О природе

* * *

Эти слова часто цитируют, но в очень приблизительном значении, считая, что игра указывает на произвольность и случайность мировых событий и судеб. Но это противоречит мысли Гераклита: Лебедев точно указывает, что шашки – это игра двоих по строгим правилам, а слова «царь» и «царство» могли просто означать победителя в игре (Л 310), как dominus в домино. То есть век (или мир, греческое «эон», как и библейское «олам») может иметь оба значения; Хайдеггер предложил переводить как Seinsgeschick – судьбический посыл бытия, см. V., s. v. Principe, Encadre 2, также смотреть о термине: Брагинская Н. В. Эон в «Похвальном слове Константину» Евсевия Кесарийского // Античность и Византия. М.: Наука, 1975. С. 286–301, ткж. V, s. v. Welt) играет сам с собой за двоих и всегда выигрывает. В мире есть и свет, и тьма, мир объединяет обоих игроков, и сам мир всегда выходит победителем из войны с самим собой.

Тем самым Гераклит объясняет, что нельзя выиграть войну, просто присоединившись к какой-то стороне, заключив союз с более сильным. Коллаборационизм – тупиковый и обманчивый путь, и только вставший с веком наравне, философ, познавший все как единое, возьмет себе весь выигрыш. Так что здесь нет осуждения инфантилизма или инфантильной философии современников, пародирования их взглядов, которое подозревали у Гераклита Дильс, Нилендер и Маковельский (Д 296).

Хайдеггер (Х 44–45) усматривает здесь размышления Гераклита над государственным культом Артемиды:

Нимфы, играющие в игру «природы», – это подруги Артемиды по игре. Знак «игры на струнах», игры вообще, – это лира, появляющаяся в форме лука. Если мыслить по-гречески, то есть постигать «явление» как бытие, тогда лира «есть» лук. Лук посылает смертоносные стрелы. Охотница, ищущая живое, чтобы оно нашло смерть, имеет при себе знаки игры и смерти: лиру и лук. Другой ее признак – «факел», который, будучи опрокинутым и погашенным, символизирует смерть. Светоносная есть Смертоносная.

53

Война – отец всех,царь всех,одних богами назначит,других – людьми,одних рабами сделает,других – свободными.

* * *

Слово «война» в греческом языке мужского рода, Нилендер (со ссылкой на философию Хрисиппа) отождествляет в этом отрывке войну с Зевсом как отцом всех (Н 56), а Лебедев видит в таком отождествлении учиненный Гераклитом религиозный скандал (Л 306). Грамматически можно понять «всех» и как средний род «всего», но поскольку дальше перечислены существа, мы не считаем возможным использовать средний род, несмотря на частое цитирование «Война – отец всего». В целом это выражение напоминает поговорку «Кому война, а кому мать родна».

Ключом к пониманию отрывка должно стать различение между назначением / указанием и соделыванием / сотворением. Назначение – это вопрос культа, в том числе для Гераклита: кого из людей почитать в качестве бога, а кого – в качестве человека. Иначе говоря, в войне должен возникнуть монарх, или монархи, или вожди, которых мы будем почитать как богов, а войны толп, корыстных полководцев и предателей никуда не годятся.

Глагол «делать / творить» (хотя от него и произошло слово «поэзия») имеет в греческом языке довольно грубый смысл выпуска продукции, создания изделия, работы мастерской – ситуация войны тогда понимается как мастерская, из которой выходит население – либо как рабы, либо как свободные. Либо война приведет к свободе греческих городов, либо все станут рабами.

54

Скрытая гармония лучше явной.

* * *

Лебедев (Л 112) справедливо отождествляет скрытую гармонию с аполлиническим единством противоположностей и вспоминает культ Аполлона, Вольф отметила, что скрытость никак не подразумевает непознаваемость, если она исчерпывающе логически коррелирует с точно познаваемым открытым (В 212), и в скрытости она видит не только единство противоположностей, но и семиотически продуктивную структуру, заставляющую найти явный ключ ко всему неявному (В 219). Еще проще интерпретировал Маковельский со ссылкой на Г. Тейхмюллера: «Скрытая же гармония есть божественная мудрость или мировой разум, который все порождает и всем правит» (Д 296). Для нас ключевым словом здесь является «лучше» в смысле аристократической победы. Военная доблесть всегда одерживает верх над любым изобретательством, где всегда возможны компромиссы, только военное искусство вполне бескомпромиссно.

Хайдеггер охарактеризовал эту ситуацию так:

Итак, мы только в том случае мыслим φύσις[18] в ее изначальном смысле, когда мыслим ее как сплочение, как ἁρμονία[19], которая как бы возвращает восхождение в скрывающее сокрытие, сплачивая одно с другим, прилаживая одно к другому и позволяя восхождению бытийствовать как чему-то такому, что в своем бытии восходит к этому скрывающему сокрытию и потому более точно именуется нами как рас-скрывание. ἁρμονία сплачивает и разжигает раскрытие и сокрытие в единую простоту их существа, и потому она есть само разжигающее разверзание этого единства, φύσις есть ἁρμονία, сплочение, которое возвращает восхождение в самосокрытие и сокрытие, сочетая его с ним и таким образом позволяя восхождению бытийствовать как чему-то такому, что проясняется из этого скрывающего сокрытия. В своем отличии от самосокрытия восхождение предстает как рас-скрытие. ἁρμονία, властно проникнутая благосклонным взаимодарованием сущностей, сплачивает раскрытие с сокрытием и наоборот сокрытие с раскрытием, воспламеняя их единство (Х 201–202).

Федье дал еще более подробный комментарий:

В рассказе о завтраке у княгини Германт, который Пруст создавал одновременно с Обретенным временем, мы читаем совершенно созвучное Гераклиту:

«Все души находятся в гармонии, но каждая находится в ней спонтанно. В чем здесь дело, мы сразу видим, когда на той же волне духа, в то же время, другой великий писатель, предпринявший те же усилия для того, чтобы сказать сходные вещи, производит тем не менее образы (formes) хотя бы немного несходные и потому совершенно несводимые к другим, но соединяемые с ними только собой, в гармоническом различии, которое лишь и есть реальное единство, хотя мы со своими наблюдениями смыслов вещей настолько от этого далеки, что не замечаем количественных показателей различия и тождество в разногласии».

Пруст говорит здесь о литературе, которую нужно понимать не в расхожем смысле литературной продукции, но как то, что мы называем поэзией. Пруст пытается сказать о поэзии как таковой, несмотря на различность поэтов. Для него это Бодлер, Флобер, Нерваль, а мы прибавим: Пиндар, Гельдерлин, Рембор, Сен-Жон Перс, Шар и т. д. Поэты не перестают говорить одно и то же, то, что Пруст именует реальностью, и что совсем не то, что мы именуем реальностью. Для нас реальность – это то, с чем мы постоянно соприкасаемся, что взяло нас в оборот, что привычнее всего воспринимать и что содержание самого привычного восприятия. Реальность для нас – основа привычных реакций, подогнанная под требования науки. Но для Марселя Пруста реальность является спонтанной душе, внезапно, как озарение, как немыслимое и неповторимое единство реальности в гармонической различности. Такое действительное единство скрывается от нас лишь потому, что мы не привыкли доверять своей спонтанной душе, когда мы «далеки» и «не замечаем». Язык наш говорит за себя, не замечать, пренебрегать, négliger, это латинское neg-ligo, neg-lego, быть невежественным, то есть не уметь собрать, не уметь дать место логосу как сбору мер (логос – одно из ведущих слов Гераклита и Парменида). Пренебрежительное отношение, согласно Прусту, оказывается клеймом нашего обыденного способа существования. Повседневное восприятие не ставит нас лицом к действительному единству. Вернувшись к Гераклиту: невежественная пренебрежительность – это разведение по разным сторонам дня и ночи, зимы и лета, войны и мира, сытости и голода. Пруст говорит о «показателях различия и тожестве в разногласии». Эта фраза на нашем языке – самый точный комментарий фр. 51 Гераклита:

«Они не понимают, насколько различное согласно себе: возвратно-напряженная гармония как лука и лиры».

Не понимают, [по-гречески] у ксюниасин, буквально, не могут собрать вместе. Что не могут собрать вместе? Как расходящееся сходится, само собирается вместе, само становится единым сбором, единым логосом, гомологией. Оно собирается и держится вместе, как мы говорим о «содержании» как о совместном держании, когда все держится всего. Тогда и возникает гармония возвратно-напряженная, палинтонос, слово «тон» означает натяжение, напряжение, повторяемое предельное напряжение, как напрягают лук при выстреле и как напрягаются, когда играют на сделанной из лука лире.

Образ лука-лиры Гераклита весьма непривычен. Гераклит хочет нам показать, что лук напряжен в сторону (sens, по-фр. также смысл. – Прим. пер.) противоположную полету стрелы, но и для того, чтобы звук раздался, струну нужно оттянуть в сторону и уметь удерживать, а не только отпускать. В этом та неявная гармония, которая, по слову Гераклита (фр. 54), сильнее явной гармонии.

Далее Федье сопоставляет такую гармонию с симбиозом, который прослеживается даже на уровне простейших организмов (бактерии у нас в желудке). Подобрать для такого симбиоза единое имя, когда речь не об области биологии, но об области жизни, невозможно: сама жизнь поменяет привычные порядки слов, поэтому и логос, и космос, и единое – условные слова. В подтверждение этому Федье приводит данные языка и ставит вопрос о корреляции порядка в языке, порядка, называемого языком, и называния порядка:

Греческое существительное мужского рода космос не называет мир в нашем понимании. Чтобы понять Гераклита, нужно сделать шаг в сторону. Во французском есть не только существительное monde, мир, но и прилагательное immonde, нечистый, неупорядоченный. Вот если бы мы и слово monde научились употреблять как прилагательное, говоря о ситуациях и обстоятельствах, которые monde, «мирые», в противоположность immonde, «безмирым». Мы часто говорим о том, что где-то нет мира, или что мы не можем с чем-то примириться, – и мы сразу понимаем, что это значит, когда мир нарушен, потому что это наш непосредственный опыт. А мир – это, напротив, мирная жизнь, жизнь как надо, настал мир. Более точным латинским переводом слова космос было бы слово ordo, порядок, упорядоченность (l’ordre). Флобер, в … письме, написанном после бури в Руане, говорит о причиненном бурей беспорядке и заявляет, что ликует перед таким проявлением истинного порядка природы, внезапно данного нам и нарушившего злоупотребление природой, индустриальное ее использование. Он говорит, что буря – спасительное напоминание людям о том, что природа – не склад продукции. На складе никогда нет настоящего порядка, тогда как порядок природы всегда вызывающ своей упорядоченностью. Латинское ordo означает также воинский строй, порядок на линии столкновения, так что самый храбрый солдат оказывается на первой линии, не прячась за спину товарища. В греческом языке это называлось словом таксис, откуда наша «тактика» как особый порядок ведения битвы в ее разгар (F 59–61).

55

Для чего зрение и слух – обучение,все это я предпочитаю.

* * *

Очевидно, что Гераклит меньше всего имеет в виду сенсуализм или наивное доверие органам чувств. Муравьев иначе понимает синтаксис: «Что подвластно зренью, слуху, изучению, то предпочитаю я» (М 166). Понять эту фразу можно так: зрение и слух дают научное знание, но любить нужно не зрение и слух, а само знание, т. е. не восприятие чувств, а саму фактическую достоверность знания, где только и может разыграться настоящая борьба противоположностей.

56

Люди обманываются явлениямиподобно Гомеру,который был мудрейший из всех греков,но которого дети, вшей убивавшие,                    обманули, сказав:«Что увидели и схватили,                    того у нас нет,а что не увидели и не схватили,                    то носим».

* * *

Лебедев (Л 285) видит в этом отрывке опровержение сенсуализма того времени, подразумевающего доверие явлениям: оказывается, что явления ускользают, их невозможно поймать. Гомер исходил из того, что дети ловят рыбу, но они ловили вшей, поэтому их высказывание для него прозвучало абсурдно. Загадка совершенно фольклорная, в духе множества загадок, основанных на отрицании существенных свойств и акцентировании поверхностных: «Не мундир, а с крестами. (Лапоть)». Гомер, пытаясь видеть существенные свойства, не мог смириться с их отрицанием, исчезновением, экзистенциальным небытием, у него все есть и всему «да», а значит, Гомер не смог постичь борьбу противоположностей.

57

Учитель большинства – Гесиод:думают, что он разобрался в большинстве вопросов,но он не распознал день и ночь,что суть едины.

* * *

В этом отрывке содержится систематическое опровержение эпической практической эрудиции Гесиода, причем употреблено три глагола, означающие «знать», так что можно условно перевести: «Они думают, что он знает большинство познаний, но не осознал он их». Тем самым Гераклит противопоставил опору на готовое традиционное знание умению видеть сущность вещей. В генеалогии богов Гесиода (Теогония строки 123–124) Ночь и День генеалогически разделены:

Черная Ночь и угрюмый Эреб                    родились из Хаоса.Ночь же Эфир родила                    и сияющий День, иль Гемеру[20].

Для Гераклита генеалогии богов философски ничтожны, тогда как мера, отмеряющая в том числе ночь и день, только и может быть настоящим предметом знания.

58

Врачи только режут и жгут,          и деньги требуют напрасно,Раз соделывают разом                    и добро, и болезнь.

* * *

Гераклит обвиняет врачей, что они совершают хирургические операции поспешно, рассчитывая на больший гонорар, чем за лечение без хирургического вмешательства.

По сути, врачи для него, как мы думаем, – это образ мироздания, которое стремится обменять все свои вещи на золото и поэтому действует опрометчиво, карая и вознаграждая, исцеляя и убивая. Тогда жадный врач – это метафора мироздания, а не инвектива против врачей в пользу самолечения или нетрадиционной медицины, как чаще всего понимают.

59

Путь винта прямой и кривой.

* * *

Здесь мы следуем Лебедеву, который устанавливает, как и Дильс и Маковельский (Д 298), что это винт орудия сукновалов, и приводит параллель из Псевдо-Гиппократа, где сближается работа суконщиков, врачей и природы – мучая материю, они делают ее прочнее, а подрезая – изящнее (Л 199). «Тяжкий млат, дробя стекло, кует булат» (Пушкин). Иначе говоря, нужно не бояться мучений, пыток, выкручивания жил, потому что пытки никогда не победят прямоту героизма. Исправление некоторых исследователей, к которому присоединяется и Муравьев (М 167), «путь пера» (в значении писать по линейкам и по строчкам одновременно), неубедительно: вряд ли для Гераклита инструментальная писательская метафора могла стать базовой космологической.

60

Путь вверх-внизодин и тот же.

* * *

Это высказывание – одно из наиболее формульных у Гераклита, слова «вверх» и «вниз» отождествлены уже синтаксически при бессоюзном употреблении, а «один и тот же» может превратиться из типичного фольклорного и устного гендиадиса, выражения одного понятия двумя словами в допонятийной речи («жили-были», «в общем и целом», «царь-государь», «море-океан»), в полноценное понятие тождества. Гераклит здесь оказывается мастером преобразования описательной речи в полноценное философское высказывание, и это важнее, чем реконструкция мыслей о том, что он думал о тождестве и как он понимал верх и низ. Мы можем довольно уверенно сказать, что речь не о мифологическом верхнем и нижнем мире (поэтов с подобной мифологией он презирал), не ценностное различие, но общее представление о процессуальности – как мы говорим «выше и ниже по течению / по тексту / по ходу событий/».

При этом если понять выражение процессуально, то можно сказать, что Гераклит признает верхний и нижний мир шаманов (Т 2040), считая самого себя верховным жрецом, шаманом и пророком будущей религии. Как отмечает Топоров, «антитетичность гераклитовского мышления коренится в схемах описания мира, являющихся наследием старой мифопоэтической традиции. Тем не менее не может быть сомнения в том, что Гераклит радикальным образом трансформировал старую систему, придав ей во многих отношениях совершенно новый вид. Прежде всего он усилил антитетический характер этой системы, вводя при случае все новые и новые примеры противопоставлений, список которых у него (в отличие от пифагорейской традиции, где общее количество противопоставлений было равно десяти) оставался открытым (Т 2043)».

61

Море – вода чистейшая и сквернейшая:рыбам – питейная и спасительная,людям – непитейная и губительная.

* * *

Насыщенность созвучиями толкает переводчиков на соблюдение внутренних рифм, например, в версии Муравьева:

Мо́ря во́ды —самые чистые и самые грязные:для рыб они сладостныи спасительны,для нас же – гадостныи губительны (М 168).

Хотя это высказывание не отличается от других изречений Гераклита вроде 13 и 37, в которых указывается на нечистоту тех религиозных обрядов, которые толпа считает очистительными, здесь интереснее всего употребление превосходной степени – где дело о спасении и гибели, там речь может идти только о предельном состоянии вещества, которое не может быть измерено нашей мерой, а только мерой Логоса, или мерой, воспитанной мерой Логоса.

62

Бессмертные смертны,смертные бессмертны:живут смертью тех,умирают жизнью тех.

* * *

Бибихин поясняет: «Человек таким образом бог, у которого есть смертное тело, а бог – человек, не связанный телом и потому бессмертный. Но бессмертия не обязательно дожидаться, когда отомрет тело. Мудрый умеет проснуться от сна сразу сейчас. Христианское учение о воплощении Бога в человеке и духовном обожении каждого человека заложено в мысли Гераклита» (Б). В этих словах, конечно, также звучит прославление героев: они погибли, чтобы мы были живы. «…Ради жизни на земле» (А. Твардовский).

Но особенность Гераклита в том, что он отождествляет жизнь и бессмертие исходя из того, что измерение всего мерой Логоса делит всех в героической ситуации на людей и богов, смертных и бессмертных. В этом смысле высказывание полностью продолжает фрагмент 53. Более того, бессмертие и смертность для него – реальность, тогда как жить и умирать – состояния мира явлений. Совершенно по-гераклитовски звучит четверостишие Цветаевой (дружившей с Нилендером, любимым учеником ее отца, и испещрившей пометами его перевод – См.: Войтехович Р. К постановке проблемы «Цветаева и Гераклит» // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. IV (Новая серия) / Ред. Л. Киселева. Тарту, 2001. С. 236–246):

Не ты – не ты – не ты – не ты.Что бы ни пели нам попы,Что смерть есть жизнь и жизнь есть смерть, —Бог – слишком Бог, червь – слишком червь[21].

63

Там восстают перед сущими,И стражами, восстав,          делаются для живых и мертвых.

* * *

Эти слова цитирует христианский апологет Ипполит Римский как предвестие христианского учения о всеобщем воскресении. Нилендер (Н 58) видел здесь изложение сценария мистерии, где профаны обязаны лежать на земле лицом в грязь, а жрец-очиститель поднимает их и вводит в круг спасаемых. Тогда спасаемые, так как они не сами обоживаются, а внутри мистериального сценария, становятся не богами, а духами (демонами), которые вечно бодрствуют. Лебедев (Л 454) упрекает Ипполита в христианизации слов Гераклита, а именно в введении христианской догматической формулы «живые и мертвые», и отождествляет этих бодрых стражей, восставших перед другими сущими людьми с чистыми душами, способными и быть надсмотрщиками за земными людьми из-за своей особой бдительности. Это «сухие души», не смыкающие глаз, как смертные, засыпающие от влажных испарений собственной души.

Мы считаем, что эти стражи, бесспорно, полностью предвосхищающие соответствующее сословие «Государства» Платона, пример для остальных душ, как можно бодрствовать, просто выпрямившись, прямо и открыто принимая удары, идя строем в бою, в отличие от случайных вылазок, оборачивающихся лукавством и предательством.

64

Всем управляет молния.

* * *

Одно из самых знаменитых изречений Гераклита, столь же понятное интуитивно, сколь и трудно переводимое. М. Хайдеггер и О. Финк в курсе «Гераклит» (1966–1967) понимали правление молнии как способность высветить индивидуальные вещи, вывести их в бытие, в отличие от других методов управления, включая кибернетический, которые дают вещам только условное бытие. Приведем для наглядности отрывок:

Финк: Молния как природное явление совершается тогда, когда в темноту ночи вторгается светоносный луч. Как в ночи, вспыхивая на какой-то миг и озаряя вещи, молния показывает их в их четких очертаниях, так и в более глубоком смысле молния выявляет совокупность множества вещей в их отъединенности друг от друга.

Хайдеггер: Мне припоминается один вечер, когда я был на Эгине. Неожиданно блеснула молния – но только одна. <…> В какой мере уже у него проводилось различие между «всем» в смысле собрания обособленностей и «всем» в смысле всеобъемлющей цельности – вопрос открытый[22].

Далее собеседники подробно обосновывают, почему эта молния открывает мир движущихся лучей. Мы настаиваем на том, что речь идет о мгновенном принятии решений полководцем, которое только и позволяет выиграть войну.

65

Огонь – недостаток и пресыщенность:недостаток – упорядочение космоса,пресыщенность —                    воспламенение космоса.

* * *

Лебедев (Л 321) видит в этом отрывке средоточие учения Гераклита о Великом годе между двумя воспламенениями, можно сказать, его историософию. Свою эпоху Гераклит считал временем недостатка огня, когда даже Солнце стало маленьким (фр. 3), отчего и происходят в людях разные влажные (то есть наполненные гневом и похотью) эмоции и раздоры. В таком случае изречение Гераклита несколько напоминает нынешние историософские банальности вроде: «Перед катастрофой всегда бывает расцвет (Belle Époque)» или «Тьма гуще всего перед рассветом».

Мы, поддерживая такое политико-экономическое толкование, допускаем и другое. Огонь, сжигая вещи, создает в них недостаток, а в себе – избыток. И наоборот, упорядочивание вещей уменьшает опасность пожаров. Но то, что так выглядит на феноменальном уровне, имеет соответствие на умственном уровне, а именно что избыток оборачивается пресыщенностью, взрывоопасным состоянием неустойчивости, а недостаток – нуждой, так что огня хватает только на добрые дела. Тем самым Гераклит призывает к скромности, которая только и может вернуть недостаток и пресыщенность в человеческие рамки, урегулировав вопросы на уровне гражданского согласия, а не смуты.

66

Ведь всё огонь, придя,рассудит и возьмет себе.

* * *

Лебедев понимает «придя» как «напав внезапно», военную метафору (Л 219), Маковельский – «возьмет себе» как «осудит», а не «поглотит» (Д 299), Лебедев поддерживает судебную трактовку глагола (Л 450) (ср. по-русски «я беру на себя» в смысле «я несу ответственность», «я отвечаю перед судом») и считает, что речь идет о летнем солнцевороте Великого года, когда Солнце в зените и взирает на все, как судья, ответственный за приговоры вещам. Но можно понимать этот отрывок и так, что огонь не просто стремителен как молния, но и действует весьма стремительно, так же внезапно, как молния, и именно в этом действии огня, соотносящим его с вещами и явлениями, а не просто с переживаемыми событиями, и происходит суд надо всем. В моральном аспекте это означает, что настоящий вождь должен не только быстро принимать решения, но и быстро выслушивать доклады и на этом основании обо всем судить.

67

Бог день ночь,лето зима,война мир,сытость голод:переменчив как огонь,в смеси с воскурениями,а именуется по наслаждению каждого.

* * *

Смысл легко постигается: Бог Гераклита соединяет противоположности, при этом культом его является весь мир, как в Псалме «всякое дыхание славит Господа», и восприятие каждого (названо наслаждением в смысле, близком современному английскому to enjoy) может подобрать имя, назвав его Добром, Красотой, Счастьем и т. д. Гераклит перечисляет эти имена скороговоркой, так что можно читать и как “деньночь” и т. д. При этом из этих частных именований не складывается образ этого бога, но из философской интуиции этого бога выводятся все частные именования. Лебедев видит здесь продолжение разговора о сезонах Великого года (Л 328–336), делая ряд открытий о системе гаданий и рецепции греческой религии у Гераклита.