяно, он был схвачен роялистами, бежал с невероятными приключениями из-под стражи и все-таки пробрался (верхом, на лодке, пешком) через горы и долы в Бастию. Там он встретился с двумя комиссарами Конвента - своим добрым знакомым Кристофом Саличетти и Лакомбом Сен- Мишелем, которых ознакомил с последними распоряжениями Паоли. Оба комиссара, а также Наполеон и Жозеф с отрядом в 400 человек на двух судах 31 мая 1793 г. прибыли в бухту Аяччо, но гарнизон родного города Наполеона открыл по ним артиллерийский огонь. То был роковой знак: Паоли предал революционную Францию (он тогда уже вел переговоры с англичанами). Комиссары Конвента отвели свои корабли из зоны обстрела, и Наполеон первым увидел на одной из прибрежных высот группу людей, которые подавали кораблям отчаянные сигналы бедствия. То была Летиция Буонапарте с младшими детьми.
Оказалось, что мама Летиция накануне ночью бежала с детьми из дома в горы, за считаные часы до того, как пришли жандармы Паоли, чтобы ее арестовать. К утру, поднявшись на ближайший пригорок, беглецы увидели, как горит их дом, разграбленный и подожженный паолистами. «Пусть горит, еще лучше построим!» - будто бы сказала при этом жизнелюбивая мать Наполеона[221]. Действительно, со временем построят гораздо лучше прежнего.
Наполеон посадил мать, трех сестер и двоих младших братьев (Луи и Жерома) на корабль Саличетти и доставил их в порт Кальви на севере Корсики. Оттуда на французском военном судне Наполеон отплыл вместе с ними, плюс еще Жозеф, к берегам Франции. 13 июня 1793 г. восемь членов семьи Буонапарте прибыли в Тулон, где их встретил девятый - Люсьен. Поскольку жить в Тулоне было бы и слишком дорого, и небезопасно, Наполеон устроил все семейство на время в соседней деревушке Ла Валет. Там его родные жили очень бедно - лишь на пособия для корсиканских беженцев да на половину скромного жалованья Наполеона. Его сестры - две будущие принцессы (Элиза и Полина) и будущая королева Каролина - сами стирали белье в деревенском пруду. Но через месяц всех домочадцев будущего императора приняли к себе их друзья - марсельские купцы Клари, у которых в Марселе был просторный дом. Сам же Наполеон отправился к месту службы своего полка в Ниццу.
Тем временем 17 июля Национальный Конвент Французской республики по докладу К. Саличетти постановил: считать Паскуале Паоли и Карло Андреа Поццо ди Борго врагами Франции и приговорить их к изгнанию. Узнав об этом, оба поспешно бежали с Корсики под защиту английских кораблей, которые доставили их с почетом в Англию. Поццо ди Борго позднее перебрался в Австрию, а с 1803 г. до смерти в 1842 г. жил и служил в России. Паоли умер в Лондоне 6 февраля 1807 г. Наполеон, став первым консулом, а затем императором Франции, отзывался о нем с уважением и даже, по данным Ф. Кирхейзена, имел намерение вызвать его из Лондона и предоставить высокий пост[222].
Итак, корсиканская эпопея закончилась для Наполеона без лавров, но с болезненными терниями. Всю ее он посчитал своей роковой ошибкой и досадовал, что лучшая пора юности, четыре года Великой революции потеряны зря, в стороне от главных событий, на задворках истории. «Если бы он не зарылся в эту горячую, сухую корсиканскую землю, если бы не сузил кругозор до темных окон старых корсиканских домов, - так обобщал его впечатления А. 3. Манфред, - перед ним открылись бы необозримые просторы»[223].
Но революция продолжалась, а вместе с ней перед гением Наполеона оставались открытыми и «необозримые просторы» для карьеры во Франции - карьеры, стократ больших масштабов и темпов, чем на Корсике. 1793 год принес ему желанную точку отсчета великих, истинно наполеоновских свершений. Да, именно тот год, кульминационный в развитии французской революции, - год, увековеченный в знаменитом, потрясающе выразительном романе Виктора Гюго «Девяносто третий год» (лучшем из художественных произведений мировой литературы о том времени), - стал началом феноменального, небывалого в истории человечества, взлета и падения Наполеона как исторической личности.
В 1793 г. Наполеон был убежденным якобинцем, поклонником самых радикально настроенных вождей революции Максимилиана Робеспьера и Жана Поля Марата. Он тогда прямо говорил: «Марат и Робеспьер - вот для меня истинные святые»[224]. Сверхуважительное отношение к Робеспьеру Наполеон сохранил на всю жизнь. «Робеспьер погиб потому, что хотел остановить последствия революции, а не как тиран, - рассуждал он незадолго до смерти на острове Святой Елены. - Если бы он не пал, он показал бы себя как самый выдающийся человек из всех живших»[225]. Сестра Робеспьера Шарлотта много лет спустя вспоминала о Наполеоне: «Он восхищался его (М. Робеспьера. -
Вернемся теперь в Ниццу, где Наполеон летом 1793 г., после восьмимесячного отсутствия, присоединился к своему полку. Там стала для него приятным сюрпризом встреча с генералом Жаном дю Тейлем - родным братом его покровителя в Оксонне барона генерал-лейтенанта Жан-Пьера дю Тейля. Жан-Пьер не принял республику и вскоре (27 февраля 1794 г.) сложит голову на гильотине, а вот его брат стал служить республике, как ранее служил королю, и получил от нее генеральский чин. О Наполеоне он был наслышан от брата, уже тогда проникся к нему симпатией и теперь встретил его очень доверительно, как талантливого и надежного специалиста.
Генерал Ж. дю Тейль сразу же стал доверять капитану Буонапарте ответственные поручения: назначил его командовать береговыми батареями в Ницце, а потом отправил в Авиньон, чтобы там принять орудия и амуницию для воинских гарнизонов всего юга Франции. Поскольку в Авиньоне Наполеону пришлось задержаться дольше, чем предполагалось, он использовал эту задержку для сочинения первого из своих значимых литературных трудов - брошюры «Ужин в Бокере»[228].
Бокер - местечко близ Авиньона. Там за ужином в местной харчевне Наполеон вступил в политическую дискуссию с двумя негоциантами из Марселя, жителем г. Ним и фабрикантом из Монпелье. Эту дискуссию (политически заостренную и литературно обработанную) он и воспроизвел 29 июля 1793 г. как памфлет с целью революционной пропаганды.
В Марселе тогда восстали против Конвента т. н. федералисты - республиканцы, но не левого, якобинского, а правого,
Наполеон проницательно усмотрел в марсельцах с их надеждами «на закон и порядок» наивных людей, обманутых честолюбцами вроде Паоли. Показав, что интриги жирондистов против Конвента служат лишь интересам общего врага Республики - роялистов, австрийцев, испанцев, он воззвал к разуму своих оппонентов, играя при этом на их патриотических чувствах: «Стряхните с себя иго небольшого числа негодяев, которые ведут вас к контрреволюции. Восстановите у себя законную власть, Конституцию <...>. Вы были введены в заблуждение. Это не новость, что кучка интриганов и заговорщиков так поступает с народом. Во все времена доверчивость и невежество толпы становились причиной большинства гражданских войн».
«Ужин в Бокере» свидетельствует не только об идейной зрелости, но и о литературном профессионализме Наполеона. «На голову выше всех брошюр, изданных как лагерем оппозиции, так и якобинцами», - так оценивает его Жан Тюлар[230]. Андре Моруа судит о нем еще более лестно, имея в виду все же молодого Наполеона: «Это лучшее из его сочинений, самое удачное и возымевшее наибольшие последствия»[231].
Сам Наполеон знал цену своему памфлету. Он очень оперативно издал его в Авиньоне за собственный счет, а после того как комиссары Конвента и в первую очередь К. Саличетти познакомились с брошюрой, они обеспечили в том же 1793 г. ее издание за счет государства. Брошюра распространялась по всему югу Франции как оружие революционной пропаганды.
Из Авиньона Наполеон вернулся к своему полку в Ниццу. Здесь его вновь ждал сюрприз - на этот раз еще более приятный и, главное, перспективный. 26 сентября 1793 г. Кристоф Саличетти с боевых позиций из-под стен Тулона доложил в Комитет общественного спасения Французской республики: «Капитан Доммартен ранен[232], и мы остались без начальника артиллерии. Но случай нам чудесно помог: мы остановили гражданина Буонапарте, очень сведущего капитана, который ехал в Итальянскую армию, и приказали ему заместить Доммартена»[233].
Итак, перед автором «Ужина в Бокере» открывается манящий путь к славе. «Если летом 1793 г. капитан Буонапарте ставит свое перо на службу якобинской республике, то осенью под Тулоном он защищает ее с оружием в руках»[234]. К концу сентября того года Наполеон был уже на боевых позициях под Тулоном. «Там возьмет его История, чтобы уже не оставлять. - гласит “Мемориал” Э. Лас Каза. - Там начинается его бессмертие»[235].
3. Тулон
Тулон к концу XVIII в. был одним из богатейших городов Франции и к тому же одной из сильнейших крепостей в мире. «Арсенал Франции», - так определил его значимость Вальтер Скотт[236]. Другой из ряда самых авторитетных
Понятно поэтому, насколько страшным ударом для Французской республики оказалась потеря Тулона. В ночь с 27 на 28 августа 1793 г. местные власти, где задавали тон жирондисты и даже роялисты, предали Республику, устроив бунт всех недовольных политикой Национального Конвента - от голытьбы до аристократов. «Изменили не одни только аристократы, - читаем об этом в фундаментальном труде Жана Жореса. - Рабочие Арсенала, которым надоело получать заработную плату обесцененными ассигнатами, сдались ради оплаты в золоте. Так враг сначала доводил людей до нищеты, а затем на эту нищету прививал измену»[238]. «Эскадру, порт, арсенал, город, форты - все они сдали врагам Франции», - вспоминал Наполеон много лет спустя[239].
За поддержкой устроители бунта обратились к английскому и испанскому флотам, эскадры которых курсировали вблизи французского побережья. «Враги Франции» охотно откликнулись на такое обращение и высадили в Тулон многочисленный десант из английских, испанских, а также сардинских и неаполитанских моряков. На Тулонском арсенале был поднят флаг, но даже не с лилиями Людовика XVI, а с крестом адмирала С. Худа - командующего английской эскадрой[240]. Кстати, 64-пушечным линейным кораблем «Агамемнон» в составе этой эскадры командовал тогда еще не успевший прославиться Горацио Нельсон.
Комендантом Тулона стал английский лорд В. Мюльграв. Под его руководством англичане начали воздвигать под городом новые укрепления, чтобы плотнее закрыть вход в гавань и, «очевидно, намереваясь, - как предположил Т. Карлейль, - сделать из Тулона новый Гибралтар»[241]. Главный из фортов, который контролировал вход в гавань и выход из нее, был назван именем Мюльграва, а сам Мюльграв называл его Малым Гибралтаром. Кстати, из настоящего Гибралтара вскоре прибыл в Тулон с подкреплениями генерал-лейтенант Чарльз О’Хара, который принял командование над всем гарнизоном крепости. Среди его помощников выделялся способностями и энергией Уильям Сидней-Смит - будущий адмирал и фанатичный враг Наполеона, а пока старший офицер английского флота.
К тому времени, когда капитан Буонапарте прибыл в распоряжение генерала Ж. Ф. Карто - главнокомандующего республиканской армией, которая осаждала мятежный Тулон, - соотношение сил было таково. Генерал Карто имел 12 тыс. солдат. Ему были приданы еще 5 тыс., выделенных из Итальянской армии, под командованием генерала Ж.-Ф. Лапуапа (кстати, главного долгожителя из всех французских военачальников XVII-XIX вв.: он проживет без малого 93 года). Численность тулонского гарнизона не превышала 15 тыс. человек[242].
Поскольку осада Тулона затягивалась, что мало радовало республику, Национальный Конвент, теряя терпение, начал менять главнокомандующих. Жан Франсуа Карто (1751-1813) - «художник» (как его называли), в прошлом жандарм, а потом то ли живописец, то ли маляр, был в качестве военачальника совершенным невеждой. «Он ничего не понимал ни в крепостях, ни в осадном деле», - вспоминал о нем Наполеон на острове Святой Елены[243]. Зато о себе Карто был преувеличенно высокого мнения, что и демонстрировал всем своим видом: «Весь с головы до ног раззолоченный, надутый революционною спесью, он расхаживал в кругу офицеров и комиссаров, как петух в курятнике»[244]. К юному капитану-артиллеристу Буонапарте «раззолоченный» генерал относился не без симпатии (шутливо называл его «капитан Пушка»), но едва ли тогда знал ему цену.
«Революционную спесь» Карто и его невежество в том, что касалось военного искусства, Наполеон смог ощутить в полной мере, когда излагал на совете у генерала свой план освобождения Тулона. «Вещее ясновидение, которое составляло существо его военного гения»[245], подсказало ему верный ход мысли и дела: единственный ключ к Тулону - форт Эгийет, который господствовал над входом в гавань. «Надо взять Эгийет, и не пройдет недели, как мы будем в Тулоне», - говорил Наполеон генералу Карто еще до совета, а на совете взял карту, показал генералу, где форт Эгийет, и воскликнул: «Вот где Тулон!» Карто снисходительно улыбнулся, подтолкнул локтем сидевшего рядом с ним комиссара и шепнул ему: «Малый, похоже, не силен в географии»[246].
23 октября Карто был уволен с поста главнокомандующего под Тулоном. Вместо него Конвент прислал генерала Франсуа Амедэ Доппе (1753-1800). То был, подобно Карто, не столько военный, сколько
К счастью для Наполеона и его солдат, Доппе продержался в должности главнокомандующего меньше трех недель. С 16 ноября его заменил Жак Кокиль Дюгомье (1738-1794), настоящий генерал, воин с 40-летним опытом, герой войны североамериканских колоний Англии за независимость 1775-1783 гг., «ученик Вашингтона»[248], Наполеон, считавший его (при разнице в возрасте в 31 год) своим «личным другом», так вспоминал о нем: «Он обладал всеми качествами старого воина. Сам чрезвычайно храбрый, любил храбрецов и был любим ими. Он был добр, хотя горяч, очень энергичен, справедлив. Имел верный военный глаз, был хладнокровен и упорен в бою»[249].
С назначением Дюгомье не только Наполеон, но и вообще все, кто всерьез разбирался в военном деле, увидели, что теперь командовать армией будет настоящий воин. Отныне наполеоновские канониры больше не ворчали, как ранее: «Хватит с нас разных маляров и медиков!»
Именно Дюгомье внимательно воспринял и всецело одобрил план освобождения Тулона, который Наполеон безуспешно пытался втолковать еще генералу Карто. Теперь «капитана Пушку» поддерживали комиссары Конвента - не только Кристоф Саличетти и редкий среди комиссаров
В самом деле, менее чем за три месяца своего тулонского бытия Наполеон сумел добиться почти невозможного. «Чтобы оценить, как следует, что он сделал при осаде Тулона, - справедливо заметил Д. С. Мережковский, - надо понять, какие трудности пришлось ему преодолевать»[250]. Начал он с того, что ревизовал, обновил и пополнил артиллерийский парк. Бракованные орудия (а таких оказалось немало) он снял с вооружения и затребовал, еще в большем числе, новые. «Реквизиции делались им повсюду, - пишет о нем Д. Чандлер. - Пушки спешно перебрасывались под Тулон из Марселя, Авиньона, из Итальянской армии»[251]. Наряду с пушками изыскивались необходимые запасы боеприпасов, снаряжения, продовольствия, ибо, как это сразу увидел Наполеон, недоставало всего. «Нечеловеческими усилиями, - читаем о нем у того же Д. Чандлера, - в конце концов ему удалось набрать почти сотню пушек и достаточное количество 24-фунтовых и дальнобойных мортир (орудий с короткими стволами для навесной стрельбы. - Н. Т.). Обеспечение надлежащего воинского состава тоже стало проблемой, но Буонапарте не растерялся. По его просьбе комиссары Конвента объявили принудительную мобилизацию местных отставных артиллерийских офицеров, а пехотные офицеры были направлены на ускоренное обучение артиллерийской стрельбе под орлиным оком главного канонира», т. е. Наполеона[252].
Все это Наполеон буквально пробивал сквозь косность и откровенное противодействие генералов Карто и Доппе, которых этот «юный всезнайка», да к тому же еще «пришелец» с Корсики озадачивал. Но не убеждал. Потеряв терпение, Наполеон пошел на рискованный шаг, грозивший в случае неудачи крахом его карьеры. 25 октября, когда Конвент уже решил снять Карто с поста главкома, но под Тулоном об этом еще не знали, Наполеон обратился с призывом о помощи в Комитет общественного спасения. Так назывался орган, который был учрежден 6 апреля 1793 г., избирался Конвентом, но к осени этого года стал фактически высшим органом власти в стране. Возглавлял его Максимилиан Робеспьер.
В обращении Наполеона к членам Комитета общественного спасения говорилось: «Первая мера, которую я вам предлагаю, - чтобы вы послали сюда командовать артиллерией какого-нибудь артиллерийского генерала, который сможет, - хотя бы только в силу своего ранга, - потребовать уважения к себе и справиться с кучей невежд в штабе, с которыми приходится без конца спорить, предъявлять им уставы и заставлять их принимать меры, теоретически и практически аксиомные для любого артиллерийского офицера»[253].
Это обращение энергично поддержал комиссар Гаспарен, а возможно и другие комиссары Конвента, среди которых был и Огюстен Робеспьер. Так или иначе, Комитет общественного спасения откликнулся на просьбу капитана Буонапарте и прислал к Тулону генерала Жана дю Тейля. В тот момент Наполеон не мог бы пожелать для себя лично ничего лучшего. Дю Тейль одобрил все его распоряжения и, номинально исполняя обязанности начальника всей артиллерии, предоставил Наполеону безраздельную свободу действий. Разумеется, Наполеон воспользовался такой свободой в полной мере.
Собрав достаточное количество орудий, он математически продуманно расставил их по своему «вещему ясновидению» в самых выигрышных для него позициях. Правда, одна из батарей, прямо против форта Мюльграв, оказалась в зоне английского артобстрела, и французские канониры не решались дежурить на ней. Тогда Наполеон «велел поставить на батарее столб с надписью: “Батарея бесстрашных”. И к ней стали стекаться самые храбрые, так как каждому из них было лестно обслуживать эту батарею»[254]. Две другие батареи Наполеон выставил на вершине холма против выхода из гавани и прицельным огнем оттуда вынудил адмирала С. Худа переместить свои суда ближе к Тулону, где он окажется, как это предусмотрел Наполеон, в ловушке.
Сам «юный всезнайка» удивлял тогда и подчиненных, и начальников личным примером настоящего героизма. Д. С. Мережковский писал об этом с восхищением, которое можно понять: «Всех зажигал своим огнем, заражал своей отвагой и всепожирающей деятельностью; был всем для всех: то пехотинец, то всадник, то сапер, то канонир. Не жалел себя: скомандовав, как генерал, шел в огонь, как рядовой <...>. Невозмутимый под летящими ядрами, не двигаясь с места, не изменяясь в лице, он только покрикивал “берегись - бомба!”, как будто играл в снежки на Бриеннском школьном дворе. Бомба однажды пролетела так близко от него, что ветром сшибла его с ног и оконтузила, но он остался в огне»[255].
Почти все в армии Карто, кроме самого главнокомандующего, понимали, что «капитан Пушка» как военачальник на голову выше генерала. Даже супруга Карто простодушно внушала мужу: «Дай этому молодому человеку делать, что он хочет. Ведь он больше твоего смыслит, ничего у тебя не просит и во всем дает тебе отчет. В случае успеха слава будет твоя, а за неудачу ответит он сам»[256].
Солдаты и офицеры, а вместе с ними и комиссары интуитивно угадывали в юном капитане
Уже тогда, в тулонском лагере, Наполеон проявлял свой уникальный дар распознавать в самых разных, даже на первый взгляд неприметных людях заложенные в них военные способности. Таких людей он возвышал и приближал к себе. Именно тогда рядом с ним, под его командованием начали свою блистательную карьеру младшими офицерами будущие маршалы Франции Л. Г. Сюше, К. П. Виктор и О. Ф. Л. Мармон, будущий гофмаршал Ж. К. М. Дюрок, будущие генералы Л. Ш. А. Дезе, А. Ф. Лагарп, Ш. В. Э. Леклерк, Ж. Б. Мюирон, А. Ж. Жюно. Каждый из них обращал на себя внимание прежде всего отвагой, бесстрашием, силой духа, а Наполеон людей с такими качествами очень ценил, даже если им недоставало, как например, Андошу Жюно, полководческих дарований. «Как-то раз, - рассказывал император на острове Святой Елены Э. Лас Казу, - когда одна из батарей занимала позицию, я попросил подойти какого- нибудь грамотного сержанта или капрала. Некто вышел из строя и прямо на бруствере стал писать под мою диктовку. Едва он закончил, как ядро, упавшее близко от нас, запорошило письмо землей. “Спасибо! - сказал писарь. - Песка не надо”. Сама шутка, а также невозмутимость, с какой она была сказана, привлекли мое внимание и обеспечили будущность этому сержанту. То был Жюно»[259].
Отличилась тогда под Тулоном и 19-летняя «кавалерист-девица» (французская Надежда Дурова) Мария-Тереза Фигёр, которая прослужила в 15-м драгунском полку с 1793 по 1815 г., участвовала во многих боях и походах, была дважды ранена, пережила два плена и оставила интересные мемуары. Наполеон лично знал и ценил ее[260].
Итак, вступивший с 16 ноября в должность главнокомандующего генерал Ж. К. Дюгомье одобрил наполеоновский план освобождения Тулона. Главная идея плана заключалась в том, чтобы блокировать Тулон с моря и принудить англо-испанскую эскадру выйти из гавани, оставляя тем самым гарнизон без ее поддержки. Для этого требовалось взять форт Эгийет, т. е. командную высоту над гаванью, откуда можно было обстреливать все подходы и выходы для кораблей к городу и обратно. Лишенный поддержки флота Тулон не смог бы продержаться и считаных дней[261].
Три дня войска Дюгомье, а точнее сказать, канониры Наполеона с «Батареи бесстрашных» и всех других батарей вели артиллерийскую подготовку, обрушив на Эгийет смерч огня и железа. А 17 декабря, после полуночи, во тьме и в грозу, под проливным дождем, республиканские войска тремя колоннами пошли на штурм Эгийета[262]. Первую колонну повел сам Дюгомье, 55-летний главнокомандующий. Эта атака была отбита. Дюгомье в отчаянии бросился к резервной колонне. Ее уже вел в атаку Наполеон. Рядом с ним во главе первого батальона шел 19-летний капитан Жан-Батист Мюирон, который как никто знал здесь все перепады местности. Дюгомье пошел вперед вместе с ними. К трем часам утра бойцы колонны Наполеона ворвались в форт через артиллерийские амбразуры: первым - Мюирон, за ним - Дюгомье и Наполеон. Английские канониры в полуразрушенном, форту сопротивлялись отчаянно, но были все перебиты. Оказавшийся с ними генерал О’Хара, раненый, сдался в плен. Его саблю принял Наполеон (на острове Святой Елены он прямо скажет об этом своему врачу Барри О’Мира: «Взял в плен О’Хара»[263]).
В тот день еще до начала штурма под Наполеоном была убита артиллерийским ядром его лошадь, а его самого ударная волна сбила с ног («Смерть осенила его своим крылом», - пишет об этом Ж. Тюлар). Когда же будущий император повел своих солдат на штурм Эгийета, в рукопашной схватке с защитниками форта он получил штыковую рану в ногу. Ранены были также Дюгомье и Мюирон.
В 5 часов утра 18 декабря 1793 г. Форт Эгийет и соседние с ним форты - Малый Гибралтар и Балагье - были взяты республиканцами, после чего на Эгийет взошли комиссары Конвента, «уверенной, молодецкой поступью, с обнаженными саблями, - взошли и поблагодарили солдат»[264]. «Завтра или, самое позднее, послезавтра мы будем ужинать в Тулоне», - обещал им Наполеон.
Тем временем на англо-испанских судах и в городе началась паника. Моряки союзной эскадры, оказавшиеся в огневой ловушке после того, как батареи Наполеона заставили их отступить вглубь гавани, ближе к городу, теперь торопились уйти в море под убийственным шквалом заградительного огня. В то же время роялисты-тулонцы бросились к гавани и стали хватать первые же попавшиеся на глаза лодки, чтобы добраться до эскадры своих незадачливых покровителей. Сидней Смит второпях не успел выполнить приказа адмирала Худа и поджечь все французские суда в гавани и арсенале. Наполеон по этому поводу съязвит, что «Французская республика должна быть ему признательна» за такую оплошность[265]. Впрочем, как ни торопился Смит бежать из Тулона, он был взят в плен и заточен в парижскую тюрьму Тампль, где мы с ним еще встретимся.
19 декабря весь город Тулон был полностью очищен от интервентов и доморощенных роялистов. Однако комиссары Конвента - по законам того времени - учредили революционный трибунал для расправы с «предателями». Так как предатели большей частью успели скрыться, жертвами революционной мести стали, кроме восьми-десяти человек, действительно изменивших республике, сотни невинных людей. Наполеон так вспоминал об этом на острове Святой Елены: «Прибегли к ужасному средству, характеризующему дух той эпохи: было объявлено, что всем, кто при англичанах работал в арсенале, надлежит собраться на Марсово поле для записи фамилий. Дали понять, что это делается с целью принять их вновь на службу. Почти 200 старших рабочих, конторщиков и других мелких служащих поверили этому и явились. Их фамилии были записаны, и тем было удостоверено, что они сохраняли свои места при англичанах. Тотчас же на том самом поле революционный трибунал присудил их всех к смерти. Батальон санкюлотов и марсельцев, вызванный туда, расстрелял их. Подобный поступок не нуждается в комментариях»[266].
Наполеон определяет здесь число расстрелянных примерно: «почти 200». На самом деле их было больше, причем авторитетный (для данного случая) источник называет точную цифру. В те дни вершить «правосудие» над тулонскими мятежниками прибыл из Лиона депутат Конвента Жозеф Фуше - личность уже тогда зловещая и одиозная. Он только что «прославился» казнями таких же мятежников в Лионе и теперь, 23 декабря 1793 г., ликует в письме к своему соратнику Ж. М. Колло Д’Эрбуа из Тулона: «Мы можем отпраздновать победу только одним способом. Сегодня вечером 213 бунтовщиков перешли в лучший мир <...>. Прощай, мой друг, слезы радости застилают мне глаза - они наводняют всю мою душу»[267].
В свое время Сидней Смит попытался запустить в научный обиход и в общественное сознание версию, будто Наполеон лично участвовал в расправе над «несчастными» тулонцами. Вот фрагмент из его воспоминаний: «Роялисты и освобожденные узники были загнаны на большую площадь Тулона одной огромной массой. Буонапарте, который тогда командовал артиллерией, приказал стрелять из пушек по людям, кося их как траву. Те, кто уцелел, бросились на землю, надеясь избежать страшной участи, когда будущий император Франции, воспользовавшись первым моментом гробовой тишины после грохота пушек, громко объявил: “Мщение Французской республики свершилось - встаньте и идите по домам!” Несчастные едва успели подняться на этот призыв, как второй убийственный залп картечи из пушек швырнул их всех в небытие»[268]. Дэвид Чандлер, хотя и с оговорками, допускает, что этому можно верить: «Если это описание событий верно (воспоминания сэра Сиднея не всегда безупречны относительно фактов, ибо впоследствии он осуществлял какую- то личную вендетту против репутации Наполеона), то оно свидетельствует о раннем проявлении особой жестокости в натуре Буонапарте»[269].
Но ведь даже Вальтер Скотт, при всей его антинаполеоновской предвзятости, воспринимал версию Смита с большим сомнением («Говорят, что будто бы... Если Наполеон и впрямь... Сам он от подобного обвинения решительно отрекался...)[270]. Американец В. Слоон, немец Э. Людвиг, швейцарец Ф. Кирхейзен вообще не рассматривали эту версию. Не считают ее правдоподобной ни французские, ни российские историки. Сам же Наполеон сказал о своем отношении к расстрелу тулонских обывателей без лишних эмоций: «Неверно, что кого бы то ни было расстреливали картечью. Начальник артиллерии и канониры регулярной армии не стали бы в этом участвовать»[271].
Весть о том, что Французская республика вернула себе Тулон, произвела огромное впечатление не только в самой Франции, но и в Европе. 25 декабря 1793 г. Конвент объявил в стране национальный праздник и чествовал героев Тулона. Первым из них, по общему признанию, был Наполеон. Генерал Ж. К. Дюгомье так докладывал о нем Конвенту: «Большие научные сведения, такой же ум, а храбрость даже чрезмерная - вот слабый очерк достоинств этого редкостного офицера <...>. Повысьте его, иначе он сам возвысится!»[272] Еще авторитетнее для Конвента было мнение его комиссаров - О. Робеспьера и К. Саличетти, которые под Тулоном стали друзьями «капитана Пушки». Вот, что написал Огюстен Робеспьер своему всемогущему брату Максимилиану: «Этот человек одарен
Сам Наполеон всегда вспоминал о Тулоне как о «первом поцелуе славы». Все, что было связано с Тулоном, он берег в памяти до конца своих дней. В предсмертном завещании оставил семьям генерала Ж. К. Дюгомье и комиссара Т.-О. Гаспарена по 100 тыс. франков[275]. Не обошел он своим вниманием даже генерала Ж. Ф. Карто: став императором, «предоставил ему доходное место, а после смерти генерала вспомнил и о вдове его - 20 декабря 1813 г., за несколько месяцев до крушения империи, назначил ей пенсию в 3 тыс. франков»[276].
С 1793 г. само слово Тулон стало нарицательным для обозначения раннего подвига и взлета[277]. Д. С. Мережковский тонко подметил, что именно в Тулоне взошла и засияла «заря нового века: в мир входил Наполеон»[278].
Глава III
Генерал
Он кого угодно уймет!
1. Безвременье
Итак, Тулон открыл перед Наполеоном путь к вершинам славы, к воплощению его самых честолюбивых и дерзновенных замыслов. Но непредвиденные капризы судьбы задержали его взлет на три года.
Став генералом, Наполеон сразу же, 26 декабря 1793 г., получил от комиссаров Конвента О. Робеспьера и К. Саличетти должность инспектора береговых укреплений и ответственное задание ревизовать южное побережье Франции от устья Роны до Ниццы. Он все сделал как нельзя лучше: не только сформировал отряды морской артиллерии, расставил в нужных местах батареи, дополнительно укрепил и вооружил береговые форты, но и учредил суды для устранения порочивших революционную армию злоупотреблений.
Так, в Марселе, где, кстати, жила тогда его семья, Наполеон увидел, что главный городской форт Святого Николая, который только и мог защитить рейд, гавань и весь город от любой угрозы со стороны моря, полуразрушен. Четвертого января 1794 г. он составил докладную записку военному министру Ж. Б. Н. Бушотту, не предполагая, что она будет иметь для него угрожающие последствия, причем не единожды. Вот что говорилось в этой записке: «Форт Св. Николая не мог бы держаться даже и четверти часа. Три вала, которые окружают его со стороны города, разрушены, и доступ к нему открыт со всех сторон. Необходимо во что бы то ни стало укрепить этот форт. С этой целью нужно восстановить хотя бы одну из трех стен. Я приказал по- ставить у форта орудия таким образом,
Наполеон имел в виду не только угрозу нападения на Марсель, возможность нового контрреволюционного мятежа в самом городе, как это уже было летом 1793 г. Но марсельские власти усмотрели в обращении генерала к военному министру призыв к репрессиям и донесли на него в Конвент как на потенциального карателя. Конвент отреагировал на донос, вызвав в Париж для объяснений и Наполеона, и его непосредственного начальника, дивизионного генерала Ж.-Ф. Лапуапа. К счастью для Наполеона, О. Робеспьер и Саличетти посоветовали ему задержаться как береговому инспектору в Тулоне, что он и сделал, а генерал Лапуап сумел оправдаться перед Конвентом[280]. Но, как мы увидим, Конвент еще припомнит Наполеону его марсельский демарш перед военными верхами.
Огюстен Робеспьер к тому времени проникся дружеской симпатией к Наполеону, который восхищал его своими талантами и деяниями. 5 апреля 1794 г. он так напоминал о нем брату: «Я уже называл тебе гражданина Буонапарте, начальника артиллерии, заслуги которого совершенно исключительны»[281]. Вскоре после этого Огюстен был вызван братом в Париж и «все пустил в ход, чтобы убедить Наполеона последовать за ним»[282]. Тот, однако, по данным Стендаля, «не пожелал поступить в
Уже после отъезда О. Робеспьера в Париж его коллега, комиссар Конвента Жак-Франсуа Рикор, «вероятно, в согласии с Робеспьером»[286], доверил Наполеону важную дипломатическую миссию в Геную, которая тогда представляла собой республику на французский лад, но была склонна поддаться английскому влиянию. Наполеон имел поручение настроить Геную против дипломатического давления на нее со стороны Англии. Он провел в Генуе всего одну неделю - с 14 по 21 июля 1794 г. - и за этот короткий срок добился как дипломат максимума возможного. Корректно по форме, но, в сущности, ультимативно он потребовал, чтобы Генуэзская республика обязалась сохранять строжайший нейтралитет, не дозволяя каким-либо иностранным войскам проходить через ее территорию. В противном случае Наполеон обещал генуэзцам жесткие санкции, припугнув тем самым правительство Генуи. Его глава генуэзский дож письменно обязался удовлетворить требования Франции[287].
27 июля Наполеон вернулся из Генуи в Ниццу, где размещалась его штаб-квартира и куда к тому времени переселились из Марселя его мать и сестры. «Можно представить себе, - писал о нем В. Слоон, - что, возвращаясь по живописной дороге, пролегающей по “Карнизу” между горами и морем, юный генерал и дипломат предавался самым розовым мечтам, чувствуя у себя на плечах эполеты главнокомандующего. На самом деле его ожидала опала, которая могла, чего доброго, окончиться приговором к смертной казни»[288].
Да, в тот самый день, когда Наполеон вернулся к себе в Ниццу, 27 июля (по календарю Французской революции 9 термидора), в Париже свершился государственный переворот. Левореспубликанское якобинское правительство во главе с М. Робеспьером было свергнуто. Власть захватили правые республиканцы, т. н.
В Ницце о перевороте 9 термидора узнали через неделю - 5 августа по «нормальному» календарю. На следующий день Наполеон был арестован и заключен в тюрьму Форт Карре близ города Антиб на южном побережье Франции. Приказ об аресте подписал его земляк и друг комиссар Конвента Кристоф Саличетти, а исполнил жандармский офицер Жозеф Арена - другой земляк и давний (в годы отрочества и юности) друг, который, как мы увидим, будет дважды покушаться на жизнь генерала и консула Бонапарта.
Какими мотивами движим был в этом случае комиссар Саличетти? Ведь он близко знал Наполеона, симпатизировал ему и так тесно сотрудничал с ним в критических ситуациях на Корсике и под Тулоном. А теперь? Теперь он доложил (точнее донес) в Конвент, что Наполеон якобы был причастен к заговору братьев Робеспьеров против Республики, восстанавливал разрушенные укрепления Марселя как гнездо контрреволюции и чуть ли не изменнически вел себя в Генуе («Что делать этому генералу за границей? Все наши подозрения падают на него!»)[290].
Есть разные версии такого «кувыркания» Саличетти, который всегда был смел, откровенен, проницателен, хотя и по-корсикански лукав как личность. Ф. Кирхейзен прямо заявил: чем все это объяснить, «мы в точности не знаем»[291]. Д. С. Мережковский усмотрел у Саличетти один мотив: «чтобы спасти свою голову»[292]. Более обстоятельна и, по-моему, убедительна версия В. Слоона. По его мнению, Саличетти, бывший гораздо ближе к О. Робеспьеру, чем Наполеон, «выказал себя замечательно ловким негодяем», подставив вместо себя Наполеона, но, хотя и «не колебался жертвовать другом ради своей личной безопасности, все-таки не желал без крайней необходимости губить его окончательно». Поэтому он сделал все, чтобы Наполеона, «к счастью его, заключили в Форт Карре, вместо того чтобы отправить в Париж»[293].
Да, в Париже Наполеон как якобинец и друг младшего Робеспьера не избежал бы гильотины. Но справедливости ради надо признать, что угроза смертной казни висела над ним и в тюрьме Форта Карре. В записках генерала-медика Рене-Николя Деженетта, на которые ссылался Стендаль, сообщается удивительный факт: два адъютанта Наполеона - О. Ф. Себастиани (будущий маршал Франции) и А. Ж. Жюно - «задумали зарубить саблями обоих жандармов, стороживших их начальника, похитить его силой и увезти в Геную, где он сел бы на корабль»[294]. «Уже в то время, - читаем об этом у Ф. Кирхейзена, - Наполеон оказывал на своих подчиненных такое исключительное влияние, что те отказывались от отечества, семьи и надежд на повышение, лишь бы следовать за своим генералом»[295].
Наполеон категорически отказался от предложения своих адъютантов, резонно полагая, что побег из-под ареста даже в случае удачи мог бы только еще больше скомпрометировать его в глазах новых властей. Даже в тюрьме, под угрозой гильотины он сохранял обычное для него присутствие духа (отчасти потому, что воспринял 9 термидора как продолжение революции, ее новый виток, но отнюдь не контрреволюцию) и обратился в Конвент с состоявшим главным образом из вопросов письмом на имя К. Саличетти и А.-Л. Альбита: «Разве я не был с самого начала революции неизменно предан ее основам? <...>. Я отказался от пребывания на своей родине и бросил свое имущество, я всем пожертвовал ради Республики <...>. Неужели патриоты должны безрассудно пожертвовать полководцем, который не был бы бесполезен для Республики? Неужели народные представители должны поставить правительство в необходимость быть несправедливым и неосмотрительным? <...>. Верните мне уважение патриотов! Если же человеконенавистникам понадобится моя жизнь - я так мало дорожу ею! Ведь я так часто ею пренебрегал! Да, одна только мысль, что она еще может быть полезна отечеству, заставляет меня нести ее бремя»[296].
Дэвид Чандлер не без удивления отметил, что Наполеон воспользовался своим тюремным «досугом» «для изучения записок маршала Майбура о кампании в Пьемонте 1745 г. Учитывая, что его жизнь была в самой настоящей опасности, отмечал Чандлер, это показывает незаурядное хладнокровие и самообладание; или у него была юношеская уверенность в своем бессмертии, или, что более вероятно, он относился к тем, кто продолжает «учиться и на смертном одре»[297].
Тем временем Саличетти и Альбит выяснили, что в Геную Наполеон был командирован Конвентом, а главное, ознакомились с его бумагами, среди которых обнаружилась и записка, адресованная французскому представителю в Генуе Ж.-Л. Тилли: «Я немного (?! - Н.
20 августа 1794 г. Наполеона выпустили из тюрьмы. Приказ об его освобождении подписал тот же Кристоф Саличетти, который, по выражению Д. Чандлера, сначала «решил
Выйдя на свободу, Наполеон, однако, не был сразу восстановлен в армии, поскольку его должность инспектора береговых укреплений была уже занята другим генералом. Некоторое время он оставался не у дел, очень переживая свою неустроенность. Осенью 1794 - весной 1795 г. не ладились дела и у его братьев. Жозеф потерял доходное место в интендантской службе Марселя, Людовик был разжалован из поручиков в кадеты и отправлен доучиваться в Шалонскую военную школу, а Люсьен, явно перестаравшийся в якобинских затеях, оказался в тюрьме города Экс, где ему грозила участь его друзей-якобинцев, которых тогда казнили везде и всяко - и по доказанным обвинениям, и по ложным доносам.
В такое время Наполеон узнал о том, что его родная Корсика оккупирована англичанами. Последние две ее крепости, Бастия и Кальви, сдались в мае и августе 1794 г., причем в бою при Кальви Горацио Нельсон потерял правый глаз. В сентябре Комитет общественного спасения Франции по докладу К. Саличетти принял решение снарядить экспедицию для освобождения Корсики, но подготовка экспедиции затянулась до марта 1795 г. К участию в ней был привлечен и Наполеон, который в те месяцы загорелся страстным желанием «освободить Корсику от рабства англичан»[300].
В начале марта французская военная эскадра взяла курс из Тулона на Корсику. Командовал ею вице-адмирал Пьер Мартен, а начальником артиллерии вновь был назначен Наполеон. Комиссары Конвента К. Саличетти и Л. Сен-Мишель тоже приняли участие в экспедиции[301]. Сам Наполеон и его верные друзья-помощники Ж.-Б. Мюирон, А. Ж. Жюно и О. Ф. Мармон были полны радужных надежд на успех. С тем большей горечью пришлось им пережить неудачу. 13 марта на подходе к итальянскому порту Ливорно эскадра Мартена столкнулась с английским флотом, количественно и качественно превосходившим ее, и в двухдневном бою уступила противнику, потеряв два своих лучших корабля. Это поражение вынудило французскую эскадру вернуться назад, а Корсика осталась еще на целый год под английским протекторатом.
Наполеон вернулся в Марсель, куда вновь переехали из Ниццы его мать и сестры. Здесь он ненадолго занялся инспектированием побережья, а 8 апреля 1795 г. получил приказ о своем назначении в Западную армию для руководства карательными экспедициями против мятежников-роялистов в Вандее. Такое назначение претило душе Наполеона именно своим карательным духом, но едва ли потому, как предполагал Ф. Кирхейзен, что «он должен был стать в Вандейской армии под начало Л. Гоша, равного ему (? - Н. Т.) по силе гения и энергии»[302]. Так или иначе он долго откладывал свой отъезд из Марселя, воспользовавшись благовидным предлогом: вплоть до начала мая ему не присылали инспектора-сменщика. За это время Наполеон едва не устроил свою личную жизнь.
В январе 1795 г. будущий император Франции познакомился с 17-летней дочерью богатого марсельского купца - будущей королевой Швеции. Ее полное имя Дезире Бернардин Эжени, но звали ее либо просто Дезире, либо так же просто Эжени. Родители ее по фамилии Клари были дружны с семьей Буонапарте, все члены которой часто гостили и даже подолгу жили в богатом доме Клари. Дезире родилась 9 ноября 1777 г. и ко времени знакомства с Наполеоном расцвела в прелестное создание с огромными карими глазами, восхитительной улыбкой и трогательно наивными манерами. Наполеон, может быть, не сразу влюбился в нее, но проникся к ней особой, почти родственной симпатией, поскольку ее родная сестра Жюли с августа 1794 г. была женой его родного брата Жозефа. А Дезире, конечно, с первой же встречи не могла не влюбиться в 25-летнего генерала, прославленного героя Тулона, о котором она уже была наслышана от сестры, зятя да и от кого угодно: весь Марсель тогда восторгался Наполеоном.
В одном из первых писем Дезире к Наполеону есть такие строки: «О, мой друг! Заботься о своем здоровье и своей жизни, чтобы сохранить ее для твоей Эжени, которая не сможет жить без тебя. Держи свою клятву любить меня вечно так же крепко, как я держу свою». Комментируя это письмо, Гертруда Кирхейзен (жена Фридриха Кирхейзена, авторитетная исследовательница личной жизни Наполеона) заключила: «Этот ребенок умел уже находить слова, которые может отыскать только любящая женщина. Наполеон знал, что с ней ему обеспечено счастливое существование, что она, так любящая и готовая на самопожертвование, сумеет скрасить ему всю его жизнь. Поэтому он так и торопится со свадьбой»[303].
Наполеон вспоминал о своем романе с Дезире Клари в подробностях даже на Святой Елене. Он тогда признался генералу А.-Г. Бертрану, что «лишил ее девственности» и тут же «рассказал об этом ее матери»[304]. Может быть, вслед за этим он и попросил руки Дезире у ее отца, но тот будто бы заявил, что «с него достаточно в семье одного Бонапарта» (впрочем, по другой версии, он умер 20 января 1794 г., т. е. еще до знакомства Наполеона с Дезире)[305].
Как бы то ни было, 1 апреля 1795 г. Наполеон официально обручился с Дезире. При этом он, конечно, учитывал материальную сторону женитьбы на купеческой дочке. Ведь у нее было солидное приданое: «как говорили, 150 тысяч франков - целое состояние для такого бедняка-генерала, как Наполеон»[306]. Но важнее для них обоих была любовь, настоящая, страстная, взаимная. Когда, 8 мая, он отъезжал из Марселя в Париж, Дезире провожала его вся в слезах. Она вручила ему медальон с прядью своих волос (который он будет носить в Париже под сердцем) и в тот же день, вслед ему, отправила письмо с такими словами: «Ты всегда в моем сердце <...>. Вот уже час, как тебя нет, для меня это не час - столетие. Только одно поможет мне вынести разлуку - твои письма и твои заверения, что ты меня крепко любишь»[307]. Наполеон еще по пути в Париж из Авиньона, не успев получить это письмо, написал Дезире свое, столь же любовное: «Хотелось бы получить весточку от тебя сразу же по приезде в Париж. Прощай, моя ласковая, нежная подружка! Теплые воспоминания и горячая любовь от того, для кого жизнь - это прежде всего ты!»[308]
Мало того, Наполеон, уже будучи в Париже, написал рассказ «Клиссон и Эжени», в котором главную героиню назвал ЕЕ именем, а под именем Клиссона изобразил себя самого и буквально воспел их взаимную любовь. Этот рассказ (французы называют его романом, хотя в нем - всего 15,5 страниц текста) впервые издан на русском языке с приложением французского оригинала, а также вариантов, комментариев, библиографии, московским издательством «Гелеос» в 2008 г.
Из писем Наполеона к Дезире не сохранилось почти ничего. Ее письма к нему (в копиях) сохранились, хоть и не все. Когда она, бывшая невеста императора, ставшая королевой Швеции, 17 декабря 1860 г. на 84-м году жизни скончалась, «среди ее бумаг были найдены пожелтевшие листочки, свидетельства ее любви, которые она берегла, как священные реликвии, до самой своей кончины»[309].
К несчастью (а может быть, и к счастью) для Дезире, Наполеон встретит в Париже главную женщину своей жизни - Жозефину Богарне - и так же стремительно, как он выигрывал сражения и покорял страны, 9 марта 1796 г. женится на ней. С присущей ему тогда прямотой он даст знать Дезире об этом. Потрясенная Дезире напишет ему письмо, о котором академик Ф. Массон скажет: «Это - скорбная жалоба, тихая, нежная, она звучит, как разбитая арфа». Вот текст этого письма в публикации Ф. Массона:
«Вы сделали меня несчастной на всю жизнь, а я еще имею слабость все прощать вам. Вы, значит, женаты! И отныне бедной Евгении не будет позволено любить вас, думать о вас... Единственное, что остается мне в утешение, это знать, что вы уверены в моем постоянстве. Помимо этого я не желаю ничего, кроме смерти. Жизнь - чудовищная мука для меня с тех пор, как я лишена возможности посвятить ее вам... Вы - женаты! Я не могу свыкнуться с этой мыслью, она убивает меня, я не могу ее пережить. Я покажу вам, что более верна клятвам, и, несмотря на то что вы порвали соединявшие нас узы, я никогда не дам слово другому, никогда не вступлю в брак... Я желаю вам всякого благополучия, всякого счастья в вашей женитьбе; желаю, чтобы женщина, которую вы избрали, сделала вас таким же счастливым, каким предполагала сделать я и каким вы заслуживаете быть. Но, будучи счастливы, не забывайте все-таки бедную Евгению и пожалейте ее в горькой ее судьбе»[310].
Наполеон не забыл Дезире. Испытывая угрызения совести, он тогда же, в марте 1796 г., через две недели после женитьбы на Жозефине, по пути на войну в Италию завернул в Марсель и там «лично испросил прощения у покинутой»[311]. Более того, с тех пор он долго и неутомимо искал для нее «хорошую партию», чтобы утешить ее и меньше винить себя. Сначала (осенью 1797 г.) он попытался сосватать ей 26-летнего генерала Леонарда Дюфо, но тот в декабре того же года трагически погиб, защищая Жозефа Бонапарта перед зданием французского посольства в Риме от взбунтовавшейся голытьбы. Впрочем, Дезире, по одной из версий, категорически заявляла, что «никогда не вышла бы замуж за Дюфо»[312]. После этой неудачи Наполеон сватал ей одного за другим двух своих друзей - будущего генерала А. Ж. Жюно и будущего маршала О. Ф. Мармона, но «оба они были отвергнуты»[313]. А потом, спустя два года после разрыва с Наполеоном, Дезире приняла настойчивое предложение очередного жениха. Им оказался 35-летний генерал Жан Батист Жюль Бернадот - бывший посланник Директории в Вене и ее будущий военный министр, а впоследствии маршал Франции, князь Понтекорво и король Швеции. 17 августа 1798 г. в Париже состоялось бракосочетание Дезире с Бернадотом, на котором присутствовал Жозеф Бонапарт со своей супругой Жюли (родной сестрой Дезире).
Наполеон узнает о замужестве Дезире в Египте и напишет об этом Жозефу: «Я от души желаю, чтобы Дезире была счастлива с Бернадотом. Она, безусловно, того заслуживает»[314]. В то время Наполеон еще не знал Бернадота близко, хотя, конечно же, имел о нем ясное представление по совместному участию в Итальянской кампании 1796-1797 гг. и по рассказам Жозефа. Уже тогда Бернадот как личность вполне проявил себя[315]. Очень точно сказал о нем Десмонд Сьюард: «Он был одарен, энергичен, безжалостен и в придачу огромный лжец, пусть даже весьма очаровательный, - словом, искушенный в политике боец»[316].
Хотя нам еще предстоит встретиться с Дезире (и в особенности с Бернадотом), здесь уместно проследить, как сложилась ее судьба и влиял ли на нее Наполеон в дальнейшем. К концу первого же года супружества с Бернадотом Дезире родила сына и по возвращении Наполеона из Египта обратилась к нему с просьбой быть крестным отцом ее первенца. «Это был как бы ее реванш, - комментирует Гертруда Кирхейзен такой шаг Дезире. - В ее взгляде светилась скрытая торжествующая гордость, когда она показала ему своего сына. Сын! Наполеону так и не суждено было иметь его от Жозефины. Не закралось ли теперь ему в душу сожаление о том, что он не женился на молоденькой Дезире? Он дал своему крестнику героическое имя Оскар, словно предугадал, что он будет впоследствии шведским принцем»[317].
В те дни, разумеется, Наполеон никак не мог предугадать, что Дезире станет королевой, а ее муж и сын - королями Швеции, родоначальниками доныне правящей там династии Бернадотов.
Став консулом, а затем императором, Наполеон будет постоянно заботиться о Дезире и об Оскаре (ее сыне и своем крестнике), тешить ее такими драгоценными подарками, среди которых были севрские вазы, лучшие в мире парижские гобелены, одна из трех роскошных шуб, преподнесенных ему императором Александром I в Эрфурте. Но, главное, ради нее он обеспечит карьерный взлет и материальное изобилие Бернадоту как ее мужу, хотя (мы это еще увидим) Бернадот на всю жизнь останется его сначала тайным, а потом и явным врагом. Наполеон прямо говорил: «Если Бернадот стал французским маршалом, князем Понтекорво и королем, то причина этому - его брак. Все его ошибки за время Империи были прощены ему благодаря этому браку»[318].
Да, все это верно. «Ради нее он будет с тем же постоянством возвышать Бернадота, с каким тот - его предавать», - справедливо заметил Э. Людвиг. Только ради Дезире Наполеон дал согласие на избрание Бернадота наследником шведского престола, а ведь «одно лишь слово Наполеона - и шведская корона не коснулась бы головы Бернадота»[319]. Но кроме титулов и званий опять-таки ради Дезире он купил Бернадоту отель Моро за 400 тыс. франков и назначил ренту в 300 тыс. франков, пожаловал ему 1 млн франков наградными, прощал не только военные (иной раз подсудные) промахи Бернадота, но даже его причастность к заговору Ж. Фуше и Ш. М. Талейрана против Наполеона[320].
Итак, 8 мая 1795 г. бригадный генерал Наполеон Буонапарте после трогательного прощания с возлюбленной Дезире Клари выехал из Марселя в Париж, чтобы отказаться от карательной службы в Вандее и добиться какого-либо иного назначения. Обстановка в Париже тем летом была напряженной. Государственный переворот 9 термидора (27 июля) 1794 г. изменил лицо Французской республики. А. 3. Манфред оценивал эти изменения, несколько сгущая краски, но, в принципе, справедливо: «Республика, как только с нее сняли якобинские покровы, предстала в своей отталкивающей буржуазной наготе <...>. Республика свободы, равенства, братства раскрыла свою буржуазную суть. Она оказалась жестоким миром низменных страстей, волчьей грызни из-за дележа добычи, республикой чистогана, спекуляции, хищнического эгоизма, создающего богатство на крови и поте других <...>. Почетно только богатство. Шапку долой перед золотом!»[321]
Продолжалась расправа с участниками якобинских реформ, а тем более репрессий, а также с теми, кто был только заподозрен в «робеспьеризме». 7 мая, за три дня до приезда Наполеона в Париж, были казнены прокурор якобинского Конвента А. К. Фукье-Тенвиль и еще 15 членов его трибунала. А через две недели, 21 мая, теперь уже термидорианский Конвент подавил в Париже народное восстание против «толстосумов», причем жертвой карателей едва не стал друг Наполеона и Огюстена Робеспьера Кристоф Саличетти. Он избежал ареста и гильотины только благодаря мадам Л. М. Пермон[322]. Она приняла его, переодела слугой и держала у себя, пока не выяснилось, что он, как, впрочем, и Наполеон, служил не Робеспьеру, а Республике.
В такой обстановке Наполеон по прибытии в Париж доложил о себе начальнику военного отдела Комитета общественного спасения. Этот пост с апреля 1795 г. занимал депутат Конвента Франсуа Обри (1750-1802) - по чину тоже бригадный генерал, как и Наполеон, по возрасту почти вдвое старше, но еще ни разу не понюхавший пороха, а кроме того, злобный антиякобинец. Поэтому молодой генерал с якобинским прошлым сразу вызвал у него неприятие, которое только возросло, когда Наполеон в ответ на иронический упрек («Слишком молод!») отрезал: «На поле сражения быстро стареешь!»[323] От назначения командовать армией карателей в Вандее Наполеон сразу отказался, заявив, что «эта должность подходит только жандармскому генералу»[324]. Тогда Обри мстительно стал отклонять любые просьбы и требования «слишком молодого генерала». Общий знакомый Обри и Наполеона комиссар Конвента Л. М. Фрерон вспоминал: «Бонапарт употребил на покорение Италии меньше времени, чем на те шаги, которые он делал, чтобы добиться справедливости у Комитета. Ему было легче столковаться с королем Сардинским, герцогом Моденским, инфантом Пармским, великим герцогом Тосканским, королем Неаполитанским и даже с папой, чем с Обри»[325].
Вновь в жизни Наполеона началась черная полоса безделья и безденежья. Он страдал от гнетущей праздности, тосковал по Дезире и голодал (ел всего лишь один раз в день, довольствуясь самым дешевым обедом в 25 су), хотя и умудрялся при этом посылать какие- то крохи матери. «Я был в то время тощим, как пергамент», - вспоминал он о своей
К счастью для него, черная полоса продлилась недолго. В июле 1795 г. Обри на его посту главы военного отдела Комитета общественного спасения сменил генерал Луи-Гюстав де Понтекулан (1764-1853) - будущий пэр Франции во времена империи Наполеона, Реставрации Бурбонов и Июльской монархии, умный и предусмотрительный политик. Он принял генерала Буонапарте, о котором уже был наслышан, очень доброжелательно и зачислил его в Топографическое бюро военного отдела (т. е. своего рода Генеральный штаб) с таким заданием, о котором Наполеон тогда мог только мечтать, - заняться разработкой оперативных планов для Итальянской армии. Наполеон сразу же начал строить головокружительные, истинно
Такие планы сработают год спустя. А пока предложения генерала Буонапарте, хотя и были одобрены Комитетом общественного спасения, вызвали негативную реакцию у главнокомандующего Итальянской армией генерала Б. Шерера. Тот объявил гениальные расчеты Наполеона «безумной химерой, родившейся из больного мозга»[328]. По данным Ф. Кирхейзена, так успел отреагировать на работу наполеоновской мысли предшественник Шерера на посту главкома Итальянской армией генерал Франсуа Этьен Кристоф Келлерман (1735-1820) - герой исторической битвы войск революционной Франции с войсками феодальной Европы при Вальми 20 сентября 1792 г. и будущий маршал Наполеона[329].
Тем временем в августе 1795 г. Понтекулан был уволен, а новое руководство Топографического бюро и военного отдела потеряло интерес к планам Наполеона. Он вновь оказался не у дел, правда и теперь ненадолго. Однажды ему, генералу Французской республики, едва не привелось стать жертвой республиканского экстремизма. Наполеон и двое его друзей-адъютантов, капитаны А. Ж. Жюно и О. Ф. Мармон, встретили на одной из улиц Парижа толпу крайне возбужденных горожан, которые требовали хлеба. Ими предводительствовала очень тучная женщина.
― Вся эта свора в эполетах, - кричала она, - жирует за наш счет, а мы голодаем! Бей их!
― Мамаша! - обратился к ней Наполеон. - Взгляни на меня хорошенько! Кто из нас двоих жирнее?
Толпа, разглядев худого, как щепка, генерала, с хохотом расступилась перед ним и его спутниками[330].
Терзаясь муками обидной и даже оскорбительной для него после Тулона невостребованности, Наполеон пошел на отчаянный шаг: решил пристроиться, хотя бы на временную службу... к турецкому султану. 30 августа он подал ходатайство в Комитет общественного спасения направить его в Константинополь на правах военного советника[331]. «Тут, - писал об этом Вальтер Скотт, - вполне можно представить его достигшим титула паши, если не выше, так как по природе своей и талантам он нигде не смог бы остаться посредственностью»[332]. Но пока Наполеон ждал, к чему приведет его турецкая затея (возможно, он вспомнил тогда, сколь неудачной оказалась его попытка перейти на службу в Россию), грянул
Поделиться книгой: