Помоги проекту - поделись книгой:
Не терпевший насмешек над собой курсант Наполеон зато с удовольствием командовал отпрысками дворянской аристократии в различных военных играх, которые он, как правило, сам и придумывал. Здесь он еще нагляднее и эффектнее, чем в Бриенне, демонстрировал свои таланты и очевидное превосходство над товарищами. С достоинством, как равный, обращался он и к старшим (учителям, священнослужителям), озадачивая либо даже шокируя их своими, порой неожиданно острыми ответами на их замечания или вопросы. Когда, например, парижский архиепископ, у которого он причащался, заметил с удивлением, что имя «Наполеон» не значится в святцах[130], будущий император, а пока 15-летний школяр, ему объяснил: «В этом нет ничего удивительного. Просто святых больше, чем дней в году!»
Учился Наполеон в Париже, как и в Бриенне, неровно. В математике, которую, кстати, преподавал в Парижском училище Людовик Монж - родной брат знаменитого академика Гаспара Монжа, Наполеон был лучшим из лучших. Преуспевал он и в изучении истории, литературы, географии. Но вот рисование, фехтование, верховая езда у него «хромали», хотя в Бриенне он считался отличным фехтовальщиком. Особенно же не давались ему языки. Преподаватель немецкого языка Бауэр, когда ему сказали, что Наполеон - лучший математик в училище, съязвил: «Да, я всегда был того мнения, что математика - только для глупцов»[131].
Александр де Мази так вспоминал об учебных злоключениях Наполеона в Париже: «Когда наш учитель немецкого так и не смог вбить ему в голову этот язык, несмотря на угрозы санкций, он отстал от него и позволил ему заниматься на своих уроках чем угодно. Наполеон испытывал отвращение к этому языку и не понимал, как можно удержать в голове хотя бы одно немецкое слово. Пользуясь предоставленной ему свободой, он на уроках немецкого читал книги по истории и политике, которые брал в библиотеке. Учитель правописания поступил так же, как и преподаватель немецкого, и прогонял его из класса не за то, что тот замечательно писал, а потому, что отчаялся научить его самым элементарным основам каллиграфии»[132].
О необузданно горячем характере курсанта Наполеона свидетельствует любопытный эпизод, запечатленный, правда, в различных версиях. Стендаль ссылался на такую информацию: «В газетах тех лет сообщалось, что во время одного из первых полетов Бланшара[133], происходивших на Марсовом поле, какой-то молодой человек, воспитанник Военной школы, пытался, невзирая ни на что, силой проникнуть в гондолу. То был Бонапарт». Комментируя эти строки, известный советский историк А. И. Молок заявил, что «рассказ о том, будто Бонапарт пытался силой проникнуть в гондолу воздушного шара, сочинен»[134]. Иную версию этого рассказа можно прочесть у А. Кастело: «Однажды во время публичного праздника на Марсовом поле должны были запустить воздушный шар. Воспитанники школы уже довольно долго стояли в строю на плацу, а шар все не взмывал вверх. Тогда Буонапарте, передав свое ружье приятелю де Мази, вышел из рядов, подошел к шару и ножом перерезал веревки, удерживавшие его на земле. Шар в результате лопнул, а Буонапарте сурово наказали»[135].
Курсантам Парижской военной школы полагались выходные дни. Наполеон проводил их обычно в семье Луизы Мари Пермон, которая, еще когда жила на Корсике, дружила с Летицией Буонапарте. Теперь в ее парижской квартире 16-летний Наполеон впервые увидел дочь Луизы Лауру, которую со временем он одарит титулом герцогини д’Абрантес. А пока Лауре, родившейся 6 ноября 1784 г., шел только первый год жизни.
По данным Вальтера Скотта, в то же время Наполеон часто посещал дом аббата Рейналя - «подлинный литературный салон», где встречались интеллектуальные авторитеты разных взглядов[136]. Сам Гийом Томас Франсуа Рейналь, историк и социолог, был корифеем французского Просвещения, сотрудником «Энциклопедии» Дени Дидро. О последующих контактах с ним повзрослевшего Наполеона речь впереди.
За полгода до окончания Парижского училища Наполеон пережил первую из самых тяжких утрат: 24 февраля 1785 г. он потерял отца. Папа Карло умер от рака желудка в Монпелье на юге Франции, где он консультировался у врачей. Не помогла и грушевая диета, которую прописал ему не кто-нибудь, а личный врач королевы Марии- Антуанетты. Последний вздох Карло Буонапарте приняли старший сын Жозеф и Луиза Мари Пермон, оказавшаяся тогда в Монпелье по делам своего отчима-казначея. Покойник не дожил и до 39 лет.
Будучи уже на смертном одре, папа Карло сказал сыну Жозефу: «Ты старший в семье, но помни, что глава семьи - Наполеон»[137]. Так оно и было. Один из братьев Жозефа и Наполеона Людовик прямо писал об этом Вальтеру Скотту: «Хотя Наполеон и не был старшим, но с ранней молодости он занял положение главы семьи и исполнял его обязанности»[138]. Да, Наполеон приступил к исполнению таких обязанностей сразу после смерти отца, когда новому главе семьи не было еще и 16 лет.
Мама Летиция, молодая, 34-летняя вдова, осталась одна с восемью детьми, младшему из которых (Жерому) было всего три месяца. Папа Карло к тому времени успел промотать значительную часть семейного капитала. Давний благодетель семьи 73-летний граф Марбёф был уже тяжело болен, и жить ему оставалось полтора года. В то страшное для нее время Летиция получила письмо Наполеона с такими словами утешения и поддержки, какие мог сказать только он: «Утешьтесь, моя дорогая маменька, этого требуют возникшие обстоятельства. Мы непременно удвоим наши заботы о вас, нашу признательность и будем счастливы, если наше беспримерное послушание хоть немного облегчит вашу невосполнимую утрату»[139].
Добрую память об отце Наполеон будет хранить всю жизнь. Но при этом он не позволял себе излишней, на его взгляд, чувствительности. Показателен его ответ на предложение жителей Монпелье воздвигнуть памятник Карло Буонапарте. Такое предложение было сделано в 1802 г., когда Наполеон возглавлял Французскую республику как ее первый консул. Вальтер Скотт (который почему-то отнес этот факт к 1814 г.) счел ответ Наполеона «столь же простым, сколь и разумным», и процитировал его: «Если бы я лишился отца вчера, то, конечно, следовало бы уважить его память соответственно моему нынешнему положению. Но прошло уже почти двадцать лет, и событие это не их тех, что должны интересовать и волновать публику. Оставим мертвых в покое»[140].
Смерть отца побудила Наполеона ускорить курс обучения в Парижской школе. Теперь он считал своим долгом стать без промедления опорой для матери, трех сестер и четырех братьев, а не «киснуть» еще два года курсантом. Поэтому он добился для себя досрочных экзаменов за полный курс школы, причем по математике его экзаменовал академик Пьер Симон Лаплас[141] - ученый с мировым именем, автор ряда теорем, уравнений и даже «закона Лапласа» в высшей математике и механике. Математику и, конечно, историю, литературу, географию Наполеон сдал, что называется, «на ура». Гораздо хуже экзаменовался он по другим предметам. Но, как бы то ни было, конкурс выпускников, в котором участвовали курсанты всех королевских военных школ Франции, оправдал его надежды. По результатам конкурса, объявленным 28 сентября 1785 г., 59 из 137 кандидатов были аттестованы для военной службы и получили воинское звание подпоручика, т. е. младшего лейтенанта. Четверо из них были выпускниками Парижской военной школы: 39-й - Пико де Пикадю, 41-й - Ле Пикар де Фелиппо, 56-й - Александр де Мази. Наполеон оказался среди 59-ти победителей конкурса лишь 49-м[142].
Так, через одиннадцать месяцев после зачисления в Парижскую военную школу Наполеон досрочно закончил ее с офицерским званием. К тому времени ему едва исполнилось 16 лет. Итоговая характеристика, которую составил Людовик Монж, гласила: «Наполеон Буонапарте. Собранный, трудолюбивый, отдает предпочтение учебе, а не различного рода развлечениям, любит читать книги хороших авторов; глубоко знает математику и географию; молчаливый, любит одиночество, капризный, высокомерный, его эгоизм беспределен; говорит мало, умеет напористо возразить, тщеславен, полон самолюбия, стремится сам всего достичь. Этот молодой человек достоин нашей протекции»[143].
Целый месяц новоявленным подпоручикам пришлось ждать, кого и куда назначат для несения службы. Наконец, было объявлено, что Наполеон и его лучший друг де Мази получают назначение в один и тот же артиллерийский полк, расквартированный в захолустном городке Баланс, южнее Лиона. 30 октября 1785 г. оба друга, радостно возбужденные мыслями о том, что теперь они сами хозяева своей судьбы, отбыли из Парижа в лионском почтовом экипаже к месту назначения.
Глава II
Офицер
Революция подходила ко мне, и меня очаровывало то равенство, которое должно было возвеличить меня.
1. Первые шаги
Артиллерийский Ла-Ферский полк считался тогда одним из лучших во Франции. Командный состав полка формировался из наиболее подготовленных в профессиональном отношении офицеров. Все они общались между собой дружески, но дисциплину в полку поддерживали строжайшую.
Полк включал в себя два батальона по десять отрядов в каждом. Наполеон был прикомандирован к первому отряду первого батальона, причем, как вообще все «cadets gentilhommes», обязан был пройти три служебные ступени - рядового, капрала и сержанта, - чтобы получить таким образом подтверждение своего офицерского чина для своего полка. Продолжительность такого служебного испытания могла составить целый год, но зависела от способностей испытуемого офицера. Наполеон прошел все три ступени за три месяца и 10 января 1786 г. был утвержден в офицерской корпорации «La Fere»[144].
Офицерская служба Наполеона в артиллерийском полку растянулась на четыре года (1786-1789): половину этого срока полк стоял в Валансе, затем полгода - в Дуэ, на границе с Фландрией, и еще полтора года в Оксонне (департамент Бургундия). Все это время Наполеон вынужден был сочетать нелегкую военную службу с заботами о своей семье, которая оставалась на Корсике. Офицерское жалованье было скромным, и почти половину его он отсылал домой, зная, что «мама Летиция» входила в долги, Жозеф, Люсьен и Людовик оставались еще не устроенными, а Жером и все три сестры были совсем малыми детьми. 20 сентября 1786 г. умер граф де Марбёф. Семья Буонапарте лишилась его покровительства и пособий. Теперь Летиция связывала все свои надежды с Наполеоном, но что он мог сделать? Выдвинуться по службе среднему дворянину с полудикой Корсики без ренты, титула и протекции было до революции невозможно. Целых шесть лет Наполеон оставался младшим лейтенантом!
В то время он экономил на всем. В Оксонне, во флигеле дома, где квартировали младшие офицеры его полка, снимал самую скромную комнату. Обставлена она была по-спартански: простая койка с соломенным тюфяком, старое кресло, плетеные стулья, маленький столик. «В наше время, - пишет об этом Андре Кастело, - эта конура о четырех стенах удостоилась чести “стать историческим памятником”». В Балансе Наполеон еще позволял себе завтракать, обедать и ужинать, хотя его завтрак состоял из стакана воды с двумя хлебцами. Потом бывало и так, что он, по собственному его признанию, ел «только раз в сутки». «Я знаю, что такое бедность, - не без гордости говорил он, уже будучи императором. - Когда я имел честь быть подпоручиком, я ел сухой хлеб и запирал дверь на ключ, чтобы не видели моей бедности»[145].
Показателен такой случай. Как-то император Наполеон встретился с одним из своих бывших однополчан Ж.-П. Монталиве и стал расспрашивать его о некой «славной лимонаднице» в Валансе. Тот удивился: в чем дело? «Я боюсь, - пояснил император, - что в свое время недостаточно точно оплатил все чашки кофе, выпитые у нее. Возьмите 50 луидоров и передайте ей от меня»[146].
Вспоминать о своей лейтенантской бедности императору было легко, но жилось младшему лейтенанту Наполеону чрезвычайно трудно. Вот его запись в дневнике от 3 мая 1786 г.: «Всегда один среди людей. Я возвращаюсь домой, чтобы мечтать наедине с самим собой и предаваться меланхолии. О чем же я буду мечтать сегодня? О смерти. На заре моих дней я мог бы надеяться еще долго прожить и быть счастливым. Какое же безумие теперь заставляет меня желать конца? Что мне делать в этом мире?.. Как люди далеки от природы! Как подлы, низки, презренны!»[147]
Но то были всего лишь редкие минуты отчаяния. И в юности Наполеон умел, как немногие, взять себя в руки при любой ситуации и мобилизовать все свои духовные и физические силы на достижение заданной цели. В Балансе он с первых же дней стал досконально изучать артиллерийскую службу. В полку она была поставлена образцово: «...три раза в неделю давались теоретические и три раза практические уроки, во время которых выдвигались осадные орудия, изготовлялись артиллерийские снаряды, пускались сигнальные ракеты - словом, производились все манипуляции, необходимые для артиллериста»[148].
Наполеон с одинаковым интересом, если не сказать энтузиазмом, вникал в теоретические курсы высшей математики и механики, интегрального и дифференциального исчисления, прикладной физики, химии, фортификации, а на практических занятиях осваивал искусство маневров, устройство батарей, фейерверочное дело, стрельбу из гаубиц, мортир, фальконетов. Мало того, сверх обязательных занятий, он углублялся в изучение трудов Ж. Б. Грибоваля - генерала Людовика XVI, новатора в использовании артиллерии и создателя более подвижных лафетов для артиллерийских орудий. Свои собственные наблюдения и выводы поручик Бонапарт записывал в особые «Cahiers sur l’artillerie» («Тетради по артиллерии»), судя по которым уже тогда в нем проявился так развернувшийся позднее феноменальный талант артиллериста. Он даже написал трактат по баллистике («О метании бомб»). «Если сравнить приказания, которые впоследствии Наполеон отдавал своим артиллерийским генералам, - читаем об этом у Ф. Кирхейзена, - то приходишь невольно в изумление, находя в них те же принципы, часто даже те самые выражения, какие мы находим в его юношеских записях»[149].
В Оксонне на талантливого подпоручика обратил внимание начальник местного артиллерийского училища генерал-лейтенант барон Жан-Пьер дю Тейль. Он не единожды давал Наполеону поручения, столь ответственные, что с ними не могли справиться и старшие офицеры. Так, в 1788 г., когда Оксонн посетил губернатор Бургундии, принц из боковой ветви Бурбонов Луи Жозеф Конде, дю Тейль доверил Наполеону команду над главной школой стрельбы. «Зависть товарищей по поводу такого отличия, - заметил Ф. Кирхейзен, - побудила их сыграть с Наполеоном шутку: они заколотили орудие в его батарее. Но он вовремя заметил проделку и быстро привел все в порядок»[150].
Дю Тейль был к подпоручику Бонапарту и благосклонен, и строг (однажды посадил будущего императора на 24 часа под арест), но в строгости справедлив. Наполеон уже на вершине своей карьеры вспоминал: «Генерал дю Тейль научил меня повиноваться и повелевать». Не забудет он о генерале и в своем предсмертном завещании на острове Святой Елены - оставит сыну дю Тейля 100 тыс. франков с такой припиской: «Из благодарности за труды, которые потратил на нас храбрый генерал (Ваш отец), когда я был лейтенантом под его начальством»[151].
Годы офицерской службы Наполеона в гарнизонах Баланса, Дуэ и Оксонна были, казалось, перенасыщены чисто служебными обязанностями и заботами. Тем не менее он всегда находил время для упорного самообразования. По-прежнему и еще больше прежнего зачитывался он трактатами своего кумира Руссо, которого просто боготворил: «О, Руссо! Почему надо было, чтобы ты прожил лишь шестьдесят шесть лет? В интересах истины ты должен быть бессмертным!» Увлекался юный подпоручик и сочинениями Вольтера, Дидро, Монтескье, а также Плутарха и Тацита, книгами по военной истории, но теперь круг его чтения стал шире - от экономических трудов Адама Смита и Жака Неккера до художественной классики И. В. Гете и Ф. Шиллера. В 1792 г. Наполеон рассказывал о том времени своему другу, великому артисту Ф. Ж. Тальма: «Я жил как раз напротив некоего бравого книготорговца по имени Марк Аврелий - прекрасное имя, не правда ли? Он предоставил в мое полное распоряжение всю свою книжную лавку»[152].
Впрочем, и «всей книжной лавки» Наполеону, как «пожирателю книг»[153], тогда не хватало. Вот случай из его жизни в Оксонне, обративший на себя внимание академика Е. В. Тарле: «Однажды, посаженный за что-то на гауптвахту, он совершенно случайно нашел в помещении, где был заперт, неизвестно как попавший туда старый том юстиниановского сборника (по римскому праву). Он не только прочел его от доски до доски, но потом, почти 15 лет спустя, изумлял знаменитых французских юристов на заседаниях по выработке Наполеоновского кодекса, цитируя наизусть римские дигесты. Память у него была исключительная»[154].
В общем, как справедливо заключает Дэвид Чандлер, Наполеон «жадно читал все, что мог достать», - особенно о деяниях великих полководцев всех времен и народов, «но он читал все это не только с пылом увлечения, но и критически, и из ошибок или недостатков своих кумиров извлек для себя не меньше пользы, чем из их успехов»[155].
Где и как он изыскивал время для такого самообразования? Наверное, главным образом, за счет сна. «Сплю мало, - писал он матери из Оксонна, - в десять ложусь, встаю в четыре»[156]. Позднее он сочтет даже шестичасовой сон излишеством и установит для себя суточную норму сна в четыре часа.
В те же первые годы офицерской службы Наполеон затевал и первые свои литературные опыты. К 1788 г. относится его набросок публицистической статьи о королевской власти с резким осуждением монархизма: «Мало кто из королей достоин занимаемых ими тронов»; «В двенадцати европейских государствах короли пользуются узурпированной ими властью»[157]. А в следующем году Наполеон принял участие в литературном конкурсе, который объявила Лионская академия. Тему для конкурса предложил аббат Г. Рейналь: «Какие законы и установления следует дать людям, чтобы сделать их счастливыми?»[158] Наполеон представил на конкурс свое «Рассуждение о счастье». «Секрет счастья, - писал он, - заключается прежде всего в мужестве, силе, этом средоточии добродетели. Энергия - это жизнь души, главная пружина разума. Хороший человек - это сильный человек».
Что же касается законов и установлений, необходимых для счастья человечества, то в своем «Рассуждении» Наполеон буквально восстал против социального неравенства. Считаю уместным - вслед за Ж. Тюларом - процитировать целую страницу из наполеоновского «Рассуждения» на эту тему:
«За беззаботным детством следует пора пробуждения страстей. Среди спутниц своих юношеских забав мужчине предстоит выбрать ту, которая назначена ему судьбой. Его сильные руки в согласии с его потребностями тянутся к работе. Он оглядывается вокруг, видит, что земля, находящаяся в руках немногих, превращена в источник роскоши и излишеств. Он задается вопросом: на основании каких прав люди пользуются этими благами? Почему у бездельника есть все, а у труженика почти ничего? Почему, наконец, они ничего не оставили мне, у которого на иждивении жена и престарелые отец с матерью? Он идет к священнику, пользующемуся его доверием, и делится с ним своими сомнениями. “Человек, - отвечает ему священник, - никогда не задумывайся над устройством общества <...> Все в руках Божьих. Доверься Его провидению. Мы - лишь странники на этой земле, где все устроено по справедливости, и не нам доискиваться до ее оснований. Верь, смиряйся, никогда не ропщи и трудись. Таков твой долг”. Гордая душа, чувствительное сердце, природный разум не могут удовлетвориться подобным ответом. И вот он поверяет другому свои сомнения и беспокойства. Он идет к мудрому из мудрых - к нотариусу. “Мудрец, - обращается он к нему, - все блага этого края поделены, а меня обошли. Почему?” Мудреца смешит его простодушие, он приглашает его в свою контору и там, от купчей к купчей, от договора к договору, от завещания к завещанию доказывает ему законность всех вызывающих его недоумение дележей. “Как? Так вот каковы права этих господ! - с негодованием восклицает он. - Но ведь мои куда более святы, бесспорны, всеобщи. Они оправданы моим потом, текущей в моих жилах кровью, скреплены нервами, запечатлены в сердце. Они - основа моей жизни и моего счастья!” С этими словами он сгребает в охапку весь этот бумажный хлам и бросает его в огонь»[159].
Стендаль считал, что Наполеон был удостоен премии за свое «Рассуждение» от Лионской академии, но, став императором, уничтожил его, предав огню[160]. Однако трудами последующих историков доказано, что премии Наполеон не получал, но и не сжигал своей рукописи (она сохранилась до наших дней, публикация Ф. Массона). Ф. Кирхейзен в начале XX в. разыскал и процитировал следующее заключение члена Лионской академии Кампиньоля о конкурсном опусе Наполеона: «Это, может быть, произведение чрезвычайно искреннего человека, но оно слишком неумело составлено, слишком разбросанно, отрывочно и написано чересчур плохо, чтобы быть достойным внимания»[161].
Уже в то время, еще до начала великой революции 1789 г., 19-летний Наполеон определенно склонялся к республиканским взглядам.
Сохранившиеся записи юного подпоручика за 1786 г. прямо свидетельствуют об этом. «Божеские законы запрещают народам восставать на царей? - возмущался будущий император, а пока младший лейтенант. - Что за нелепость!.. Нет закона, которого народ не мог бы отменить»[162]. Ж. Тюлар имел все основания заявить, что «Бонапарт был республиканцем задолго до взятия Бастилии, раньше Робеспьера и Дантона»[163].
Итак, Наполеону около 20 лет. Как он тогда выглядел? Об этом сохранился подробный (скорее всего, приукрашенный) рассказ Лауры Пермон, будущей герцогини д’Абрантес, которая в то время была 5-летним ребенком. «Самым очаровательным в нем был его взгляд, - вспоминала герцогиня, - и прежде всего какое-то мягкое, милое выражение его лица в минуту внутреннего расположения. По правде говоря, когда наступала гроза, то это было просто ужасно; я не из робкого десятка, но, должна признаться, старалась не глядеть на его прелестную, оживленную физиономию в приступе гнева, который всегда вызывал у меня дрожь; у него была пленительная улыбка, но от презрительного шевеления губ тоже пробегали по коже мурашки. Но все это - его голова с широким лбом, на котором будут сиять короны этого мира, его нежные руки, которыми могла бы гордиться любая кокетка, его эластичная белая кожа, под которой выпирали стальные мышцы, его благородная косточка офицера - все это не проявлялось в детстве и заявило о себе в полный голос только тогда, когда он превратился в пригожего юношу»[164].
Поскольку Наполеон в то время был тонконог, и офицерские сапоги казались на нем непропорционально большими, старшая сестра Лауры Сесилия назвала его: «Кот в сапогах». Наполеон поначалу обиделся, но, к чести его, быстро смог оценить юмор девочки и подарил ей изящное издание сказки Шарля Перро «Кот в сапогах», а заодно и Лауре игрушку: «Кот в сапогах бежит за каретой своего хозяина маркиза Карабаса»[165].
Кстати, именно в первые годы офицерской службы появились в жизни Наполеона первые женщины. Дважды, мальчишески целомудренно, влюблялся он за время службы в Балансе. Сначала в салоне местной «львицы» мадам Грегуар дю Коломбье он познакомился с ее 16-летней дочерью Каролиной (своей ровесницей) и увлекся ею со всей силой и простодушием первой любви. «Мы назначали друг другу тайные свидания, - вспоминал об этом император на острове Святой Елены. - Помню особенно хорошо одно из них, в раннее летнее утро. Никто не поверит, что все наше счастье заключалось в том, что мы вместе ели вишни»[166]. Мать Каролины сочла младшего лейтенанта Бонапарта невыгодной партией для своей дочери и выдала ее замуж за капитана Гарремпеля де Брессье. А Наполеон сохранил о своей первой любви светлую память и, став императором, «пожаловал мужу Каролины, ее брату и ей самой титулы и знаки отличия»[167].
Позднее в том же Балансе приглянулась Наполеону хорошенькая мадемуазель де Сен-Жермен. Ее отец Жозеф де Сен-Жермен был королевским откупщиком. Ему наставил рога сам король Людовик XV. Жена откупщика родила от Его Величества дочь Луизу-Аделаиду. В нее и влюбился Наполеон, да так серьезно (на его взгляд), что рискнул просить у отца Луизы-Аделаиды ее руки. Откупщик младшему лейтенанту в этой просьбе отказал, резонно сомневаясь, светит ли ему достойное будущее. «Так, - заключает Андре Кастело, - будущий император чуть было не стал негласным зятем короля Людовика XV»[168]. Луиза-Аделаида вскоре выйдет замуж за графа Жан-Пьера де Монталиве, которого, как и де Брессье, император Наполеон не обойдет своей милостью, а именно сделает его своим министром внутренних дел.
Важным событием в жизни младшего лейтенанта Наполеона Буонапарте стал его первый после семилетнего отсутствия приезд на Корсику. Получив шестимесячный отпуск, он 15 сентября 1786 г. сошел с корабля на родной берег в порту Аяччо. Встречало его многолюдье горожан - не только родные, друзья и знакомые, но и просто любопытные: весь город знал, что приезжает на родину первый из корсиканцев выпускник Парижской королевской военной школы.
Главной радостью для Наполеона стала долгожданная встреча с мамой Летицией, братьями и сестрами, причем трех младших из них - шестилетнюю Полину, четырехлетнюю Каролину и полуторагодовалого Жерома - он увидел впервые. Старший из братьев Жозеф так вспоминал об этой встрече: «Приехал Наполеон. Это было большим счастьем для матери и для меня <...>. У него были сочинения Платона, Плутарха, Корнелия Непота, Тита Ливия и Тацита во французских переводах. Кроме того, книги Монтеня, Монтескье и Рейналя. Все они находились в сундуке, который был гораздо больше того, где лежало его платье»[169].
Дома Наполеон с первых же дней, даже в присутствии Жозефа, занялся семейными делами как глава семьи. Он увидел, сколь нуждается в деньгах мама Летиция, которой приходилось кормить и воспитывать пятерых младших детей, а кроме того, оплачивать обучение Жозефа и Люсьена. Жозеф учился тогда на юриста в Пизанском университете, который в свое время окончил и «папа Карло», а Люсьен только начал осваивать азы богословия в духовной семинарии г. Экса на юге Франции. Наполеон потом всю жизнь будет трогательно вспоминать о «чудесах домашней экономии» у мамы Летиции: «Главный принцип, который она блюла, - ничего не тратить!»[170]
Содержать многолюдную семью с таким «главным принципом», конечно, было бы невозможно. Поэтому Наполеон все время своего офицерского отпуска в Аяччо хлопотал о выделении положенных многодетной семье Буонапарте пособий. Он стучался в двери самых разных чиновничьих инстанций, от местного интенданта до королевского генерал-контролера, но добивался лишь грошовых подачек, и это его удручало. Ему удавалось дважды продлевать отпуск ради хлопот о семье, но без видимых результатов. Между тем время и продленного отпуска заканчивалось. К счастью для всей семьи Буонапарте, в мае 1788 г., незадолго до вынужденного отъезда Наполеона с Корсики обратно в свой полк, вернулся домой из Пизы Жозеф уже с дипломом адвоката. «Таким образом, - подытоживает Ф. Кирхейзен, - Наполеон покинул мать и своих близких по крайней мере с сознанием, что у них есть теперь опора в лице старшего брата»[171].
А пока будущему императору вновь приходилось влачить скучную гарнизонную службу в захолустном Осконне - без надежд на быстрое и существенное продвижение. В таком угнетенном состоянии младший лейтенант Буонапарте решился, по данным ряда историков (все они обобщены в публикации П. С. Шереметева[172]), на отчаянный шаг. В 1789 г., за считаные месяцы до революции, он попросился через русского генерала И. А. Заборовского на службу в Россию с тем же чином. Должно быть, Екатерина II, имевшая тогда П. А. Румянцева и А. В. Суворова, не захотела принять к себе какого-то Буонапарте.
Что было бы с Наполеоном (и не только с ним, но и с другими худородными знаменитостями Франции), каков был бы предел их карьерных возможностей, если бы не Великая революция 1789 г.? Есть
все основания ответить на этот вопрос словами такого авторитета, как Фредерик Стендаль: «Если бы Людовик XVI продолжал править, Дантон и Моро были бы адвокатами, Пишегрю, Массена и Ожеро - унтер-офицерами, Дезе и Клебер - капитанами,
2. Революция
Вопрос принимать или не принимать революцию перед Наполеоном не стоял. Будущий венценосец был подготовлен к ней всем ходом своей жизни и своих помыслов и потому радостно приветствовал ее начало. «Вмиг все изменилось! - восклицал он, вспоминая позднее о пережитом в те дни. - Из недр нации сверкнула электрическая искра: это нация вспомнила о своих правах, о своей силе. О, человек! Как ты презрен в рабстве и как велик, когда тебя зажигает любовь к свободе!»[174] Потом он добавит к этому: «Революция подходила ко мне, и меня очаровывало то равенство, которое должно было возвеличить меня»[175]. Не удивительно, что Наполеон одним из первых в Осконне вступил в Якобинский клуб - объединение
Насколько подготовлен был младший лейтенант Буонапарте к восприятию революции, косвенно свидетельствует мелодраматический эпизод из его службы в артиллерийском полку. В апреле 1789 г., за три месяца до начала революции, три батальона были отправлены в Серр, маленький городок на реке Соне южнее Оксонна для подавления бунта городской бедноты. Возглавить этот карательный отряд командир полка доверил Наполеону. Тот взял с собой двадцать солдат, вышел с ними к толпе бунтовщиков и предложил им разойтись. Бунтовщики не послушались. Тогда Наполеон приказал ударить в барабан, скомандовал солдатам «На прицел!», но перед командой «Пли!» объявил:
― Граждане, мне приказано стрелять только в негодяев. Порядочные люди пусть скорее уйдут!
Толпа сразу разбежалась: никто не захотел прослыть негодяем[177].
Различные - и субъективные, и объективные - обстоятельства так сложились в жизни Наполеона, что он почти все время первых четырех лет столь желанной для него революции был занят корсиканскими делами, редко бывая во Франции. Один из его биографов А. С. Трачевский пришел даже к такому выводу: Наполеон, «подобно Цезарю, решил, что лучше быть первым на деревне, чем последним в городе, - он задумал овладеть Корсикой»[178]. Внешне и хронология, и самый ход событий действительно выглядят очень уж корсикански. С сентября 1789 по июнь 1793 г. Наполеон трижды приезжал на Корсику и подолгу оставался там, вникая во все - экономические, социальные, политические - проблемы острова. Вот хронология его корсиканской эпопеи тех лет: сентябрь 1789 - февраль 1791, сентябрь 1791 - май 1792, октябрь 1792 - июнь 1793 г.
Сохранились и документальные свидетельства особого интереса со стороны Наполеона к истории его родины - интереса, возросшего с началом революции. Именно в 1789 г. он закончил свою ранее начатую книгу очерков «История Корсики» и послал ее на отзыв аббату Г. Рейналю, который «одобрил сочинение молодого офицера и посоветовал ему напечатать эту книгу, добавив, что она сохранится в веках»[179].
Все это можно понять. Но истинная цель Наполеона заключалась отнюдь не в том, чтобы «овладеть Корсикой» и стать, таким образом, «первым на деревне». Ведь с тех пор, как в мае 1769 г., за три месяца до рождения Наполеона, Корсика была оккупирована войсками королевской Франции, на острове бурлило освободительное движение, которое возглавлял национальный герой Корсики Паскуале Филипп-Антуан Паоли (1725-1807). Наполеон еще ребенком часто видел Паоли в доме своего «папы Карло», сиживал на коленях героя и боготворил его. Кстати, именно Паоли убедил родителей Летиции Рамолино выдать ее за Карло Буонапарте. Теперь Наполеон решил помочь своему кумиру в борьбе за воплощение в жизнь великого лозунга Французской революции «Свобода, равенство и братство!» на Корсике, вовлечь Паоли и всех вообще корсиканцев в революционные преобразования, но ни в коем случае не отделять Корсику от Франции.
Выяснилось, однако, что теперь, в 1789 г., Паскуале Паоли - уже не тот, каким он был 20 лет назад. Тогда он был общепризнанным вождем корсиканских националистов, которые провозгласили его
«Отцом отечества» и связывали с ним надежды на независимость Корсики как государства. Военачальник, администратор, законодатель, оратор-трибун, философ-мыслитель, он пользовался уважением в Европе. Вольтер называл его «славою своего народа», а Фридрих Великий прислал ему в подарок кинжал с надписью: «Libertas, Patria» (Свобода, Отечество). За время французского господства Паоли сумел добиться для Корсики реальной автономии, хотя и под контролем Франции, несколько цивилизовал законодательство и даже первобытные нравы своих сородичей, издав, между прочим, закон, по которому кровный мститель, ранее считавшийся чуть ли не героем, отныне подлежал суду как убийца[180].
Тем не менее французский диктат тяготил великого корсиканца, и он удалился в добровольное изгнание: его приютила Англия. К началу французской революции уже постаревший 64-летний Паоли оставался на чужбине и вне политики. Когда Наполеон в сентябре 1789 г. прибыл на Корсику, его засыпали вопросами о революционных переменах во Франции, а он отвечал градом встречных вопросов, спрашивал, как относятся корсиканцы к французской революции. С первых же дней Наполеон смог оценить политическую ситуацию на Корсике и попал в самое пекло разгоревшихся между его соотечественниками баталий.
Дело в том, что на Корсике все мыслящее население раскололось на два лагеря - роялистов и республиканцев. Раскол сказался даже на составе депутатов, избранных от Корсики в Генеральные штаты Франции по декрету от 22 марта 1789 г. Двое из них были роялистами и двое - республиканцами. Роялист бригадный генерал граф Маттео Буттафоко пользовался доверием королевского двора, а в глазах корсиканского люда был изменником с тех пор, как он в 1769 г., подкупленный французами, продавал им Корсику. Зато республиканец юрист Кристоф Саличетти был для простых корсиканцев истинным слугой и защитником интересов своего народа. Оба они, особенно второй их них, соединят свои судьбы с судьбой Наполеона.
Как только Наполеон сориентировался в ситуации и расстановке политических сил на Корсике, он попытался возглавить прореспубликански настроенных земляков, чтобы заняться демократизацией корсиканских органов власти, а для начала учредить Патриотический клуб и создать Национальную гвардию. Дом Буонапарте стал местом собраний всех патриотов Аяччо. Среди них вместе с Наполеоном выступал за революционные преобразования на Корсике его друг, а позднее - заклятый враг Карло Андреа Поццо ди Борго. С Наполеоном был тогда связан идейно и дружески республиканец и коммунист-утопист, один из руководителей (вместе с Гракхом Бабефом) «Заговора равных» 1795 г. Филиппо Микеле Буонарроти, о котором он тепло вспомнит на острове Святой Елены: «Это был человек, полный ума, фанатик свободы, но прямодушный, чистый, террорист и вместе с тем простой и хороший человек»[181]. Все они и составили Патриотический клуб, где обсуждались самые животрепещущие проблемы родного острова.
Поскольку резиденция губернатора Корсики находилась в городе Бастия, Наполеон и его многочисленные сторонники устремились туда и предъявили губернатору свое требование: сформировать на острове, как это было сделано во Франции, Национальную гвардию из добровольцев от народа. Губернатор опасливо медлил с принятием решения. Тогда Наполеон призвал жителей Бастии проявить инициативу, и вот «утром 5 ноября 1789 г. все жители вышли на улицы из домов вооруженные»[182]. Национальная гвардия как вид вооруженного гражданского ополчения стала на Корсике действенным фактором лишь четырьмя месяцами позднее, чем в Париже.
Наполеон немедленно дал знать об этом в Национальное собрание Франции депутату от Корсики, своему единомышленнику Саличетти, а тот мобилизовал все свои связи и возможности, чтобы узаконить действия жителей Бастии. В результате 30 ноября Национальное собрание постановило, что остров Корсика является частью французского государства, а жители острова управляются на основании тех же законов, что и другие французы. Наполеон отреагировал на это постановление с энтузиазмом: «Франция раскрыла нам свои объятья. С этого дня у нас те же интересы и те же заботы, как у французов. Море не разделяет нас теперь друг от друга!»[183]
В такой обстановке первый герой и кумир всей Корсики, «Отец отечества», «корсиканский Вашингтон» Паскуале Паоли решил вернуться из Англии на родину, граждане которой ждали его как
Мессию. 3 апреля 1790 г. он прибыл в Париж, где был представлен королю Людовику XVI и выступил перед Национальным собранием с благодарностью за ноябрьское постановление. Два месяца он провел в Париже, принимая поздравления с возвращением из эмиграции и, кстати, отказываясь от должностей во Франции, которые предлагали ему депутаты Национального собрания и сам король. Затем, триумфально проследовав на юг по французским городам, 14 июля 1790 г., в день, когда исполнился ровно год с начала революции, Паоли ступил на землю Корсики. Растроганный при виде неисчислимой массы соотечественников, которые встречали его, казалось, без ума от радости, он упал на колени и поцеловал родную землю, восклицая: «О родина! Я оставил тебя в рабстве, а нашел снова освобожденной!»[184]
Вся Корсика впала тогда, по выражению современника, в «паолизм». Все города прислали своему кумиру приветственные адреса. От Аяччо составил такой адрес и лично вручил его «Отцу отечества» Наполеон. Будущий император не только не скрывал, а, напротив, афишировал свои восторженные чувства к Паоли. Но о том, как Паоли реагировал на эти восторги и вообще, как он тогда воспринимал Наполеона, в источниках и литературе бытуют разные мнения. Ф. Кирхейзен считал, что Паоли был в таком же восторге от Наполеона, как Наполеон от Паоли: «О Наполеон! - восклицал будто бы идол всей Корсики. - В жилах твоих античная кровь! Ты один из мужей Плутарха!»[185] По мнению Е. В. Тарле и Ж. Тюлара, в ответ на славословие Наполеона Паоли демонстрировал «явную холодность»[186], а вот А. Кастело утверждает даже, что для Паоли «этот маленький подпоручик» представлял собой «лишь интригана или слишком распаленного юношу»[187].
Как бы то ни было, вскоре после возвращения Паоли на Корсике состоялись выборы глав местной администрации. Предвыборное собрание в Аяччо Паоли открыл призывом ко всем корсиканцам «незамедлительно поклясться в верности и безоговорочной поддержке отрадной
Наполеон и все члены его Патриотического клуба приняли активное участие в выборах. Победили на них, естественно, паолисты. Сам Паоли был избран директором Заморского департамента, т. е. главой всей Корсики, и командующим Национальной гвардией, а Жозеф Буонапарте - председателем директории (так назывался местный орган самоуправления) в Аяччо. Вся семья Наполеона жалела только об одном: столицей Корсики была объявлена Бастия. Но тут в налаженный процесс демократизации Корсики как отдельного департамента Франции вмешался Маттео Буттафоко.
29 октября 1790 г. с трибуны Национального собрания в Париже этот депутат-аристократ заявил, что паолисты «хитростью и лживым лозунгом свободы ведут народ Корсики к рабству <..>. Они заперли граждан и поставили свою волю выше законов. Они оказали давление на выборы»[189]. Первым против Буттафоко, в защиту тех, кого называли паолистами, резко выступил Наполеон. Он составил «Письмо к Буттафоко», которое по решению Патриотического клуба в Аяччо было обнародовано. «Это письмо - первая публикация Наполеона», - подчеркивает Ж. Тюлар, хотя и ценит его невысоко[190], в отличие от Стендаля, который оставил о «Письме» такой отзыв: «Это сатирический памфлет, совершенно в духе Плутарха. Основная мысль остроумна и вместе с тем убедительна»[191]. Основную мысль «Письма» Стендаль, вероятно, усмотрел в обращении Наполеона к вождям великой революции М. Робеспьеру, О. Мирабо, П. Лафайету с такими словами о Буттафоко: «Этот человек осмеливается сидеть рядом с вами! Обагренный кровью братьев, запятнанный бесчисленными преступлениями, он осмеливается называть себя представителем нации, он, предавший ее!»[192]
Все содержание и самый тон наполеоновского «Письма к Буттафоко» отвечали настроению большинства корсиканцев, которые в те дни жгли на улицах Аяччо чучело Буттафоко. Делегаты от Корсики довели до сведения Национального собрания Франции свой отвод графу как представителю от народа, и собрание, руководимое самым популярным в то время из французских политиков Оноре Габриэлем Мирабо, выразило недоверие Буттафоко и аннулировало его депутатский мандат.
В январе 1791 г., когда дело Буттафоко разрешилось в пользу паолистов во многом благодаря Наполеону, сам Наполеон (должно быть, в хорошем настроении) возвратился к себе в полк по окончании отпуска. На этот раз он взял с собой и поселил у себя в скромной квартире 12-летнего брата Людовика, чтобы облегчить и материальное, и воспитательное бремя мамы Летиции. Теперь Наполеон, которому шел 22-й год, отечески содержал и воспитывал брата, чтобы подготовить его к военной школе: учил его истории, географии, французскому языку и катехизису, водил в церковь на обедни, хотя сам уже ни во что религиозное не верил. Вот его запись, сохранившаяся с того времени в публикации Ф. Массона: «Теология есть клоака всех предрассудков и всех заблуждений»[193]. Впрочем, младшего брата в тот год Наполеон учил главным образом математике. Вот колоритный эпизод из исторической хроники Александра Дюма-отца «Наполеон»: «У Наполеона была спальня, а над ним в мансарде жил малыш Луи. Каждое утро Наполеон будил малыша ударами палки по потолку, после чего давал ему урок математики. Однажды Луи, с трудом привыкавший к этому режиму, спустился с большим, чем всегда, опозданием.
― Кажется, мы ленимся? - упрекнул его Наполеон.
― О, брат! - воскликнул Луи. - Мне снился такой чудесный сон!
― И что же тебе снилось?
― Мне приснилось, что я король!
― А кто же тогда я? - усмехнулся Наполеон, пожимая плечами. - Император? Ну ладно, за дело!
И будущий король получил, как обычно, ежедневный урок от будущего императора»[194].
Тем временем юный Наполеон присматривался и прислушивался к тому, как воспринимали революцию французы - мужчины и женщины, старики и молодежь, «верхи» и «низы». Вот что он писал своему дяде, будущему кардиналу Жозефу Фешу 8 ноября 1791 г. из Севра - местечка близ Баланса: «Я нахожусь сейчас в хижине бедняка и пишу тебе после длинного разговора с добрыми людьми. Повсюду, особенно в Дофине (провинция во Франции с городом Баланс. - Н. Т.), я нашел крестьян в самом добром настроении; они решились умереть, лишь бы защитить конституцию. В Балансе я встретил мужественный народ, патриотических солдат и аристократических офицеров <...>. Женщины повсюду настроены на роялистский лад. Это не удивительно: ведь свобода гораздо более красивая женщина, чем они, - она оттеснила их на задний план!»[195] К тому времени, в июне 1791 г., Наполеон получил наконец повышение в звании: он стал поручиком (лейтенантом).
Между тем на Корсике началась подготовка к новым выборам депутатов в Национальное собрание Франции. Наполеон загорелся идеей добиться избрания в парламент своего брата Жозефа. Поэтому он сумел выхлопотать для себя внеочередной отпуск и к середине сентября 1791 г. вновь был на родине. Однако Жозеф, несмотря на поддержку брата, выборы проиграл. Депутатами от Корсики стали трое: племянник Паоли по имени Леонетти (известный только как племянник), Карло Андреа Поццо ди Борго и Бартоломео Арена - родной брат еще одного друга юности Наполеона, а потом его лютого врага Жозефа Арена, который будет казнен в 1801 г. за участие в покушении на жизнь первого консула Франции.
Наполеон был очень расстроен поражением своего брата на парламентских выборах и теперь занялся собой. Он решил сам принять участие в необычных, но ему лично близких выборах - командующего добровольческим батальоном Национальной гвардии Аяччо[196]. Выбирали себе такого начальника солдаты. 1 апреля 1792 г. Наполеон выиграл эти выборы, но не один, а разделив 1-2 места с комиссаром местной директории Квенца. Поскольку тот не имел военной подготовки, он уступил первенство Наполеону, оставив себе должность
Роялисты, недовольные избранием Квенца и особенно Наполеона командирами Национальной гвардии, спровоцировали в Аяччо беспорядки. Городская «чернь», обманутая демагогией роялистов, взбунтовалась. Гвардейцы Наполеона вынуждены были применить оружие. Бунтовщики разбежались, порядок в городе был восстановлен. Но роялистски настроенные агенты Поццо ди Борго донесли в Париж, что Наполеон приказал стрелять в народ и вообще узурпировал командование батальоном Национальной гвардии.
Момент был для Наполеона критический. Жозеф посоветовал ему срочно ехать в Париж, чтобы там объясняться с военным министерством. Наполеон так и сделал. Оправдывался он тем, что защищал свободу и «мог бы ответить, как Цицерон и Мирабо, на требование клятвы, что он не преступил закона: “Клянусь, что я спас Республику!”»[197]. Тем не менее Наполеон был исключен из списков
своего полка, правда, тотчас начал хлопотать о восстановлении. Пока он хлопотал, оставаясь без должности, ему довелось стать
20 июня, по воспоминаниям Л.-А. Бурьенна, который в тот день был вместе с Наполеоном, они увидели толпу в 5-6 тысяч человек, вооруженных топорами, пиками, вертелами, саблями и даже ружьями, которые под гул набата шли на приступ королевского дворца в Тюильри. «Пойдем за этой сволочью!» - будто бы сказал Бурьенну Наполеон. Они пошли вслед за толпой и стали свидетелями потрясающей сцены: толпа смела швейцарских гвардейцев-охранников короля и заставила Людовика XVI кланяться из дворцовых окон народу. «Когда король показался в одном из окон в красном фригийском колпаке, который напялил на него кто-то из черни, - рассказывал Бурьенн, - тогда Наполеон уже не мог больше сдерживать своего негодования. Он завопил: “Черт возьми! Как можно было впустить эту сволочь! Повалить бы человек четыреста или пятьсот из них пушками, так они убрались бы со всех ног!”»[198].
Е. В. Тарле считал этот рассказ Бурьенна «точными данными» об «истинных чувствах» Наполеона «в смысле их полнейшей ясности и недвусмысленности»[199], В. Слоон, напротив, считал, что «рассказ этот, подобно всем сообщениям Бурьенна», похож на «выдуманный впоследствии анекдот»[200]. Да, Тарле почему-то не учитывал давно закрепившееся в наполеоновской историографии убеждение в крайней предвзятости «злоречивых» мемуаров Бурьенна, которым «нельзя верить», хотя и «нужно читать, чтобы, читая их с осторожностью, искать и находить в них иногда кое-что нужное»[201]. Главное же, все, что сказано здесь Бурьенном о политических взглядах Наполеона и его настроении в 1792 г., явно противоречит другим источникам, согласно которым Наполеон (как мы уже видели и еще увидим) и до, и после 1792 г. был убежденным антироялистом, республиканцем и даже якобинцем.
10 августа Наполеон стал свидетелем еще более важного исторического события, приведшего к падению почти тысячелетней французской монархии[202]. В тот день, как и 20 июня, он услышал гул набата и помчался на площадь Карусель, откуда мог видеть, как вооруженные толпы народа штурмуют королевский дворец Тюильри. Король Людовик XVI и члены его семьи к тому моменту уже перешли из дворца в здание Ассамблеи под опеку Национального собрания. Дворец защищала швейцарская стража. Восставшие парижане перебили ее и обыскали весь дворец снизу доверху, требуя голову короля. В такой обстановке Национальное собрание обратилось к народу с призывом к спокойствию, объявив, что король отрешен от власти, арестован и вместе с королевой Марией-Антуанеттой заключен в тюрьму Тампль. Далее было объявлено, что в ближайшее время от имени народа будет созван Национальный
Разгром Тюильрийского дворца происходил на глазах Наполеона. Он видел, как победители с торжеством выбрасывали из дворцовых окон тела убитых швейцарцев. По его словам, он «мог спокойно наблюдать за всеми событиями дня», но цена этой победы таких, как он, республиканцев, потрясла его, и он с дрожью вспоминал о ней всю жизнь. «После того как дворец был захвачен, - рассказывал он своему окружению на острове Святой Елены, - я рискнул проникнуть в дворцовый сад. Ни одно поле битвы не являло мне впоследствии такой горы трупов, какой предстали передо мной тела швейцарцев, потому ли, что на фоне ограниченного пространства они казались особенно многочисленными, потому ли, что это зрелище было первым моим впечатлением такого рода. Я увидел хорошо одетых женщин, которые предавались отвратительным непристойностям на трупах швейцарцев»[204].
Здесь уместно сказать о любопытной версии французского историка Ги Бретона. Ссылаясь на целый ряд английских (надо признать, безызвестных) историков и журналистов, он утверждает, что примерно с 22 июня по 7 августа 1792 г. Наполеон находился в Лондоне, где, по косвенным данным, пытался ходатайствовать перед правительством Англии о разрешении поступить на службу в британскую армию[205]. Однако самые авторитетные специалисты-историки, включая англичан В. Скотта, X. Беллока, В. Кронина, Д. Чандлера, не принимают эту версию всерьез и даже не упоминают о ней.
За время, пока Франция сотрясалась на крутом подъеме от монархии к республике, Наполеон тоже карьерно поднялся после недолгой задержки вверх. 10 июля 1792 г. он был восстановлен в списках своего полка, а 30 августа получил из военного министерства уведомление о том, что ему присвоено воинское звание капитана, причем с таким старшинством (от 6 февраля), как если бы он не исключался со службы. «Вдумаемся, - пишет об этом Жан Тюлар. - Ведь это была одна из последних резолюций Людовика XVI!»[206]
Должно быть, Наполеон был очень рад своему повышению в чине. Но первый же его шаг в новом качестве (капитана артиллерии!) шокировал начальство: он попросился во внеочередной отпуск на родину. Во-первых, нужно было срочно взять сестру Элизу из монастырской школы для благородных девиц в местечке Сен-Сир близ Версаля (куда устроил ее «папа Карло»), ибо теперь повсюду начались гонения на всех «благородных», даже не особо знатных. Главное же, Наполеон сам стремился на Корсику по двум причинам: с одной стороны, он спешил повидаться с родными, которые Христом Богом молили его утешить их своим присутствием в столь страшное время нарастания революции, а с другой стороны, ему самому хотелось присмотреться к положению на Корсике и повлиять на него в духе de la France[207].
9 октября 1792 г., получив и на этот раз отпуск, Наполеон вместе с 15-летней сестрой Элизой отправился в путь, к родным берегам. В Марселе случился инцидент, который мог бы иметь для них тяжкие последствия, если бы не хладнокровие и находчивость Наполеона. Их остановила толпа возбужденных, а частью и вооруженных республиканцев. На голове у Элизы была шляпа с пером. Указывая на нее, какие-то ультра из толпы стали кричать: «Долой аристократов!» Наполеон сохранял самообладание. «Мы не больше аристократы, чем вы!» - заявил он и, сняв шляпу с головы Элизы, отшвырнул ее прочь, ублажив тем самым толпу.
Положение на Корсике к осени 1792 г. стало угрожающе нестабильным. Местные роялисты все больше ориентировались на Англию, республиканцы - на Францию. Паскуале Паоли колебался. Хотя он принял новоиспеченного капитана Буонапарте внешне любезно, проницательный капитан почувствовал в настроении «корсиканского Вашингтона» антифранцузский нюанс. Заподозрив недоброе, Наполеон вновь принял на себя командование батальоном Национальной гвардии в Аяччо и возглавил местных
На деле почти все пошло очень плохо для корсиканских монтаньяров и лично для Наполеона. Депутаты Национального Конвента Франции, среди которых был корсиканец К. Саличетти, выступили с идеей завоевать соседний с Корсикой остров - Сардинию. Такая идея сулила приток во Францию столь необходимых ей в то время лошадей, мачтового леса и хлеба. Был снаряжен флот из пяти боевых судов под командованием контр-адмирала Лорана Трюге[210]. В Аяччо к бойцам Трюге присоединились регулярные части корсиканского воинства и знакомые нам два батальона Национальной гвардии во главе с Наполеоном и его сотоварищем Квенца. Они должны были атаковать главный из опорных пунктов у берегов Сардинии - порт под названием Маддалена, о котором сам Горацио Нельсон (лучший в Европе флотоводец) говорил, что «он имеет более важное значение, чем Мальта и Гибралтар»[211]. Общее руководство операцией Паоли, по договоренности с Трюге, передал своему родственнику полковнику Колонна Чезаре.
24 февраля 1793 г. батальоны Наполеона и Квенца атакой с ходу захватили островок Сан-Стефано, разместили там две свои батареи и оттуда повели артиллерийский огонь по фортам Маддалены, причем Наполеон лично наводил орудия и стрелял очень метко. Скоро два главных крепостных форта были выведены из строя. Наполеон предложил брать Маддалену штурмом. Чезаре принял его предложение.
Но тут случилось непредвиденное. Команда головного судна, корвета «Ла Фоветт»[212], взбунтовалась, заявив, что воевать больше не хочет, и потребовала немедленно вернуться домой, во Францию. Все попытки Чезаре уговорить бунтовщиков, пригрозив при этом даже взорвать их корабль, ни к чему не привели. Пришлось свернуть так удачно начатую операцию и возвращаться ни с чем, а точнее с позором.
После такого qui pro quo не только Колонна Чезаре, но и сам Паоли впали в немилость к Национальному Конвенту. Что же касается Наполеона, то он был, как никогда ранее, в бешенстве. Отныне и Чезаре, и даже Паоли потеряли в его глазах почти все. Хуже того, он сам стал терять веру в какую-либо возможность сохранить и тем более продолжить на Корсике революционные преобразования.
Тем временем революция во Франции набирала ход. 21 января 1793 г. был казнен король Людовик XVI, а 30 января Франция объявила войну Англии, которая возглавляла антифранцузскую коалицию европейских монархий. Национальный Конвент заметно радикализировался. 2 апреля Паоли был вызван в Париж для ответа на выдвинутые против него обвинения. Главными были провал экспедиции в Сардинию и связь с англичанами, т. е. фактически предательство. Такой вызов грозил корсиканскому «Отцу отечества» гильотиной.
С обвинениями Паоли в предательстве выступил не кто иной, как 18-летний Люсьен Бонапарт - в то время член Якобинского клуба в Тулоне[213]. Сделал он это на заседании тулонского «Общества республиканцев», после чего хвастливо уведомил об этом в письме своих братьев: «Я нанес смертельный удар нашим врагам. Вы этого не ожидали?» Агенты Паоли перехватили это письмо и предъявили его своему шефу. «Ах, гаденыш!» - воскликнул тот с презрением ко всем Бонапартам, включая, разумеется, и Наполеона[214].
Но Наполеон сам был эпатирован скандальной выходкой Люсьена. При всем своем разочаровании в Паоли не мог он допустить расправы с былым кумиром по доносу родного брата. Поэтому Наполеон обратился в Конвент с посланием в защиту Паоли. Оно заканчивалось такими словами: «Паоли больше семидесяти лет[215]. Он больной человек, - иначе он бы давно предстал перед вами, чтобы пристыдить своих врагов. Мы обязаны ему всем. Он всегда будет пользоваться нашим уважением. Отмените же ваш декрет от 2 апреля и возвратите всему народу его гордость и славу! Услышьте наш голос, исполненный скорби!»[216]
Паоли знал об этом послании Наполеона, но не выразил автору никакой признательности. Сам он отправил в Конвент бумагу с объяснением, что Корсика «вследствие опасного положения, в котором она теперь находится, не может обойтись без своего вождя, а кроме того, его возраст и недуги не позволяют ему отправиться в морское путешествие»[217]. Ф. Кирхейзен так прокомментировал этот факт: «Через два года Паоли отправился в Лондон и, несмотря на почтенный возраст, так хорошо перенес трудное морское путешествие, что прожил там еще свыше двадцати лет[218]. Он просто вполне справедливо боялся предстать перед революционным трибуналом и быть осужденным на гильотину»[219].
Поделиться книгой: