Помоги проекту - поделись книгой:
Прибыли мы в довольно большое село рядом с городом. Расположились партизаны в заброшенном господском доме, который успели-таки протопить к нашему приезду.
Раненых было несколько. Прапорщик в летах еле дышал. У него было прострелено лёгкое и его начали оперировать первым. Пару раз раз пришлось переливать кровь, но он к концу всё равно был слишком бледен.
Вторым «под нож» пришлось идти молоденькому корнету. Ему сильно посекло руку.
— Подготовить инструменты для ампутации? — деловито поинтересовалась Марфа.
— Так вы отрезать собираетесь? — испуганно переспросил корнет. — Господи, пожалуйста, как же я без руки то! Прошу вас, доктор, сохраните руку… прошу!
Вздохнув, немного отрешилась от происходящего, пытаясь понять, смогу ли восстановить повреждённую конечность.
— Даже, если я её очищу от осколков костей и сошью, не гарантирую, что сможете ею пользоваться. Боли будут преследовать постоянно. Да и без движения мышцы ссохнутся могут.
— Доктор, пожалуйста! — прошептал он обречённо.
— Хорошо, — ответила, вздохнув, — но я вас предупредила.
Чистить и восстанавливать кисть пришлось долго. Боюсь, ему всю жизнь придётся носить перчатку, дабы не смущать дам.
Умыв руки и отдав Ефимке фартук на чистку решила размяться на веранде. Вид с бельэтажа открылся на удивление пасторальный, если не считать небольшую странность. В нескольких деревенских огородах копались мужчины в поношенной, но довольно чистой французской форме.
— Что это у вас мужики во вражеской форме ходят, неужели настолько ладная? — спросила у невысокой женщины, что призвана была помочь с уборкой в доме.
— Дык они в своём ходють. Другого же нема у них то.
— Это что, пленные французы?
— Ну да. Бабоньки, кто без мужиков осталися, просили коменданту, чтобы смирных отдал. По огороду, да по дому делов невпроворот. А бобылихам то и помощь и утеш… ну помощь разна всяка… — закончила она смущаясь.
Глава 20
Прошедшие дни были на удивление спокойны, если не считать прапорщика, которого истязала жесточайшая горячка. Мы испробовали уже все имеющиеся у нас настои и травы, но пациент по большей части находился в забытье.
От безысходности, переговорив ещё раз с «провидцем», даже пробовала кормить его заплесневелым хлебом. Увидев подобный «эксперимент», один из членов инвалидной команды предложил старинный рецепт своей семьи — смесь из лука, чеснока, вина и говяжьих потрохов. Я же была согласна попробовать и это, ибо к прапорщику уже предлагали вызвать батюшку, чтобы мог соборовать его, если ещё хоть раз ненадолго придёт в себя.
Настроение немного подняло письмо от Марии, наконец нашедшее меня. С началом войны я старалась писать «бабушке» хоть раз в неделю, если выдавалась такая возможность. Отправляли их обычно вместе с почтой из штаба. Впрочем, на ответные я не рассчитывала. Но в последнем письме, которое Павел увёз с собой, отправляясь к главнокомандующему, написала родне, что приставлена к развозному госпиталю в Калуге.
Туда-то неожиданно и пришёл ответ. Естественно, по словам Марии, Екатерина Петровна была недовольна моим своеволием. Даже журила Павла. Но более всего была счастлива тем, что мы живы и невредимы. Известие о гибели старшего сына на какое-то время лишило её сил. Но они ежедневно поминали нас в своих молитвах. «Тётушка» спрашивала, что интересного рядом со мной происходит. Ну, а «бабушка», в конце письма, собственно рукой приписала жениху, чтоб пуще хранил меня и не давал творить глупости.
Павла подобный post scriptum[82] только позабавил. Но ехидничать «провидец» не стал. Со времени приезда он был чем-то недоволен и молчалив.
— Mon cher, что-то так гложет тебя, что даже наши инвалиды тревожатся, — решилась всё же расспросить его за вечерним чаем, сидя на веранде. — Это из-за «золотого» обоза?
— Ты преувеличиваешь, mon ange. Со мной всё в порядке.
— Скорее преуменьшаю. Ты сам не свой с момента приезда из ставки.
— Нет. Не из-за обоза, тут другое. В известной мне истории светлейшего также пытались сместить. Но всего объёма этой подставы я не осознавал. В том числе количество вовлечённых в это людей различных рангов.
— Сам государь не жаловал его, но назначил. Куда уж выше?
— Ты права, ma chère. И я удивлён таким его поступком, особенно узнав кое-какие части этой подоплёки.
— Что-же так тебя возмутило?
— Я уже был в штабе, когда с предложением о мире к главнокомандующему приезжал генерал Лористон[83].
— Помню, и должен был получить отказ. Ты разве хотел бы подобного мира?
— Нет, конечно. Подпиши Бонапарт мирный договор в Москве, и его бы считали победителем. Даже притом, что он уже потерял большую часть своей армии.
— И что же так тебя разозлило, mon cher?
— Ни что… а кто! Вильсон, зараза! Оказывается, один из влиятельнейших врагов Кутузова, сидит прямиком в его штабе. Правая рука английского посла в Петербурге, лорда Каткэрта, плетёт интриги и поддерживает Беннигсена.
— Вильсон?
— Ну да, английский комиссар при русской армии, сэр Роберт Вильсон[84]… генерал. Эта тварь ежедневно строчит доносы и Александру, и своему начальству. Но это-то не удивительно. Возмущает другое. Он позволяет себе выговаривать светлейшему своё неудовольствие. Требовал присутствовать при разговоре с французом. Ну как же, даже возможность переговоров — это такой удар по привилегии Англии, заставлять других таскать для них каштаны из огня. Они же кроме своей блокады ни о чём больше думать не могут. А двое его прихлебателей — принц Ольденбургский и герцог Вюртембергский во всём его поддерживают. Эти иностранцы нагло вмешиваются не в своё дело. Мир или война у России с Францией — не их дело. А этот британский выскочка, ведёт себя как хозяин в ставке. Ещё и смеет высказывать главнокомандующему своё неудовольствие.
— И что, пробился он на аудиенцию?
— Нет, Михаил Илларионович проигнорировал его, но того это только разозлило. Мы с Фигнером ненароком слышали, как англичанин выговаривал принцу, что «старый маразматик тает от французских ухаживаний и комплиментов, да не против заключить, наконец, мир. Надо бы довести до сведения Александра, что те смогли привлечь Кутузова и готовятся оторвать Польшу, а в самой России устроить революцию, взбунтовав донцов».
— Но ведь переговоры так и не начались.
— И не могли, француз приехал за подорожной в столицу, чтобы встретиться с государем. Но так её и не получил. Вильсон весь ядом изошёлся. Как же… ведь у них в Бирмингеме вот-вот рабочие взбунтуются.
— Генералы пытались подслушивать?
— Как смогли бы? Там столько народу собралось в тот момент рядом с комнатой. У всех на виду были. Но вызывающе поглядывали на француза, когда того провожали к светлейшему.
— Не уж-то и слухов не было, о чём разговор вели?
— Почему же, главнокомандующий потом сам сказал, что сравнил «великую армию» с нашествием татар Чингизхана.
— Но есть же разница, — воскликнула со смехом.
— Вот, и Лористон так сказал. Но светлейший возразил, что «для русского народа никакой разницы нет».
Нас прервал посыльный. На этот раз от Фигнера. Тот со своими людьми почти ежедневно наведывался в первопрестольную. По его словам, в городе что ни день, лилась кровь. Французы дрались за оставшихся в живых лошадей друг с другом. Не проходило ночи и без нескольких убийств мирных граждан, остававшиеся совершенно безнаказанными. Город наполнял смрад от неубранных гниющих в домах и во дворах трупов. Еды не было. Зато, чего было в достатке, так это выпивки. Убегающим москвичам было явно не до вывоза алкоголя. Они спасались сами.
Но оставшиеся, не без наущения самого партизана, подстерегали напившихся французов и убивали их, если обстановка позволяла. Что было не трудно. Город обезлюдел. Из тридцати тысяч домов, имевшихся в Москве перед войной, сейчас же вряд ли сохранились хотя бы тысяч пять.
Александр Самойлович же был уверен, что французы Москву скоро покинут. Так как уже разосланы приказы артиллерию и кавалеристов более в город не отправлять, оставаясь на месте, где застанет их приказ. Также началась эвакуация раненых. Их везут в Можайск и Смоленск. А по вражескому штабу ходят слухи, что армия расположится на зимние квартиры между Днепром и Двиной.
Партизан так же подтверждал их с Павлом расчёты захваченными казаками письмами. Сеславин особенно старался в этом деле, так что неприятелю приходилось высылать по три или четыре курьера друг за другом, надеясь, что хотя бы один из них доберется до нужного адресата.
И попадались довольно-таки интересные депеши. Например, письмо Наполеона, где он приказывает послать два миллиона франков в Португалию, два миллиона во французскую армию, сражающуюся на севере Испании, полмиллиона — армии, что в центре Испании, полмиллиона — в Каталонию…
Какие же сокровища император собирается вывезти из России?
— Ты знаешь, mon ange, — обратился ко мне жених, — что этот «золотой» обоз так и не был найден. О нём не нашли никаких известий даже в нашем времени. А там был крест с колокольни Ивана Великого…
— Как же ты хочешь распорядиться этим золотом, если найдёте?
— Лучше всего отдать государству. Боюсь, что нас, за владение такими богатствами прирежут не задумываясь.
По договорённости, нам следовало направляться поближе к Малоярославцу. Павлу стоило больших трудов убедить Сеславина отслеживать это направление, дабы вовремя упредить Кутузова. Но решили идти до самой ставки, в Тарутино.
Я опасалась отправлять прапорщика в Калугу, думая оставить его на попечение какой-нибудь местной крестьянки. Хотя этого не понадобилось. Не знаю, что именно помогло, но горячка стала спадать, давая надежду на исцеление. Подготовив несколько листов с назначениями и указаниями для лекарей, всё же велела доставить его в госпиталь.
И вот, на следующий день, сидя верхом на Ветре, понимаю, что вновь начинается кочевая жизнь.
Недалеко от деревеньки Кудиново, повстречали странный караван. Не поверила бы, если бы не видела собственными глазами. Трое молодых женщин, одетых в порты и сидящих на лошадях по-мужски, держали в руках ружья. В подводе, на козлах которой тоже сидела девушка, лежали несколько раненых французов, остальные пленные шли рядом, придерживаясь за телегу.
Поравнявшись с нашей группой, барышни представились. Они оказались из Боровска. Организовав свой отряд, «амазонки» разгромили небольшую команду французов, взяв оставшихся в плен.
Хотя… тут же пришли на ум лубки со старостихой Василисой Кожиной[85], которая чуть ли не косой рубила неприятеля.
Узнав, что мы развозной госпиталь, просили осмотреть своих пленных и оказать им возможную помощь. Было приятно наблюдать уже их удивление, когда они увидели, что все медики женского пола. Как же они были расстроены, что обучиться сейчас этому негде, а все девочки — мои персональные ученицы. Двое из Боровских хотели присоединиться, но должны были доставить пленных в Калугу. Предложила желающим найти нас позже при действующей армии.
Из-за этой встречи, прибыли на место уже на следующее утро. Пришлось переночевать в пути.
Главная ставка встретила нас шумом. Мы опоздали к знаменитому Тарутинскому бою[86]. Хотя, я так и не понимала, почему в истории его называли именно так. Ведь сам бой происходил намного севернее.
Беннигсен носился по лагерю от одного высокопоставленного человека к другому, старался собрать группу сподвижников. Но достаточной власти почти не у кого уже не было. Леонтий Леонтьевич был вне себя от ярости, что ему не дали поддержку в прошедшем бое, а сейчас, в штабе, у него осталось лишь номинальное звание «начальника». Ведь его назначали высочайшим повелением и снять его самолично Кутузов не мог. Но вот лишить власти… Светлейший просто назначил Коновницына[87] дежурным генералом штаба русской армии. И с этого момента Пётр Петрович стал правой рукой Михаила Илларионовича. Именно через него проходила вся переписка главнокомандующего с подчинёнными ему военачальниками. Квартирмейстером стал генерал Толь, а начальником секретной части — полковник Эйхен. Кутузов сделал так, что без подписи этих троих нельзя было сдвинуть ни единого человека из армии в какую-либо сторону.
Это не Барклай, против которого так успешно интриговал Беннигсен в начале войны. Тот не мог он сравниться с Кутузовым ни в авторитете, ни в популярности. Светлейший и вовсе не думал оправдываться в своем решении в день Тарутина. У главнокомандующего была своя твёрдая мысль, и ни с чем, кроме неё, он уже не считался. И хотя Леонтий Леонтьевич кричал на весь лагерь о трусости Кутузова, заручиться хоть чьей-то поддержкой так и не смог.
Беннигсен был известен очень многим как бессовестнейший взяточник. В своё время, в качестве главнокомандующего он брал огромные откупные с поставщиков, покровительствовал интендантским ворам и погубил русскую армию страшным поражением под Фридландом[88]. Ходили слухи, что при нём солдаты в полном смысле слова голодали до смерти, а он, не имея раньше никакого состояния, стал богатейшим человеком, именно обобрав российскую армию. При подобной репутации не ему было тягаться с Кутузовым.
Сама деревня Тарутино кипела жизнью. Особенно повеселила изба, на всю наружную стену которой было написано мелом «Секретная квартирмейстерская канцелярiя». Здесь нас встретил Фигнер. Который просто «украл» у меня жениха. А сам дал провожатого, который провёл к избе, выделенной нам для стоянки.
В дом женщины заселяться не стали. В ней не было ни столов, ни стульев, ни какой другой мебели. Просто, почти по пояс она была завалена соломой, и нашим сопровождающим предстояло спать там вповалку. Как бы ни нахватались всякого.
Вернувшийся Павел был уже не весел. Вся его группа сбиралась отбыть. По информации, полученной Фигнером, перед уходом Наполеон решил напоследок взорвать Кремль. Генерал Мортье хватал на улицах выживших горожан и, используя их как рабочую силу, заставлял рыть подкопы.
А именно на завтра был назначен «выход» армии из Москвы. Почти стотысячное войско, не считая гарнизона Мортье, начнёт движение. Но уже несколько дней наполненные доверху возы награбленного добра подготовлены к вывозу из города.
В семь утра начнётся движение армии. Иностранцы же с женами и детьми, оставшиеся при вступлении французов и теперь уходившие, опасаясь мести со стороны русских, пешком или на экипажах постепенно ещё ночью покидали первопрестольную и двигались в сторону Калуги. Тысячи людей растянувшиеся длинной вереницей.
Количество заложенной взрывчатки было огромно, но партизаны надеялись очистить Кремль от мин хотя бы частично. Естественно, незаметно разминировать ночью то, что минировали почти три дня, было невозможно. Ведь зачем-то же за пару дней до этого французы сожгли Симонов монастырь.
Уже выйдя из города Мортье, должен был дать выстрелом из пушки знак к действию. И его ждало большое разочарование. Взрывов было намного меньше, чем запланировали французы. Немного пострадала часть Арсенала, несколько башен, а также пристройки к колокольне Ивана Великого. Частично были повреждены здание Сената и стены Кремля.
Остальные запалы удалось обезвредить вовремя. Хотя, думаю тут ещё помог проливной дождь, начавшийся ночью. Он наверняка подмочил порох и фитили.
Правда, не обошлось без потерь. Для поджога были оставлены небольшие вооружённые отряды. Не знаю, сколько человек погибло в группе Фигнера, но команда «провидца» не досчиталась троих. Да и мои татары потеряли одного из своих.
Наполеон, бесславно покинул Москву, а партизаны так и не успели обнаружить нужный им обоз. Оставленные следить за ним люди были убиты.
Глава 21
По сравнению с августом месяцем, сейчас снабжение русской армии изменилось в лучшую сторону. Хлеб, мясо, фураж для лошадей. И это несмотря на то, что почти весь штаб был настроен против главнокомандующего. А некоторые, по словам Павла, так и вовсе вели «подрывную» деятельность. Но было приятно осознавать, что это именно мы приложили руку к этим улучшениям.
Светлейший ещё после Бородино заметил, что наш госпиталь питается не в пример обильнее, нежели вся остальная армия. Многие не брезговали приходить к нам столоваться, включая даже Виллие. Узнав от Багратиона, кто именно помог ему тогда с провизией, главнокомандующий и вызвал моего жениха, обратившись с вопросом наладить связи с доверенными купцами, что смогут без обмана доставлять всё необходимое армии. Даже неожиданно пригодились связи Соломона Яковлевича, чьи знакомые привозили провизию аж из-под Чернигова.
Настроения же в самой армии были во многом полярные. Одни были готовы подтолкнуть французов в сторону границы, стремясь сохранить как можно больше своих солдат. Другие же мечтали пленить узурпатора, уничтожить его армию, и не важно, какие жертвы при этом придётся принести русским войскам. Думаю, даже не нужно уточнять, кто к какому блоку относился.
Кутузов был на редкость спокоен и уверен, что неприятель будет идти через Смоленск. Почему? Я тоже задавалась этим вопросом. Меня просветил приезжавший Сеславин.
На Минско-Виленской дороге у Наполеона уже были подготовленные гарнизоны. Где плохо ли, хорошо ли потихонечку копились продовольственные запасы. Имелись люди и оружие. А что было на юге? Как организовать быстрый проход стотысячной армии, если, отходя, сумасшедшие русские опять будут сжигать города и наверняка сражаться за каждый важный кусочек территории. Как бы ни были «богаты» и «нетронуты» эти земли на данном направлении, всё равно, самое главное при отступлении — планирование. А кто бы на новом месте предоставил продовольствие и фураж, и где его искать в преддверии уж слишком быстро приближающейся зимы? Как кормить столь компактно двигающееся огромное войско и гигантский «табор» сопровождающих? То, что есть у них с собой, надолго не хватит. Печальный опыт быстрого летнего наступления должен был отвратить его от мысли о юге.
По словам Александра Никитича, отступающая армия была похожа на большой маркитанский обоз. Огромные телеги и возы с награбленным добром растянулись по всей дороге вперемешку с артиллерийскими. Большая часть солдат, бывших когда-то кавалерией, сейчас шла пешком, в окружении карет, принадлежащих генералам и офицерам. Такой многочисленный караван сильно тормозит передвижение. Но чтобы избежать недовольства начальства бесчисленными телегами, ковры, мебель и ценности сверху были прикрыты мешками с мукой, зерном, тюками с сеном, имитируя жизненную необходимость каждой подводы. Но все всё понимали. При кажущемся обилии пищи, на самом деле, её было невероятно мало.
В перехваченном казаками письме, отправленном Мюрату, Наполеон так и собирался в Смоленск. Но выбирая дорогу, решил идти по не столь сильно разорённой, через Калугу, где были подготовлены склады и оружие для русской армии. Чем не возможность поживиться, что должно было значительно облегчить путь. С этим документом и прибыл в ставку Сеславин.
Но не только это письмо в сей день влияло на настроение главнокомандующего. Мы с подопечными как раз варили настои из коры ивы и сосновых иголок, когда нас навестила Дурова. После ранения та служила адъютантом-посыльным у светлейшего. Она-то и принесла новости о столь интересной депеше.
— А старик то сегодня рад, как никогда. Государь переслал ему донос Беннигсена, который тот в запале написал после недавней битвы. В ней Леонтий Леонтьевич обвинил Кутузова в бездействии и трусости, заявляя, что тот забыл о войне и лишь предаётся неге в обществе женщины, переодетой в мужское платье, да не о чём более не думает. Ха-ха-ха… Этот носатый барон сильно ошибается. Сейчас у светлейшего их тут целых две!
— А что, одной ему уж и мало?
Надежда Андреевна посмотрела на меня с изумлением, потом громко рассмеялась, сотрясаясь всем телом. Но резко шикнула и стала тереть бедро. Получив контузию ноги на багратионовых флешах, она до сих пор мучилась от сильных болей.
— Александр Андреевич (даже наедине я не назвала её иначе, чем мужским именем), вам бы пролечиться. Полежать, не напрягая ногу.
— Да как же тут на войне лежать? А я, как посыльный, так и вообще постоянно в бегах по поручениям.
— Попросите у светлейшего разрешения отлучиться на лечение. Я поговорю с Виллие, чтобы подтвердил вашу просьбу. Иначе боли не прекратятся.
— Хм… а вполне может и выйти. Михаил Илларионович сегодня, после получения почты особенно благодушен.
— И в чём же причина?
— Так он после прочтения доноса, с удовольствием выгнал Беннигсена, запретив тому появляться при армии!
Это была просто отличная новость. Ещё бы и англичанина выставить.
— Я смотрю, у вас пополнение?
Дурова указала взглядом на троих новеньких, тех самых «амазонок» из Боровска. Через несколько дней деятельные барышни всё-таки нашли нас в ставке. После недолгого разговора трое из них решили остаться с нами. Но так как в дормезе уже все не помещались, соратницы решили оставить им телегу, которую по совету Павла переделали в своеобразный крытый фургон переселенцев Дикого Запада.
Поделиться книгой: