Помоги проекту - поделись книгой:
Нам же надлежало добраться до небольшого села Егорье. Нескольким раненным из отряда князя Ивана Михайловича Вадбольского[73] требовалось срочное лечение. Как всегда, бравые гусары, на этот раз Мариупольского полка, презрели опасность и поплатились. Несколько человек кое-как смогли доставить до села, но далее везти возможности не было. Так-что пришлось в срочном порядке отправляться в путь.
Нам с Марфой верхом предстояло быстро добраться до конечного пункта, а телега потихонечку нас нагонит. К тому моменту может даже и с операциями закончим.
Часа через три, меняя меняя аллюр с шага на галоп и обратно, наконец добрались. На въезде нас встретила большая каменная церковь с золотистой луковкой и высокой башней звонницы. Даже удивительно… встретить такую красоту в совершеннейшей глуши.
Хорошо, что я взяла с собой всё необходимое. Как и предполагала, одному из раненых требовалось переливание крови. Благо подходящий донор тут же нашёлся. Через пару часов подъехала и телега. Гусары попросились в самый крайний на селе дом, но всем нам места явно не хватало. Был выбор или ехать, хотя уже начинало темнеть или оставаться. Но ночевать было негде. Если только в хлеву, так как домик, такой-же как и по всему селу, небольшой. Он даже мал для сидящих на полатях детей, коих пересчитать можно с трудом. Кажется хозяйка производила их на свет чуть ли каждый год.
Решили всё-таки тронуться в путь, а группа гусар сопроводить нас до имения. Заночевали у небольшой реки со странным названием Бычек, которое нам сообщил парнишка. Он отправился с нами за лошадью принадлежавшей старосте. Не увидев свой собственности, тот даже не предложил остаться у него. Хотя его хибарка, была хоть и чуточку но больше, однако и она для нашего ночлега не подходила. Дабы раненые не замёрзли, пришлось разжечь два костра, между которыми их и расположили. Гаврила Федосеевич не зря сделал стоянку у реки. В скорости у нас побулькивал большой котелок наваристой ухи. Самое то, для потихоньку приходивших в себя раненых гусар.
Среди ночи меня разбудил какой-то шум. Неожиданно к нашему лагерю вышли какие-то люди, кинулись греться к костру и дрались за возможность доесть остающийся до сих пор тёплым суп, который подвесили недалеко от костра, чтобы если нужно, можно было подкормить пациентов. Странно, но напавшие не проявляли никакой агрессии, хотя все мужчины на стоянке направили на них оружие. Даже я держала револьвер.
Люди были голодны и страшно грязны… их довольно обтрёпанная форма говорила о том, что перед нами французы. Скорее всего, тех смутили гусарские ментики, в неясном свете костра которые можно легко спутать с французской формой.
Но даже то, что они попали в плен, пришедших явно не смутило, а скорее обрадовало. Наконец-таки они смогли поесть. Пусть не вдоволь, но наваристая уха всё-таки притупила чувство голода.
Они сами побросали оружие. Близко подходить я им не разрешила. Опасалась вшей. А потому пленных оставили отогреваться у внешней части костра. Они с удовольствием рассказывали гусарам о расположении своего отряда, но больше почему-то ругали Наполеона. Никогда ещё эта «великая армия» не оказывалась в столь плачевном положении. Голод достигал поистине невероятных размеров.
Большинство солдат, не расквартированных в Москве и не набивающих сейчас ранцы найденными ценностями, а вынужденные нести свою службу в других городах, были в ярости. Вовремя созданные главнокомандующим Кутузовым партизанские отряды буквально обрекали их на голодную смерть. На поиски пропитания отправлялись большие группы вооружённые пушками, иначе они могли более не вернуться.
Оставшиеся в городе солдаты вываривали себе кости давно павших лошадей, а посему уже половину французской кавалерии можно считать инфантерией[74], ибо она стала пешей.
Но даже этого не всем хватало. Большими группами они выходили на не убранные поля и просто выдёргивали колосья руками. Кто-то из «мозговитых» умудрился сделать ручные мельницы, которые теперь ценились на вес золота. Собранное зерно, каждый самолично молол для себя, даже офицеры не гнушаясь крутили жернова. Так подтвердилась старинная пословица: «кто не работает, тот не ест».
Да и с дисциплиной стало сложно. Солдаты в основном занимались откровенным мародёрством, а не своими служебными обязанностями. Ведь девяносто процентов своего времени люди банально искали себе пропитание. Пшеницу отступающая русская армия, как я помню, сжигала, но рожь и кое-какие овощи ещё можно было где-то найти.
Замешанное с водой тесто выпекали на золе в виде лепёшек. Кашу варить из семян могли не все. Соли же давно ни у кого не было. Правда, немногие использовали вместо неё порох. А некоторые пытались даже жарить тесто, заменяя сальными свечами масло. Каждый выживал как мог.
Но меня заинтересовал монолог усатого капрала, который вдруг начал рассказывать о пропадающих в лесах людях. Он спрашивал, как мы не боимся. Вначале я подумала, что он говорит о нападениях партизан, но нет.
Почти месяц назад, тогда ещё с небольшой группой французских солдат, он вышедшел на поиски еды.
— Мы остановились на небольшой поляне полной ягод. Вы не представляете, мадмуазель, — обратился он ко мне, заметив, что я начала прислушиваться, — до чего странной была это поляна. Кусты как будто кружили по ней, заводя людей в центр. Почти вся группа собралась там, обдирая ягоды. В основном все ели так, даже не собирая в миски.
— Вкусные были, наверно?
— Не знаю, мадмуазель, я постоянно покрываюсь пятнами от ягод и дышать тяжко становится. Потому и стоял в охранении.
— Что же случилось?
— Неожиданно поляну начал затягивать туман, хотя было утро и солнце светило ярко. Даже жарко. Откуда взяться туману?
Тут его прервал небольшой надрывный кашель. Капрал явно замёрз, и я попросила Марфу дать ему немного настоя, что мы теперь всегда возили с собой.
— Так вот, — продолжил он напившись, — странный туман заволок поляну ненадолго. Вскоре он начал рассеиваться, но своих собратьев по команде я больше не увидел. Они попросту исчезли. Я искал их вокруг, звал. Думал, может, решили пошутить надо мной, мерзавцы и отправился назад один. Но нет. Никто из них так более и не вернулся. И хотя я всё рассказал офицерам, мне не поверили. Моих друзей записали дезертирами.
Я слушала француза затаив дыхание. Все описанное очень сильно напоминало моё путешествие во времени. Интересно, куда их забросил туман.
— Вы говорите, что искали своих друзей? — спросила я.
— Да, мадмуазель, облазил и поляну, и всё вокруг, когда туман рассеялся.
— Нашли что-то необычное?
Мужчина посмотрел на меня с подозрением.
— Вы что-то знаете, мадмуазель?
— Нет, — ответила, улыбнувшись как можно естественнее. — Просто предполагаю, там что-то могло быть.
— Только какое-то старое дерево, со скрюченными ветвями и странными знаками. Хотя вокруг была пышная зелень. — сказал он задумчиво.
После этого разговора гусары тоже стали заинтересованно расспрашивать француза. Может и у них кто-то пропадал?
Остаток ночи прошёл спокойно, хотя никто кроме раненых так и не выспался.
Рано поутру тронулись в путь. В деревне Воскресенки нам пришлось разделиться. Гусары отправились сопровождать пленных в Медынь. По их словам, некоторые сведения должны быть срочно доставлены в ставку. Ну, а мы повернули на юг, в Воробьёво.
Телега двигалась неспешно, да лошади шагом, когда Руслан встрепенулся и стал поглядывать назад. Вдалеке показался крупный отряд и судя по цветам, французы с поляками.
Татары скучковались и посовещавшись озвучили своё решение. Телегу придётся бросить. Раненых перебросят на крупы лошадей. Группа разделится. Часть с раненными галопом едет до поворота, а там лесной тропой. А часть попробует увести французов за собой.
С пациентами пришлось немного повозиться, и почти все лошади оказались с двумя седоками, кроме женских. На первых порах скакали все вместе, затем мы завернули, а прикрывающие, дождавшись, чтобы мы скрылись из виду поскакали в другую сторону.
Какое-то время неслись галопом, но с двойным весом кони стали быстро уставать. Перешли на шаг и через полчаса выехали на дорогу. Немного тихого шага дабы привести животных в порядок. Наша группа как раз переходила небольшой холм, когда я заметила преследователей. Скорее всего те тоже разделились. И… они заметили меня.
— Егор, заворачивай в лес! Веди! Попробуй вывезти!
Кивнув, «охотник» первым завернул с дороги и все остальные последовали за ним. Последними были мы с Марфой и уже проехав немного она обернулась и заметила, что я остановилась.
— Но…
— Тсс… — я прижала палец к губам, — в отличие он ваших, на Ветре я спокойно оторвусь от них. Тем более, на пригорке, они видели меня одну. Прошу, поспеши! Постараюсь от них уйти.
Я отправила своего верного друга опять в галоп. Когда он уже стал заметно уставать, обернулась. Вся группа так и преследовала меня. Ну что ж…
Остановилась и свернула в лес. Правда в противоположную сторону от той, куда наших увёл Егор. Раньше в детстве, я любила прятаться от деда, когда мы вместе катались. А для этого мне нужна помощь, и я надеялась её найти.
Впереди наконец показалась удобная для этой цели ель. Широкая, разлапистая, она могла быть настоящим шатром. Соскочив и раздвигая ветки повела Ветра поближе к стволу. И там уложила его на землю. Взобравшись на нижние, даже надломила их, чтобы полностью скрыть коня. А после устроилась рядом с ним, положив его голову на колени и прижимая просила не шуметь.
Глава 19
Поначалу я различала только обычные звуки леса. Но обманываться не стоило. Хищник, почуяв добычу, вряд ли откажется от преследования. Надеялась, что хотя-бы охотников среди них нет. Для читающих следы, боюсь моя «лёжка», не станет секретом.
Ветви создавали небольшой шатёр и приглушали звуки. Невдалеке хрустнула ветка… с другой стороны послышалось тихое лошадиное ржание. Я даже рефлекторно сжала Ветру губы, чтобы он не ответил.
Сердце глухо бухало в груди, а тело потихоньку покрывалось испариной. Закрыв глаза, я просто молилась: чтобы меня не нашли, чтобы группа с ранеными благополучно добралась до имения, не приведя за собой французов, чтобы татары, уведшие за собой часть врагов, успешно от них оторвались.
Где-то рядом уже слышались голоса. О чём именно говорят солдаты понятно не было. Но спорили они на повышенных тонах. Наконец ненадолго всё затихло. Откуда-то слева донеслось несколько выстрелов. Благо, Ветер привык уже и не к такому. Потому под моим шёпотом и поглаживанием лежал спокойно, только настороженно прял ушами.
После недолгого перерыва снова стали слышны голоса, а с разных сторон раздавалось ржание. Хотя вскоре всё опять умолкло.
Покидать своё убежище я не спешила. Преследователи всё ещё могли быть неподалёку и наверняка заметить движение. Потому просто решила устроиться с чуть большим комфортом. Немного расслабила подпругу у Ветра, а сама перебралась поближе к стволу и оперлась на него спиной. Если мой четвероногий друг и дальше будет лежать, то в скорости заснет, а значит, может непроизвольно перебирать ногами. Подвернуться под его копыто совершенно не хотелось.
Расслабившись, невольно задремала. Земля подо мной была усеяна плотным слоем опавших иголок, ветви сохраняли тепло, исходившее от коня.
Я проснулась, как будто от какого-то звука. Хотя вокруг всё ещё было безмолвно, и судя по часам, подаренным женихом, уже почти пять. Передо мной стоял выбор — остаться в своём «шатре» или же попытаться выбираться.
Неожиданно ветка передо мной стала колыхаться, как будто сквозь неё кто-то пытался пролезть. Сама не заметила, как откинулась на ствол, выставив в том направлении кольт.
На меня с возмущением уставились жёлтые глаза. Наглая морда Непоседы обнюхала ствол, немного привстав на задних лапах. После этого, чихнув он взобрался ко мне на грудь и опять уткнувшись в ухо, стал недовольно пыхтеть. Ветки раздвинулись, и я увидела улыбающееся лицо Ефимки.
— Что ты здесь делаешь?
— Дык, вас ищем, барышня.
— Один?
— Почему один, — удивился он, подавая мне руку, — туточки все.
А «всех» оказалось на удивление много. Повернувшись, увидела облегчённо вздохнувшего Егора, людей из группы Павла, ещё каких-то мужчин… и неожиданно оказалась в тёплых объятиях жениха.
— Эти поляки неровно к тебе дышат, mon ange
Я только тяжело вздохнула.
— Тебя же нельзя ненадолго оставить, обязательно находишь приключения.
На это заявление я возмущённо вздёрнула голову. Но мне не дали ничего сказать. Нежно поцеловали в уголок губ и прижали к груди. Он и так нарушал все правила приличия, что я недовольно завозилась.
— Ты в порядке, ma chère? — спросил он, когда, наконец, отпустил от себя.
— Да… а как вы меня нашли?
— Место, где вы въехали в лес не заметить сложно, — улыбнулся он, — там было так натоптано, что мы бы и без Егора заметили. А дальше… кричать и звать тебя не хотели. Эти «разбойники» могли быть ещё тут. Потому всё тихо обходили. Твой «охотник» пытался найти следы, а тебя видно искали, не слезая с коней. И вдруг усатая морда выпрыгнул из корзины и направился прямо к этой ели.
— Почему вообще он здесь с Ефимкой оказался?
— Когда я подъехал в имение, все как раз собирались тебя искать. Ты бы видела лицо Егора тогда. Зачем ты так с ним?
— С ранеными мы бы не ушли, а такую группу людей под елью не укроешь.
— Ты помнишь, родная, что с ним было, тогда, зимой… а сейчас он тебя опять потерял. Когда заметил, возвращаться за тобой уже было бессмысленно. «Охотник» даже позволил себе накричать на рыдающую Марфу. Хотел тут же за тобой ехать, но Гаврила Федосеевич уговорил всем оставшимся в имении отправляться. Они как раз коней готовили, когда я и подъехал.
Про парнишку с котом я так не услышала ни слова.
— Тут плачущий Ефимка и попросился со мной. А как влез на лошадь, так туда и Непоседа запрыгнул. На тех же, кто пытался его забрать, шипел аки тигр, — продолжил улыбаясь, — пришлось корзину брать, а то он в дороге больно когтями цепляется.
— А Руслан со своими вернулся?
— Когда я приехал, их ещё не было.
Тяжело вздохнув, стала помогать Ефимке поднимать Ветра. У парнишки не получалось это сделать самостоятельно. К удивлению, от моих преследователей не осталось и следа.
— А как ты узнал, что это были поляки?
— Марфа рассказала перед отъездом, как ты упоминала о том, что часть преследующей вас группы — поляки. Но как я понимаю, они за татарами поскакали. А те, что тебя искали, явно не охотники.
За разговорами даже и не заметила, как доехали до имения. Подопечные долго меня обнимали, пока Степанида украдкой утирала глаза передником. Но бесконечно так стоять мы не могли. Как оказалось, нас ожидали гости.
Кроме привычного уже Фигнера, нас навестили Александр Никитич Сеславин[75], и будущий начальник третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александр Христофорович Бенкендорф[76]. Высокий, широкоплечий мужчина примерно лет тридцати. Его можно было бы назвать красивым, не порти всё огромная залысина, начинающаяся от висков и заходившая на затылок. Дело не спасал даже прямой греческий нос. Видно, от того тонкие губы его были всегда поджаты, превращаясь почти в нитку.
Сейчас же, Александр Христофорович, будущая гроза политически неблагонадёжных граждан империи, был почти никому не известен. Начало войны, по его словам, встретил флигель-адъютантом при государе Александре Павловиче и осуществлял связь с армией Багратиона. В данный момент, уже полковник, он командовал «летучим отрядом», расквартированным рядом с Волоколамском. Присутствие тут руководителя одного из отрядов «северных» меня сильно удивило.
Рассказчиком он был отменным. Так что за последующим ранним ужином, накрытым по указанию радостной от моего возвращения хозяйки, развлекал нас. Конечно, сначала выслушали его воспоминания о Париже, где Бенкендорф состоял при посольстве. Потом начались обсуждения текущей войны. Меня же заинтересовали истории о гражданских помощниках, ведущих свою, порою не менее отважную битву с врагом.
Более всего полковник восхищался, но и возмущался не старым ещё дьяком[77] села Рюховское, что в двенадцати километрах от Волоколамска, Василием Григорьевичем Рагозиным. До войны, он был человеком скромным и тихим. Вырастил пятерых детей, а старшая дочь уже и внука подарила. Держал свою пасеку, да цветы выращивал. Говорят, пуще всех любил «экзотические» растения, для того сам и соорудил оранжерею.
Но как-то повстречал перед Бородинским сражением Александра Христофоровича… и началась у неприметного дьяка после сорока лет, новая жизнь. К удивлению знакомцев, он остался на оккупированных землях, оделся нищим, да бродил среди французских обозов, прося подаяние, да так натурально, будто всю жизнь на паперти стоял. Памятью Василий обладал отменной, да и наблюдательным был с детства. Так что с появлением партизанских отрядов, у тех в обилии были сведения для успешной «работы».
И не понимали мы, чем же полковник не доволен. Но тот продолжил. Рагозин был просто идеальным шпионом ровно до тех пор, пока случайно не забрели в его село мародёры, да начали обчищать ризницу[78] в храме, при котором тот служил. Возмущенный дьяк ударил в колокола, и подоспевшие крестьяне по-свойски разделались с пришлыми. Удивленные заступники внезапно оказались владельцами неплохих трофеев.
Так односельчане неожиданно организовали свой партизанский отряд с решительным командиром. И группа это постоянно росла, так как Василий Григорьевич проповедовал в храмах, призывая давать отпор захватчикам. Потому к ним и начали стекаться бежавшие военнопленные, да «ретивая» молодёжь.
Особенно восхитило меня, что дьяк додумался до конной артиллерии. На телеги, как на лафеты, помещали трофейные пушки. Стреляли из тех по французским обозам прямо с подводы, давая по выстрелу, да быстро развернувшись, уезжали. Четыре артиллерийских ствола — это сила. Особенно, если картечью, да по маршевым полкам, или ядрами — в обоз с порохом.
Все присутствующие были просто ошеломлены.
Вот и сейчас, Александр Христофорович собирался навестить своего «подопечного» и напомнить… что его дело — разведка, а не лихие набеги на французские обозы. Так что его самодеятельностью Бенкендорф был весьма недоволен.
Как бы ни был интересен рассказ господина полковника, я никак не могла взять в толк, как он оказался здесь, когда Волоколамск и его «отбившийся от рук» дьяк совершенно в другой стороне.
Всё выяснилось позже, когда хозяйка, сославшись на здоровье, ушла к себе, а Владимир Петрович сел играть в tric-trac[79]
Оказывается, трое из них встретилась в штабе Кутузова, где Фигнер выговаривал моему жениху за его нерадивость, в обеспечении моей безопасности. «Провидец» же пытался выяснить у Александра Самойловича, когда французы планируют вывозить награбленное в Москве. Это партизану очень не понравилось. Ко всему прочему его неприятно удивлял тот факт, что никому не известный ополченец знает больше него самого.
Сославшись на недавно пленённого французского офицера, жених заявил, что в будущем обозе будет более трёхсот пудов[80] серебра и около двадцати пудов золота. К «несчастью», ценный свидетель «скончался» от ран, а посему Павел и пытался получить точную информацию от Александра Самойловича.
Поражённый столь огромными суммами, Фигнер решил заручиться в этом деле поддержкой и других партизан. Но «провидец» просил не посвящать в планы слишком многих. Павел предлагал на большой протяжённости пути расставить своих людей. Посему, нужны были ещё группы. Давыдова жених почему-то исключил из претендентов. На тот момент в ставке находился Сеславин, который и предложил кандидатуру Бенкендорфа. Избегая «лишних ушей», они решили обсудить всё здесь, уехав каждый по отдельности и разными дорогами, пригласив полковника присоединиться.
Сейчас же они склонились над картами, составляя план, какими дорогами этот обоз может следовать, а самое главное, Фигнеру нужно было выяснить, когда именно он собирался отправляться из первопрестольной.
Ещё одним спорным вопросом стала дорога. Павел настаивал, что Бонапарт решит пойти через Малоярославец, и что самое смешное[81], Сеславин яростно ему возражал.
Не участвуя в обсуждении, я довольно быстро устала. Пришлось «отбирать» Ольгу у хозяина поместья и идти укладываться. Довольно длительный и нервный день вымотал меня полностью. Оттого заснула, как только голова коснулась подушки.
На следующий день, с утра, до того, как все разъехались, наконец в имение вернулся Руслан со своей группой. Слава Господу, без потерь. Мы отправили оставшихся в имении раненых в Калугу. А сами собравшись, двинулись в намеченное село. Говорят там, у крестьян, хоронились раненые солдаты. Но далеко так не уехали. Нам встретился направляющийся в имение посыльный с просьбой повернуть на Медынь, где меня дожидается очень тяжёлый пациент.
Поделиться книгой: