Помоги проекту - поделись книгой:
Мы предлагаем еще одну трактовку: Бог – это предмет почитания, и всеобщее его почитание свидетельствует о его всеобщих полномочиях. Можно сказать, это ритуально-юридическое доказательство бытия Бога. В таком случае воскурение – это практическое свидетельство о властных и судебных полномочиях Бога, а удовольствие – это практическое применение воли Божией, желаний Бога в учреждении законов и правил во имя Бога, в принятии политических, экономических и военных решений.
О том, как и почему Гераклит мыслил Бога, хорошо писал Топоров:
Расширив набор противопоставлений и ничем принципиально не ограничив его, Гераклит делает следующий шаг: он допускает, что полярные члены противопоставления могут описывать не только
67а
Подлинность этой цитаты для некоторых исследователей сомнительна. Лебедев видит здесь космологическую притчу, полностью отвечающую философии Гераклита: «Паук
Марта Нуссбаум считает этот фрагмент ключевым для психологии Гераклита и ее влияния на последующую, в частности, стоическую традицию. По ее мнению, душа впервые здесь была понята не просто как жизненная сила, но как инстанция когнитивных способностей и реакций. Душу и паука объединяют способность к самостоятельному движению, способность управлять своим движением. Как паук перемещается по сети (паутине), соединяя различные ее части, так и душа позволяет человеку понимать связь и реальное соотношение вещей, связав язык с опытом.
Из-за этого, пишет Нуссбаум, Гераклит и бранит мифологию Гомера: для Гомера знание существует как язык, передаваемый от одного человека к другому, но не как внутренняя речь сознания. Гераклит призывает развивать душу, делать ее более ловкой в понимании, схватывать знания в сложную паутину интерпретации. Впервые обучение было понято не как пассивное восприятие органами чувств, а как неожиданное сопоставление вещей через акты толкования. По этой причине у Гераклита все и изменчиво: при понимании меняется как понятая вещь, так и сам понимающий, ничего не остается постоянным (N 8).
68
Эти слова Гераклита цитирует Ямвлих Халкидский в трактате «О египетских мистериях», поясняя, что очищения избавляют душу «от самого страшного». Здесь опять обсуждается нормативное для греческой религии отождествление очищения и освобождения, но вводится новая, медицинская, тема. Судя по всему, Гераклит считал, что никакое очищение не может сделать человека свободным, таким его делает только воля Логоса, и даже обожение оказывается одним из подчиненных порядков для этой воли. Но очищение может на время помочь человеку, а очистительные обряды толпы – это лекарства, от которых нет никакой пользы. Такое скверное очищение или лекарство, не лечащее болезнь, – это мир, достигнутый подлостью и компромиссом, как и подлая война, устроенная предателями и демагогами.
В следующем фрагменте, приведенном тем же Ямвлихом, он пишет, что чистая жертва может принесена быть редкостным человеком, судя по всему, тем самым ожидаемым вождем. Повторим, что Гераклит так же чаял Вождя, как Данте, ожидавший, что придет «Пятьсот Пятнадцать», то есть D. V. X.:
69
Эти слова могут означать и редкость вождей, и то, что такой жрец-жертва, полностью очистившийся, не встретится в его поколении. Тогда это, с оглядкой на антихристианство Ямвлиха, почти пророчество о Христе, о чистой жертве, в противоположность названным Ямвлихом материальным жертвам (христиане для Ямвлиха и других неоплатоников были слишком материалистами, раз утверждали возможность обожения материи).
В любом случае, Гераклит выступает как радикальный реформатор религии, сам будучи царем-жрецом по праву рождения, реформатором сверху, который не хочет, чтобы философская вера была опять поглощена материальным культом.
70
Лебедев видит в этом возможное словесное нападение на идолов и другие предметы традиционного культа (Л 405), а также возможное указание на необходимость повзрослеть и достичь настоящей меры.
Но, может быть, это и указание на то, что после войны оставшееся оружие, которое не сакрализовано, как доставшиеся трофеи, может стать игрушкой – исключительно частый мотив в культуре. Тогда это высказывание надо понимать так, что те, кто не хотят участвовать в решающей войне, те все превращают в забаву, даже если считают себя серьезными и благонамеренными.
71
Цитата сохранена для нас Марком Аврелием. Лебедев (Л 397) проанализировав аскетику Гераклита объясняет, что здесь возможен намек на то, что возвращающемуся домой в темноте давали факел, огонь должен быть во главе любого метода изысканий, ведя душу, соблюдающую аскезу сухости, в дом молнийного небесного огня – с земного пира на небесный пир.
Мы думаем, что это можно понять проще: человек, теряя и теряясь, сразу утрачивает путь, то есть не участвует в космических процессах должным образом. Тогда как, найдя себя, придя в чувство, он осознает, как именно должен двигаться в отношении к Логосу и его истине. В целом, следующий фрагмент о тех, кто разошелся с Логосом и блуждает, иллюстрирует эти мысли: для этих людей все становится чужим – а значит, они не просто забывают, но забываются.
72
«Всё» обозначено отвлеченным средним родом множественного числа, тогда в разладе с ним люди, общающиеся с ним, а не вещи. Маковельский удачно перевел: «С тем Логосом, с которым они имеют наиболее постоянное общение, правителем вселенной, они расходятся, и вещи, с которыми они ежедневно встречаются, кажутся им незнакомыми» (Д 301). Гераклит, вероятно (мы не знаем, что было рядом с этой фразой и насколько это вообще не вольный пересказ Марка Аврелия), избегает слов «мир» и «люди», имея в виду, что люди в каком-то смысле теряют себя, когда выходят из-под управления логоса, а им кажется, что они потеряли все вещи.
73
Развитие предыдущей мысли на простом примере: спящий на уровне явлений ничем может не отличаться от бодрствующего (он тоже мыслит, воображает, стремится, планирует), но при этом никакой пользы в отношении общего Логоса он не приносит. В этом смысле частная деятельность в политике, не согласная с общим интересом, может быть отождествлена со сновидческой. «Творить и говорить» проще всего понимать как вариацию политической пары, знакомой всем нам, «слова и дела» (ср. Л 268): за словами должны следовать дела, нужно судить по делам, а не по словам и т. д.
74
Это и сейчас часто встречающееся разговорное выражение: не быть детьми своих родителей, то есть не следовать им во всем прямо и не рассуждая. Но что сейчас звучит обычно, во времена Гераклита выглядело сокрушительным: мудрость поговорок в то время подтверждала как раз идею неизбежной похожести детей на родителей. То, что дети могут пойти совсем своим путем, все, разумеется, знали, но речевых средств для обособления детей от родителей не было, а были только практические – участие в колонизациях, войнах и других бурных событиях века. Гераклит хочет, чтобы эта практика утвержилась и на уровне слова.
75
Дильс понимал это просто – в спящих продолжает происходить обмен веществ (Д 302). Лебедев (Л 417) – что имеются в виду ремесленники, которые в своих технологиях подражают природе, работают как она и вместе с ней, но при этом разбираются в Логосе не лучше спящих.
Думается, что все же здесь речь не о подражании природе или соперничестве с ней, а о том, что порядок покоя подразумевает порядок возникновения; а значит, и сон имеет в виду бодрость. Тогда раз в мире все же может что-то возникнуть, тогда и от спящих должен быть какой-то толк, как есть толк от обстоятельств в войне как делателей и орудий войны – как соделателей.
76
Дильс приводит под этим же номером вариации Плутарха и Марка Аврелия с тем же самым смыслом. Эти слова вполне отвечают мысли Гераклита о противоположностях и радикализации избытка и недостатка, так что они могут быть отождествлены с «жизнью» и «смертью». Гераклит явно приучал современников видеть в «жизни» и «смерти» не какие-то таинственные мифологические сущности, а границы опыта, рамки для возникновения других понятий, в том числе базовых – четыре элемента в натурфилософии были не просто «представлениями о материи», а некоторыми базовыми структурными понятиями: как для нас, скажем «число», «функция», «структура». При этом, в отличие от последователей Пифагора, Гераклит не хотел заменять прежние мифологические системы сущностей новой системой, основанной на числе и его свойствах, чтобы просто пересобрать более разумно базовые понятия, – но стремился к тому, чтобы базовые понятия оказались соотнесены прежде всего с нашим чувственным опытом, а наш умственный опыт порождал все новые понятия, не ограничивая их список, как у пифагорейцев.
77
Философ Нумений, приводя эту цитату, говорил, что, по мнению Гераклита, наслаждение для душ – родиться. Таким образом Гераклит опять уравнивает рождение и смерть как две стороны общих процессов увлажнения души, появления в ней чувственности (влажность и чувственность у Гераклита практически одно и то же, ведь он понимал душу только как испарение и только как восприятие). Как рождение, так и смерть сопровождаются аффектами, которые могут быть восприняты как бы со стороны. Рождение поэтому и называется наслаждением, что при жизни мы испытываем эти аффекты и превращаем их в наслаждение, держимся за жизнь и боимся героической смерти.
Вторая часть высказывания Гераклита может быть понята по-разному: и как указание на посмертную славу, и как просто магистральный метод Гераклита, для которого жизнь и смерть – это моменты действия Логоса при самореализации его огня, так что как только все меряется мерой Логоса, жизнь и смерть оказываются лишь вспомогательными понятиями, зависимыми друг от друга и потому недостаточными для объяснения истины мировых процессов.
78
Трудности понимания этого высказывания в том, как толковать существительное «нрав» (греч. слово «этос», от которого произошло и слово «этика») и глагол «мыслить» (буквально «иметь замысел», греческое «гноме», объединяющее в себе значения мысли и намерения). Следует учитывать, что сама идея рационального обоснования всего, в том числе суждений о человеческих поступках, еще не утвердилась в философии, Гераклит только вводил свое понятие Логоса как рационального принципа, и поэтому выражения вроде «разумное основание поступков» или «обоснование нравственности» были бы невозможны в этой философии.
Поэтому нрав – это слово, близкое к «поступок», если понимать его не как исключительное действие, а как в выражении «о человеке судят по его поступкам», а «мыслить» – это не столько подвергать действия рациональной проверке, сколько обосновывать бытие как таковое, иметь «проект» (в смысле современного английского
Итак, можно понять эти слова так: люди совершают опрометчивые поступки и плохо ведут себя и на войне, и в мире потому, что не могут отнестись к жизни как к проекту, к замыслу, в котором есть какой-то смысл; тогда как божественный ум, ум богов или героев, не страшащихся смерти, впервые по-настоящему мыслит жизнь и утверждает свободу мироздания, утвердив свободу мысли. Эти слова ближе всего стоят к «диалектике господина и раба» Гегеля, где именно божественный ум, не страшащийся смерти, делает раба господином. Это рассуждение цитирует античный критик христианства Цельс, обвиняя христиан, презиравших мирскую мудрость и предпочитавших мудрость Креста, в несамостоятельности мысли, неуважении к собственным интеллектуальным истокам и зависимости от отвергаемой ими античной философии. По мнению Цельса, христиане заимствовали мысли Гераклита, не ссылаясь на него.
79
Дух (демон) здесь самое общее название божества, фактически синоним божественного ума из предыдущего выражения: это может быть и божество, духовное существо, и обожившийся герой. Ребенок по-гречески νήπιος “нэпиос”, то есть буквально не говорящий, не владеющий словом-эпосом, а умеющий только нечленораздельно лепетать (то же, что латинское infans или украинское немовля). Здесь тот же корень, что в слове «эпос» (речь, повесть), – в чем можно видеть и скрытый выпад Гераклита против эпиков и вообще любых вещателей-демагогов, владеющих этим эпосом, которые оказываются как младенцы в сравнении с теми героями, к которым они пытаются обращаться и о которых пытаются говорить.
80
Лебедев очень точно толкует эти слова как соединение трех семантических кодов: «Всякое индивидуальное явление мира множественности порождается за счет победы в «войне» над своей противоположностью (военный код), либо в результате победы в судебной тяжбе (ἔρις – судебный код), либо «беря в долг», одалживая субстанцию и время существования у своей противоположности. Например, день заимствует продолжительность у ночи (за счет ее сокращения) или зима – у лета (долговой или хозяйственный код)» (Л 306).
В таком случае мы предлагаем восстановить сюжет этого отрывка примерно так: возмездие, то есть установление справедливости, есть не удовлетворение чувств и даже не удовлетворение бытия, а только эпизод войны, то есть некоторого всеобщего устройства природы, по отношению к которому любая развязка (трагический катарсис, освобождение, возвращение справедливой нормы) есть лишь эпизод. Никакая война невозможна без взятия в долг, мы одалживаем хотя бы время на войну у своих дел. Но так как долг возвращается по неким общим законам, то война всеобщая, потому что хотя бы свидетелями долга и его возвращения являются все, раз все еще и за возмездие и справедливость.
По сути, Гераклит вводит понятие об общих законах природы и логических законах, которые следует отличать от хозяйственных законов и потребностей. Для нас отличие научного высказывания от бытового очевидно: мы не удивляемся, например, что великий математик неправильно посчитал сдачу в магазине, – но во времена Гераклита это различение надо было ввести. Тогда все вещи как бы одалживают у обстоятельств, как мы говорим «вещи подчиняются законам природы», и любое возмездие, как мы сказали бы «правильное научное знание», есть только часть систематизации природы, с указанием в том числе на неизбывные противоречия и конфликты. Сейчас ближе всего к этому высказыванию Гераклита стоит теорема Геделя.
81
Возможный перевод – «первоначальники обманов». Неприятие Гераклитом институционализированной философии с ее иерархией обучения и инструктивными руководствами совершенно убежденное, его можно сопоставить и с другими протестами против институционализированной философии, например Фридриха Ницше или Василия Розанова. Для Гераклита пифагорейцы как политически влиятельная группа Великой Греции были примером лукавой политики, основанной на аналогиях и на уподоблениях, в сравнении с пифагорейством учение Гераклита выглядит как «холизм», отождествление Логоса как принципа со всеми аспектами этого принципа и возможными взглядами на него.
Примерно так же, например, Гете в «Учении о цвете» отвергал Ньютона как создателя искусственных параллелей в искусственных условиях эксперимента, тогда как Гете требовал, чтобы цвет не просто воспринимался глазом, но оживлял глаз, был частью жизни глаза и жизни бытия.
82
Продолжение мысли во фрагментах 78 и 79 о несопоставимости божественного и человеческого статуса (героя и обывателя), развитая далее во фрагменте 83. Здесь замечательно выражение «человеческий род», которое могло восприниматься соотносительно: «род бессмертных» (боги) и «род смертных» (люди, человеческий род). Тогда намек на обсуждение божественных вопросов содержится уже в самом этом сравнении. Пара антонимов «прекрасное» – «безобразное» замечательна тем, что может относиться не только к свойствам внешности или, переносно, к свойствам внутренней жизни, но и к свойствам речи: например, от греческого «безобразное» (αἰσχρός,
83
Продолжение предшествующей мысли. Здесь замечательно, что слово «мудрость» означает в том числе и что-то вроде «благородства», умения решать задачи наилучшим образом с учетом ситуации и в том числе каким-то образом работать над собой. «Для Аристотеля такой мудрец – скульптор Фидий» (F 28). Мудрецом изначально могли называть ремесленника, который знал, как правильно и качественно действовать; Гераклит обращает это слово скорее на приобретение внутренних качеств.
Таким образом, мудрец в сравнении с героем / богом просто безобразно работает над собой, не устроил себя так, чтобы правильно отвечать на вызовы современности. Красота здесь тоже может означать не только внешнюю красоту (хотя обезьяна для античности была однозначно уродливым и безобразным животным), но и вообще правильность всего: речи, поведения, занятий. Тогда понятно, что кто мудр в работе над собой, тот и прекрасен во всех своих проявлениях – здесь можно увидеть начало европейской аристократической этики (кодифицированной в эпоху Возрождения в «Придворном» Б. Кастильоне), требующей прежде всего внимания к себе, отказа от суеты, а потом уже достоинства и некоторой небрежности жестов, словно через аристократа действует божество.
84
Эту фразу приводит Плотин, обосновывая ею пифагорейское и не имеющее отношения к Гераклиту учение о переселении душ: души устают изнемогать во вселенной, вращаясь вместе с небом, и поэтому воплощаются, чтобы немного отдохнуть. Мы присоединяемся к интерпретации Лебедева (Л 401–402), видящего здесь метафору факельного бега, эстафеты с передачей факела, где нужно бежать и потом отдыхать, а не стартовать сразу же после забега.
В таком случае это рассуждение можно понять так: если путь вверх и вниз один и тот же (фраза 60), то любое наше действие – это часть общего забега, общего движения, регламентирующегося Логосом. Но пока мы не познали Логос, мы можем только принять более простую меру, меру огня, который в нас вызывает и труд, и желание отдохнуть, и соразмерность работы и отдыха, которую мы познаем на своем опыте. Узнав этот опыт, отдохнув и интуитивно схватив меру огня как управляющую нашим движением изначально, мы можем, перейдя уже на третий уровень, выше опыта и выше огненной интуиции, понять Логос как первопринцип, мобилизующий нас «здесь и сейчас» и только и делающий возможным продуктивный опыт как развертывание обычно мгновенной интуиции.
Такое трехуровневое движение от семиотического опыта через признание меры, которая только и может превратить противоположности в знание, к пониманию Логоса как меры мер, которая всем правит, можно проиллюстрировать стихотворением О. Седаковой из «Старых песен» (1980). В нем семиотическому опыту отвечает влюбленность, интуиции противоположностей – сам жизненный путь, а правящему Логосу – надежда:
Поделиться книгой: