Помоги проекту - поделись книгой:
Экспрессивность первой части выражения и появление слова «философ» во второй, которое, по мнению Г. Дильса, Гераклит здесь впервые и ввел в греческий литературный язык (Д 291), не может не привлекать внимания и не вызывать дискуссию, одобряет ли Гераклит такого философа или осуждает. И если можно еще согласиться с тем, что «во многом» означает и набор (диапазон) знаний, и качество, свидетельствующее, что во многих отношениях это знание должно быть хорошим, то употребляется ли слово «философ» атрибутивно, почти как прилагательное – «полюбивший мудрость муж», или предикативно, как то, что эрудит должен полюбить философию, стать философом, сказать почти невозможно, если руководствоваться только грамматикой. Муравьев предложил два варианта перевода в соответствии с этими двумя пониманиями, и второй звучит так: «Ибо должен весьма любомудрым быть о (весьма) многом сведущий муж» (М 163), хотя в таком переводе неясно, является ли «должен» указанием на изначальные профессиональные требования к философу (кто весьма любомудр, тот может узнать многое) или, что проще, на требования к эрудиту (кто знает многое, тот должен стремиться стать философом) – здесь расхождение и в понимании модальности долженствования, нормативной или моральной, и в логическом синтаксисе, который может быть выражен кванторами.
Другая проблема – как понимать слово «знающий». Гераклит был противником пустой эрудиции, и поэтому, о чем подробно говорит Лебедев (Л 439–440), предпочтительнее понимать его в смысле эксперта в человеческих делах, т. е. судьи, арбитра. Тем самым Гераклит, возможно, прежде всего стремился лишить толпу не только законодательной и исполнительной, но и судебной власти. Мы считаем, что смысл отрывка можно изложить так: «Только тот, кто избирает мудрость, иначе говоря, ясно видит все меры, тот только и может компетентно говорить о мерах вещей».
Ф. Федье комментирует этот фрагмент так:
Слово «философ» впервые появилось в греческом языке, скорее всего, у Гераклита (фрагмент 35 по Дильсу и Кранцу), но еще не в техническом смысле. Это слово обозначало, судя по всему (но мы не можем быть до конца уверены), примерно то же, что слово «историк»: человека, который любит узнавать разные вещи. Скорее всего, Гераклит не был доброжелателен к таким людям, судя по его другим высказываниям: эфесский мудрец противопоставлял легко добытым знаниям и умениям тяжелый труд мысли. У Геродота «философствовать» означает просто собирать как можно больше знаний, с некоторой попыткой их осмыслить. Только у Платона, в конце диалога «Федр», слово «философ» начинает употребляться в техническом смысле. (F 52)
36
Если понимать эту цитату в параллели с космологическим рассуждением во фрагменте 31, тогда перед нами просто отождествление двух понятий: огонь и душа. Зачем Гераклиту понадобилось повторять ту же мысль, но уже применительно к человеческой душе? Вероятно, чтобы усилить идею дышащего, везде присутствующего огня, который в том числе присутствует в наших субъективных намерениях – и тем самым исключить вариант, что наши души подчиняются каким-то собственным частным законам восприятия и размышления.
37
Гераклит явно пародирует обывательское отношение к очистительным обрядам, на которые нападает во фрагменте 5. То, что это о толпе, подчеркивается нарочито домашними и обыденными образами: птичник, пыль у крыльца и зола из печи.
38
Цитата, как и следующая, приводится Диогеном Лаэртским. Гераклит отдал в книге долг своему предшественнику, который благодаря астрономии и метеорологии, исчислению небесных закономерностей первым выступил не как частный законодатель полиса, а как потенциальный общий законодатель. Звездочетство (астро
39
На неясность значения слова «логос» обратит внимание любой интерпретатор: за что хвалит Гераклит Бианта? За то, что он был умнее других? Что его имя у всех на устах (если понять «логос» как просто речь)? Наконец, что он ближе всего к тому культу Логоса, к которому стремился Гераклит, и потому имеет право возвышаться над толпой? Слова оригинала «могут говорить или о том, что он мудрейший из семи мудрецов, или что его почитают выше всех, или, наконец, что о нем говорят более, чем о ком-нибудь другом» (Д 291). Лебедев акцентирует сверхаристократизм и антидемократизм Бианта (Л 435) и политические обертоны высказывания: «Недалеко от Приены находился Панионион – центр Ионийской лиги (κοινὸν τῶν Ἰώνων), на который Гераклит, должно быть, возлагал большие надежды в деле освобождения от персидского ига. Но Гераклит вряд ли разделял «пораженчество» Бианта – его совет ионийцам после завоевания Ионии коллективно эмигрировать в Сардинию».
Думается, можно тогда интерпретировать это высказывание так: Биант знал Логос как меру мер в том числе и для общественной жизни, и поэтому там, где был Биант, там можно будет учредить политику, построенную по законам Логоса.
40
Набор имен неожиданный: рядом с эпиком Гесиодом оказывается философ и религиозный реформатор Пифагор из Великой Греции (юга Италии), натурфилософ и учитель Парменида Ксенофан (выходец из Малой Азии, но закончивший дни в Элее в греческой Италии, умерший примерно в одни годы с Гераклитом, хотя был поколением старше) и энциклопедист Гекатей Милетский. Вольф, отстаивающая концепцию характеристики Гераклита как гносеолога, полагает, что здесь проявились гносеологические расхождения – многознание не допускает единого метода познания и делает отдельные области реальности непознаваемыми или сомнительными, ставя под сомнение полную постижимость чувственного или полную постижимость умопостигаемого, тогда как методические проверки Гераклита, направленные даже на самое таинственное, должны сделать мир познаваемым и рационально обоснованным (В 207). Лебедев считает, что этих персонажей ничего не объединяет кроме того, что мир богов у них был тематизирован (Л 287) как отдельный предмет их изысканий.
Тем самым, нападая на мыслителей, Гераклит нападал на любую прежнюю религию, как традиционную, так и реформированную будь то основателем своей секты Пифагором или создателем философской веры в идеальное шарообразное божество Ксенофаном. В таком случае, вероятно, Гераклит имел в виду, что ни традиционная, ни реформированная религия не может спасти греков от агрессии и оккупации, тогда как «иметь ум» – это, по нашему мнению, значит быть бдительным и стоять на страже своей страны.
41
Из-за чрезмерной лаконичности этот отрывок труден для перевода и понимания. Приведем все четыре перевода (Нилендер / Маковельский / Муравьев / Лебедев):
Ибо есть «единая мудрость – достигнуть такого знания, что правит всем – всегда» (Н 19).
Мудрость заключается в одном: познавать мысль, как то, что правит всем во всем (Д 292).
Ибо мудрость – в одном: устанавливать знание, коим <владея ты сможешь> всем управлять через все (М 164).
Признавать только одно Мудрое Существо – тот Разум, который один управляет всей Вселенной (Л 215).
Мы предполагаем, что этот отрывок – краткий символ веры того монотеизма, который предлагал Гераклит, и, если бы его религиозно-политический проект осуществился, эти слова были бы начертаны на алтарях новейшей религии знания.
Мудрость – это источник веры, первейшее ее начало, а правящая мысль – содержание веры. Если переложить эти слова в виде Никейского Символа веры, особенно с учетом замечания Нилендера о сознательной архаичности стиля (Н 54), употребив церковнославянский язык, у нас получится примерно: «Верую во единого бога-Премудрость, вседержителя, творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единую мысль, все творящую и во всем пребывающую, все наполняющую и во всем действующую, единородную богу-Премудрости. И в огонь святой, животворящий».
42
Что объединяет великого эпика со вполне капризным и желчным лириком? Лебедев предполагает, что пацифизм (Л 281) – все мы помним, как последний кичился не просто дезертирством с поля боя, но оставлением оружия. За Архилохом эти скандальные слова повторил Гораций, впрочем, по объяснению Пушкина, желая угодить Августу и закрыв опасную тему своего участия в гражданской войне. В переводе Пушкина строки Горация звучат так:
Но, думаем, здесь есть еще один подтекст. Гомер и Архилох для него – поэты, как бы мы сказали, для «среднего» читателя, того, кто любит слушать об обычаях аристократов, не будучи таковым. А социальный активистский идеал Гераклита не может мирить его с такой литературной ситуацией.
43
Гордыня (ὕβρις, гибрис, хюбрис) – ключевое слово античной этики трагической эпохи: притязание человека встать в один ряд с богами, которое может вызвать зависть и гнев богов, основа трагической завязки. Это может быть и гнусное преступление, которое можно совершать богам, но совершенно нельзя совершать людям (отцеубийство, инцест, святотатство), и просто самонадеянность и забывчивость, но чаще – и то и другое вместе (Эдип). В этом и был смысл афинской трагедии – она показывала отвратительность преступника, гордеца, а потом давала развязку в виде явления богов, где боги определяют сами, кто из людей, как и когда должен обожиться. Конечно, греческий мир знал и другие инструменты обожения, кроме трагического эксперимента, например Олимпийские игры, выявлявшие любимцев богов.
В настоящее время слово «гибрис» (hybris), как и его близкое еврейское сленговое соответствие «хуцпа» (chutzpah), широко употребляется в англоязычной журналистике и публицистике, причем как в дурном смысле (дерзость, слепая самонадеянность, бестактность, бесцеремонность, отсутствие уважения к другим), так и в положительном (дерзновение, здоровый авантюризм, экспериментаторство и риск в бизнес-стратегии, необычные инновационные шаги). Некоторым соответствием классического понимания «гибрис» можно считать наше юридическое выражение «особый цинизм»: «преступление было совершено с особым цинизмом», что вполне соответствует делу Эдипа. Лебедев переводит это слово как «своеволие» (Л 214), а Муравьев – как «наглость» (М 164).
Мы понимаем это рассуждение так: «Кто бросает вызов богам, тот подставляет не только себя, в отличие от того, что думают поэты, в том числе трагики, но и благополучие всего мира. Поэтому нужно скорее останавливать преступление, пока оно не привело к войне всех против всех, к разладу мира».
44
Лежащая в основе этого изречения метафора очевидна: битва за стены в те времена была решающей битвой за город. Иначе говоря, закон не просто основа военной или вооруженной защиты от посягательств, а поле битвы, в которой решается вопрос о самом существовании человечества. Лебедев разумно видит в метафоре стены намек на внутренних врагов в городе – тиранов, демагогов и толпу, которые способны сдать город врагу, сколь бы крепкими ни были его стены (Л 440).
45
Лебедев (Л 383) справедливо говорит, что здесь не может быть и речи о «глубинах души» в смысле привычной нам интроспекции (вглядывания вглубь себя), о «душевной жизни» в интерпретации Маковельского со ссылкой на А. Тределенбурга (Д 292), что скорее это выражение нужно переводить как «обширная мера», «огромный объем». Поэтому лучше, конечно, «столь Логос огромен», если бы слово «огромный» не подразумевало в русском языке некую статуарность фигуры. При этом обычно не объясняют, почему пределы души не отыщет именно пеший и почему пройти всю дорогу – это только предположение. Вероятно, пеший – это образ человека, отмеряющего вещи какой-то привычной мерой, как мы отмеряем путь шагами.
Тогда это изречение значит: к душе неприменимы те понятия, которые мы применяем к привычным предметам. Душа может действовать неожиданно, обладает свободой, а содержание ее превосходит содержание всех прочих понятий вместе взятых.
46
Явное выступление против демагогов и тиранов: надменность, надутость следует понимать не только и не столько как психологическое качество, сколько способ демонстрации себя, саморекламу, основанную на роскоши. Эту саморекламу Гераклит отождествляет с падучей, эпилепсией, имея в виду, что она лишает возможности правильно воспринимать вещи и даже реагировать на них, что она по сути полное сумасбродство. Рекламирующий себя тогда не может быть прав в чем-либо. Можно увидеть в этом предвестие христианской аскетической проповеди против гордыни как начала всех возможных грехов и заблуждений.
47
Высказывание одновременно антидемократическое и методологическое: что относится к великим вещам, то должно быть не предметом обсуждения, где всегда верные знания смешиваются с догадками, но предметом некоей более глубокой интуиции, чем догадки. Это ближе всего к мысли Канта о том, что Бог и бессмертие – императивы практического разума, а не предметы познания и анализа.
48
Часто цитируемый фрагмент, указывающий как на вошедшее во все учебники после Гегеля «единство противоположностей», так и на разрыв (как часть этой диалектики единства противоположностей) между именем и сущностью. Лебедев (Л 449) ставит это изречение в один ряд с другими введенными Гераклитом отождествлениями: Диониса и смерти, детородного члена/секса и смерти, – действительно, особенно последнее отождествление существенно для психоанализа и сюрреализма XX века, например, в понимании во французском языке оргазма как «маленькой смерти». Также Лебедев видит в этой образности тень аполлинизма Гераклита, кто еще будет стрелять из лука, как не Аполлон? (Л 297)
Попутно заметим, что этот каламбур, одинаковое написание в греческом языке слов «лук» и «жизнь», работает только на письме, где во времена Гераклита ударения не ставились: лук будет βιός, а жизнь βίος, и совпадают они только на письме без диакритики. Мы понимаем это изречение так: кто готов к обороне ради жизни, тот должен быть готов и к смерти.
49
Тьма (по-древнегречески μύριας, мириада, вошло и в русский язык («мириады огней»)) – десять тысяч. Обычно эту фразу толкуют просто как антидемократическую инвективу. Но мы думаем, что десять тысяч – это еще и полк, наибольшее воинское подразделение, которое можно представить и которое точно выполнит боевые задачи.
Тогда эта фраза означает: лучший человек, познавший Логос, настоящий вождь и организатор, и добьется перелома в войне, заключения мира или разработки новейших непобедимых военных стратегий.
49а
Гераклит отождествляет бытие с участием в потоке, иначе говоря, с фиксацией различных подробностей бытия. Тем самым он утверждает, что состояние вещей зависит не только от их природы, но и нашего отношения к природе, от нас как от субъекта (в духе вождя из предыдущего фрагмента) зависит и состояние мира.
50
Синтаксис допускает и понимание «согласиться мудро, что все есть одно», которое было принято немецким идеализмом начиная с Фр. Шлейермахера и легло в основу концепции «всеединства» (Ф.-В.-Й. Шеллинг, Вл. С. Соловьев). Согласно этой концепции, настоящий смысл вещи получают только в виртуальном единстве мира, задуманном христианским Богом. Мы следуем пунктуации Лебедева. Эту цитату приводит христианский апологет Ипполит Римский, ссылаясь перед этим на парафраз Гераклита: «Итак, Гераклит говорит, что все едино: делимое – нераздельное, рожденное – нерожденное, смертное – бессмертное, Логос – Вечность, Отец – Сын: Бог справедливый» (Н 21).
Мы считаем, что трактовать слова Гераклита в смысле исповедания всеединства несколько неосмотрительно: скорее Гераклит выстраивает схему познания. Логос дает человеку мудрость, а мудрость открывает знания. Здесь скорее можно апеллировать к трехступенчатым эстетическим схемам Гете вроде стиль-манера-репрезентация или художник-знаток-любитель. Логос учит согласию, доверию и потому ускоряет принятие мудрости, а эта доверяющая мудрость понимает законы вещей одинаково хорошо.
Что означает со
Толкование с дискурсивным уклоном, которое поддерживают, например, Ж. Боллак и Х. Висман, настаивает на различении означающего и означаемого, высказывания и высказанного (1972): «Искусство в том, чтобы слышать не меня, но разум, дабы суметь [сохранено рукописное εἰδέναι] говорить согласно всякую вещь-одну (dire en accord toute chose-une)». Комментарий не стремится к «рационализации», совсем напротив: «Чтобы дать свободу действия означающему, Гераклит призывает вслушиваться в поток речи, не ограничивая себя умыслом говорящего» (Bollack, Jean; Wismann, Heinz. Héraclite ou la séparation. Minuit, 1972. P. 176).
51
Лук и лира имеют одно общее – это жила, струна. Тогда метафора ясна: из лука, натянув и отпустив струну, мы стреляем, а на лире, натянув и отпустив струну, мы играем. В таком случае мнимое разноречие, например искусство и война, преодолевается в едином понятии, таком как «искусство войны». Так как во времена Гераклита еще не было слова «понятие», он выстраивает синтаксическую конструкцию и образ гармонии, что должно внушить, что не всякое противоречие ведет к раздору, оно может вести и к понятийному конструированию.
52
Поделиться книгой: