Положение духовного сословия в церковной публицистике середины XIX века

Первый номер «ЦВ» вышел в свет в январе 1875 г., несмотря на то, что проект был одобрен и утвержден Св. Синодом с присвоением статуса официального печатного органа высшего духовного ведомства еще 7 апреля 1871 года[351]. «ЦВ» состоял из двух частей: «официальной» и «неофициальной». «Официальная» часть стала рупором Св. Синода, где публиковались указы высшего церковного органа, а «неофициальная», находящаяся полностью под контролем редакции, стала живым публицистическим органом.

В первом же слове к читателю редактор «ЦВ» профессор А. И. Предтеченский заявляет свое отношение к современной публицистике, утверждая, что не допустит на страницах своего издания глумления и не будет вступать в споры с другими журналами[352]. Таким образом, редакция указывает читателю на свое стремление соответствовать статусу академического издания, которому чужды приемы привлечения внимания читателей через скандалы и публикацию разного рода спорной информации[353]. Согласно мнению издателей журнала[354], его авторы за годы публикаций затрагивали серьезные, злободневные и весьма актуальные темы, касающиеся как гражданско-общественной, так и церковной жизни. Оспаривать данную точку зрения будет неверно, но необходимо указать, что публицистика «ЦВ» в большинстве случаев не касается внутрисословных проблем духовенства, обращая свое внимание на более широкий спектр проблем Церкви и общества[355]. Позиция редакции легко объяснима. Учитывая, что вплоть до 1888 г. «ЦВ» являлся не только академическим изданием публицистического характера, но и официальным печатным органом Св. Синода, его редакция опасалась нежелательной полемики и репутационных рисков, которые неизбежно связаны с процессом обсуждения внутрисословных проблем духовенства. «ЦВ», таким образом, избирает путь возвышения над бытовыми проблемами, публикуя информацию о событиях и проблемах всеобщего и глобального характера, а также освещая жизнь Церкви более с ее официальной, а не бытовой стороны.

Однако «ЦВ» остался бы за границами данного исследования, если бы его авторы вовсе не затрагивали интересующую большую часть духовенства бытовую сторону его жизни. В первые годы[356] своего существования, занимая незначительный объем каждого из номеров, «ЦВ» обращается к проблемам материального обеспечения[357], нравственности причтов[358], помощи духовенства крестьянам[359], внебогослужебных обязанностей духовенства[360], участия в земствах[361], роли в процессе народного образования[362] и пр. Статьи подобного содержания были рассчитаны на формирование в сознании читателя положительного образа современного, деятельного и неравнодушного к проблемам окружающей его среды священнослужителя.

Относительно духовного образования «ЦВ» высказывается всегда корректно, не позволяя себе чрезмерную критику, несмотря на осознание его авторами реально существующих проблем, которые требуют скорейшего разрешения. В число обсуждаемых тем вошли: фактическое состояние духовного образования[363], слияние духовных и светских учебных заведений[364], права преподавателей[365] и оплата их труда[366], материальная помощь студентам[367], проблемы преподавания[368], отношение светской литературы к духовному образованию[369] и пр. Авторы академического издания не были склонны к критике роли монашества в процессе духовного образования, которая была присуща большинству периодических изданий, и, вопреки всеобщему настрою, благосклонно относились к черному духовенству[370].

Подводя итог деятельности журналов «ХЧ» и «ЦВ» как примера академических изданий эпохи «Великих реформ», необходимо отметить, что оба журнала, независимо от обсуждаемых ее авторами тем, формировали более положительный образ священнослужителя, чем представители либеральной церковной мысли. Несмотря на это, несправедливо будет утверждать, что редакции журналов сознательно замалчивали причины актуальных в данный период церковных проблем. Напротив, на страницах «ХЧ» и «ЦВ», за некоторым исключением, затронуты практически все актуальные проблемы духовного сословия. Характер обсуждения обоих журналов отличается сдержанностью, отсутствием оскорблений, резких высказываний и голословных обвинений не только в адрес конкретных персоналий, но и в отношении абстрактных групп или сословий.

Несомненно, одним из самых активных и ярких церковных[371] органов печати либеральной направленности в эпоху «Великих реформ» стал «Церковно-общественный вестник» (далее – «ЦОВ») под редакцией А. И. Поповицкого. О направлении данного издания и его позиции относительно положения духовенства в Церкви и обществе можно судить уже только по тому, что его постоянными сотрудниками были такие скандально известные публицисты, как калязинский свящ. И. С. Белюстин и бывший профессор и эконом Санкт-Петербургской Духовной Академии Д. И. Ростиславов[372]. Новый вестник выгодно отличался от привычных читателю церковных периодических изданий за счет смелого и всестороннего обсуждения актуальных, злободневных и крайне полемичных вопросов церковной жизни. «ЦОВ» вышел за рамки академической сдержанности и спокойствия, которые были присущи другим не менее известным изданиям[373].

Однако путь от проекта нового либерально-обличительного издания до начала его реализации был непрост. Чтобы получить право на издание «ЦОВ», А. И. Поповицкому предстояло доказать актуальность появления новой газеты и пройти достаточно длительную процедуру получения необходимых санкций от Главного Управления по Делам Печати МВД (далее – ГУП) и Св. Синода[374]. Для того, чтобы найти консенсус между светской, церковной властями и редакцией вестника, понадобилось больше года, и это связано в первую очередь с направлением будущего издания. Поповицкий, судя по проекту издания и последующего содержания статей, стремился представить читателю полное и, со своей точки зрения, правдивое изложение реалий церковной, общественной, политической и научно-литературной жизни, а также дать рядовым представителям духовного сословия печатный орган, в котором оно могло бы свободно и честно высказывать свои взгляды на занимающие его вопросы, а также защищать свои интересы. Актуальными задачами вестника Поповицкий считал, во-первых, содействовать сближению замкнутого и обособленного духовного сословия с обществом, во-вторых, способствовать уяснению прав и обязанностей духовенства как внутри сословия, так и в обществе, и, в-третьих, повысить авторитет духовенства и поддерживать религиозность в народе[375].

Стремление Поповицкого к свободе слова и гласности[376] в вопросах жизни Церкви было немыслимо с подчинением его периодического издания духовной цензуре[377], деятели которой сделали бы невозможным существование независимого печатного органа либерально-обличительного характера. Имея представление о методах работы духовной цензуры, Поповицкий прилагает максимальные усилия для получения санкции издавать «ЦОВ» без предварительной цензуры[378], что сулило изданию не только свободу в выражении своего мнения, но и способствовало бы своевременной реакции на события церковно-общественной жизни и выпады оппонентов. Однако вопрос о практически бесцензурном издании газеты необходимо было согласовать с духовными властями, для которых понятие свободы слова было уже недозволительным. Основным противником на пути Поповицкого к тому, чтобы издавать газету о проблемах духовного сословия без предварительной духовной цензуры стал митрополит Санкт-Петербургский Исидор (Никольский). В число разделов, которые, по мнению архиерея, должны были подвергаться обязательной проверке, вошли распоряжения духовных властей, факты из жизни духовенства, состояние духовно-учебных заведений и сведения о состоянии старообрядческого раскола. Кроме того, митрополит Исидор был уверен, что намерение Поповицкого дать духовенству печатный орган для свободного высказывания своих взглядов и защиты интересов требует постоянного контроля. В письме обер-прокурору графу Д. А. Толстому владыка Исидор, в числе прочего, упоминает и о личном разговоре с Поповицким, который, по словам митрополита, изъявил согласие подчиниться духовной цензуре, если начальство признает это необходимым[379].

Как и следовало ожидать, Св. Синод, ссылаясь на статьи 37 и 38 Уст. Ценз. и т. XIV Св. Зак. 1857 г., счел невозможным публиковать материалы духовного содержания без предварительной цензуры. Но Поповицкий, по всей видимости, предвидя данное решение Св. Синода, изначально ввел в название вестника слово «общественный», а в программу – целый ряд пунктов, не относящихся к жизни церкви, что и позволило на этапе регистрации обойти 37 и 38 статьи Уст. Ценз., на которые ссылались чиновники. «ЦОВ» как издание, не целиком посвященное жизни Церкви, не должно было быть полностью подчинено духовному цензурному комитету, и на этом основании оно получает право со стороны ГУП МВД издаваться без предварительной цензуры, но с обязанностью отсылать на проверку все, что может повредить Церкви, иерархии и народной духовности[380]. Данное решение полностью удовлетворило главного редактора «ЦОВ», который, имея особую поддержку председателя учебного комитета Св. Синода, уважаемого обер-прокурором Д. А. Толстым прот. И. В. Васильева[381], был готов к дальнейшей борьбе с цензорами и чиновниками Св. Синода[382].

Предварительная программа «ЦОВ» включала в себя такие разделы, как передовая статья, события духовного ведомства, судебная хроника, иностранные известия, императорские указы, дела раскола и пр. Постоянными сотрудниками и корреспондентами редакции, помимо уже известных и опытных публицистов, стали священно– и церковнослужители из различных городов и сел, так что редакция не испытывала недостатка в материалах. Помимо статей публицистического характера, которым отводилась главная роль в вестнике, редактор размещал на страницах газеты так называемые «заметки с мест», то есть разного рода зарисовки, в основном, церковных событий или проблем, которыми очевидцы желали поделиться с широким кругом читателей. Степень объективности, а зачастую и достоверности подобного рода материала проверить было практически невозможно, и нередко подобные заметки провоцировали полемику на страницах издания, развитию которой редактор не препятствовал. С первого же года издания «ЦОВ» зарекомендовал себя уникальной и актуальной газетой для «простого человека», который вместе со статьями, описывающими церковные проблемы, имел возможность читать порой анекдотичные истории, судебную хронику и пр. Кроме того, предоставляя возможность простому духовенству подавать свои статьи в редакцию и публикуя их, Поповицкий успешно экономил на авторских гонорарах[383].

На страницах «ЦОВ» часто можно было встретить статьи на церковно-историческую тематику[384], церковно-политические рассуждения[385], литературные посвящения[386], рецензии[387] и пр. Однако есть темы, которые составляли его основу: быт белого духовенства, включая проблемы его материального обеспечения, гражданских прав и нравственности сословия; отношения с высшей церковной иерархией, помещиками, местной властью и крестьянами; народное образование и участие в нем духовенства; церковный суд; духовное образование; проблемы современного монашества; старообрядческий раскол и сектантство.

С первых же смелых статей стало очевидным, что «ЦОВ» – это новое слово в церковной журналистике России. Вопросы, которые в нем поднимались, были интересны читательской аудитории и привлекали подписчиков, особенно в среде духовенства. Форма обсуждения, выводы и авторская позиция заставили говорить о «ЦОВ» не только читателей, но и редакторов других печатных органов, которые все чаще спорили с Поповицким на страницах своих журналов. Злободневность и смелость рассуждений на тему жизни Церкви и духовенства стали визитной карточкой нового вестника.

Смелость Поповицкого было во многом обусловлена покровительством прот. И. В. Васильева, благодаря которому он чувствовал себя защищенным и практически не прибегал к системе предварительной цензуры. Поповицкий не предоставлял на предварительную проверку духовной цензуры материал, не затрагивающий вопросов догматики и Священной истории, чего не требовалось по закону[388], а также не считал необходимым докладывать содержание статей о быте духовного сословия, духовном образовании и пр. Однако духовная цензура стремилась распространить свое влияние не только на вопросы Священной истории и догматики, но и вообще на все, что так или иначе касалось Церкви и народной религиозности. Различное понимание цензурных правил переросло в длительный конфликт между редакцией и духовным цензурным комитетом[389].

Активная обличительная деятельность редактора «ЦОВ» настораживала не только членов духовно-цензурного комитета, но и митрополита Исидора, который был возмущен характером публикуемых в газете статей. Свое предостережение владыка высказал на очередном заседании Св. Синода 15 февраля 1878 г., что повлекло за собой ходатайство со стороны Св. Синода к министру внутренних дел о том, чтобы министерство способствовало прекращению публикации в периодических изданиях без дозволения духовного цензурного комитета статей, подлежащих предварительному рассмотрению[390]. Несмотря на ходатайство высшего органа церковного управления, министр А. Е. Тимашев не счел необходимым вмешиваться в дела духовной цензуры, ссылаясь на то, что это компетенция цензурного управления, духовных академий и самого Св. Синода. Государственных законов о печати, нарушение которых могло бы повлечь за собой вмешательство в это дела МВД, по мнению А. Е. Тимашева, Поповицкий не нарушал[391]. Отказ министра МВД явился, по сути, отказом в привлечении административного ресурса в помощь духовному ведомству, что, в свою очередь, спровоцировало Св. Синод активизировать собственные силы и издать указ о пристальном слежении за органами печати[392].

С первого года существования «ЦОВ» содержание его статей нередко становилось предметом обсуждения на заседаниях Совета ГУП, однако Поповицкий из раза в раз избегал серьезных нареканий и санкций. Так, например, без серьезных последствий остались публикации статей «О православном духовенстве» (1874. №№ 20–21); «Где гибнут церковные капиталы» (1877. № 24); «По вопросу о монастырских имуществах» (1877. № 65); «Бракоразводный процесс» (1880. № 2); «Народная школа в Прибалтийских губерниях» (1880. № 44); Передовая статья (1881. № 132)[393]. По поводу каждой из этих статей было вынесено решение, которое характеризовало неблагонадежное направление вестника, но не ставило под угрозу его существование.

Впрочем, излишняя смелость, с которой писал свои статьи в «ЦОВ» свящ. И. С. Белюстин, привела редакцию газеты и лично Поповицкого к тому, что последний получил два предостережения от ГУП МВД. Полученные предостережения поставили Поповицкого в непростое положение, ведь следующее предостережение повлекло бы за собой приостановление издательской деятельности. Первое предостережение «ЦОВ» получил за нашумевшие статьи «К реформе консисторского суда» и «По поводу учительного известия» в июне 1878 г.[394], а второе – в апреле 1879 г. за две части незавершенной статьи «К вопросу о раскольниках»[395], в которых Белюстин неуважительно отзывался о личности имп. Константина Великого, критиковал его действия относительно Церкви и утверждал, что современное православие, воспринятое не от апостолов, а заимствованное уже с рядом изменений из Византии, по сути не является христианством[396]. Воззрения свящ. И. С. Белюстина на историю Церкви и его отношение к официальной религии Российской империи, изложенное в статье о раскольниках, оказались настолько провокационными, что стали причиной не только предостережения редакции «ЦОВ», но и запрета отца Иоанна в священнослужении более чем на год[397].

В начале 1880-х гг. давление на Поповицкого нарастало, ему приходилось все чаще появляться в ГУП для обязательных объяснений[398]. Осознав, что против него и его издания объявлена «цензурная война», Поповицкий решает переименовать свой вестник, исключив из названия слово «церковный», но не меняя программу издания[399]. Действия редактора легко объяснимы – это была последняя и отчаянная попытка уйти от преследования духовной цензуры, хотя бы формально разорвав связь вестника со всем церковным.

В ГУП не нашли препятствий к переименованию, но, так как разрешение на издание давалось Св. Синодом, ГУП делает запрос обер-прокурору на согласование данной метаморфозы[400]. Однако К. П. Победоносцев счел недопустимым переименование «ЦОВ» без изменения программы издания по той причине, что большая часть публикуемого материала относится не к общественной, а именно к церковной жизни[401]. Последний шанс уйти от пристального наблюдения был упущен, а ситуация усугублялась, в том числе, и по причине смерти в конце 1881 г. покровительствовавшего Поповицкому прот. И. В. Васильева.

19 октября 1883 г. Св. Синод вынес постановление о подчинении «ЦОВ» ведомству духовной цензуры с указанием, что Поповицкий употребляет во зло данное ему право на издание газеты. Постановление Синода получило одобрение со стороны императора Александра III[402]. Либерально-обличительная направленность издания под контролем духовной цензуры стала невозможной, «ЦОВ» быстро потерял свой отличительный шарм и вместе с ним читателей. Поповицкому ничего не оставалось, кроме как продать право на издание своего вестника, а с 1 апреля 1886 г. «ЦОВ» и вовсе прекращает свое существование[403]. Несмотря на то, что «ЦОВ» не выдержал противостояния со Св. Синодом, который, по сути, был высшим духовным цензурным органом[404], нельзя сказать, что его редактор не достиг своей цели. «ЦОВ» действительно читали, а не выписывали по разнарядке, как это было с центральными и епархиальными официальными изданиями. Поповицкий добился того, что на протяжении десяти лет духовенство имело возможность обсуждать реально интересующие его проблемы, не боясь раскрыть себя и подвергнуться суду. Поповицкий стремился открыто обсуждать церковные проблемы, и можно с уверенностью утверждать, что как издатель «ЦОВ» он добился поставленной цели[405].

За годы существования издания многие противники открытого обсуждения церковных проблем критиковали направление редакции «ЦОВ» и лично А. И. Поповицкого. Помимо статей в различных периодических изданиях[406], которых, учитывая крайний интерес печати к вопросу о духовенстве, не могло не быть, с резкой критикой в адрес «ЦОВ» выступил Н. В. Елагин в книге «Белое духовенство и его интересы». Елагин осуждал Поповицкого за недопустимую и крайнюю, по его мнению, форму церковного либерализма и даже неверие, а столь длительное существование антицерковной газеты считал недоразумением. Ответ Елагину последовал от И. В. Скворцова. В книге «В защиту белого духовенства…»[407] Скворцов осудил Елагина за низкие публицистические приемы, которые сводились не к аргументированной критике, а к унижению чести и достоинства оппонента[408]. Характеризуя «ЦОВ», он называет его единственным посредником между светской и церковной печатью и изданием, к которому прислушиваются представители разных сословий. Бесспорным достоинством «ЦОВ» Скворцов считает то, что практически любой представитель духовного сословия имел возможность беспрепятственно и не боясь огласки опубликовать статью или заметку о насущных проблемах своего быта[409].

Для понимания сути полемики вокруг издания Поповицкого и пристального слежения за ним со стороны духовной цензуры необходимо более подробно охарактеризовать направление «ЦОВ» относительно следующих тем: белое духовенство, проблемы его быта и положения в обществе; современное монашество и его роль в Церкви и обществе; а также достоинство и недостатки духовного образования.

Большая часть публикуемого на страницах «ЦОВ» материала посвящена проблемам быта белого духовенства и реформам, связанным с его преобразованием. Несмотря на ярко выраженный либеральный вектор развития издания, статьи на данную тему нельзя назвать односторонними, авторы «ЦОВ» часто придерживаются диаметрально противоположных точек зрения на нравственное и интеллектуальное состояние духовенства, а также способы преобразования его быта. Поповицкий, приветствуя полемичность в своем издании, в некоторых случаях давал возможность публиковать статьи, содержание которых критикует направление «ЦОВ», однако подобные публикации редактор сопровождал собственными комментариями[410]. Общим тезисом, который поддерживала редакция вестника, является утверждение, что церковные реформы необходимы, несмотря на противодействие им со стороны консерваторов[411], а их формы и способы реализации могут отличаться. Полемике о том, как именно необходимо изменить положение духовенства в Церкви и обществе, и посвящена большая часть статей о духовенстве.

Общим основанием издания стало утверждение, что белое духовенство находится в условиях крайней нужды, лишено целого ряда социальных и гражданских прав, которыми обладают представители остальных сословий, а все предпринятые меры к изменению ситуации не привели к достижению положительного результата[412]. Зачастую авторы статей выступают одновременно и обличителями образа жизни представителей духовного сословия, и защитниками критикуемого ими же духовенства. Такое, на первый взгляд, противоречие обусловлено тем, что публицисты, признав неблаговидность поступков церковно– и священнослужителей, в большинстве своем считают виновниками этих поступков государственную власть и общество[413], которые вынуждают духовенство вымогать деньги[414] и потакать всеобщей безнравственности ради собственного пропитания. При этом, несмотря на критику духовенства, достаточно часто встречаются мнения о том, что в последние годы священством были предприняты действия, благодаря которым его уже нельзя сравнивать со священнослужителями 1850–60-х годов[415].

Неэффективность целого ряда реформ спровоцировала на страницах «ЦОВ» не только недовольство преобразованиями в общем[416], но и разбор конкретных действий правительства с выяснением возможных ошибок[417], которые стали причиной провала законов об улучшении быта духовенства[418]. Учреждение приходских попечительств было признано ошибочным действием правительства абсолютным большинством корреспондентов вестника[419], а участие духовенства в земствах при уже сложившемся отрицательном отношении к данной мере[420] иногда находило поддержку[421]. Непопулярной в среде духовенства считалась реформа, предписывающая сокращение причтов, и по факту упразднение приходов там, где паства неспособна содержать своего священника[422]; однако, учитывая желание Поповицкого дать возможность авторам отстаивать свою точку зрения, в некоторых статьях появляется одобрение данной меры[423]. Несмотря на целый ряд проблем, связанных с жизнью духовенства, и способов их решения[424], которые были предложены в статьях о земле[425], жаловании[426], выборности духовенства[427], некоторых удачных реформах[428] и пр., наиболее характеризующим отношение главного редактора «ЦОВ» к тому, каким образом необходимо обсуждать способы выхода из сложившейся ситуации, является полемика между В. Рубиновым и П. Фанагорским, в которую позднее вмешался А. Морсальский. Суть полемики сводилась к тому, что ее участники, неудовлетворительно оценив результаты церковных реформ, предлагали свои способы для обеспечения духовенства и их семей, среди которых было: жалование от государства, сбор с паствы или просто духовно-нравственное перевоспитание народа. Редакция не препятствовала достаточно эмоциональному и актуальному спору, что не только способствовало увидеть слабые и сильные стороны предлагаемых мер, но и привлекало внимание читателей к изданию[429].

Помимо преобразований, на страницах издания часто обсуждались проблемы духовенства, связанные с его окружением. Например, проблемы взаимоотношений внутри причта, пастыря и паствы, священника и архиерея, архиерея и помещика. Отношение паствы к пастырю, судя по большинству статей, почти всегда негативное по причине того, что священник кормит свою семью за счет прихожан[430], позволяет себе неблаговидные поступки[431] и недостаточно ревностно относится к своим обязанностям[432], а внутри причта зачастую имеет место недопонимание[433] и даже вражда[434]. Архиереи и консистории представлены на страницах вестника, за небольшим исключением[435], как оторванное от христианской проповеди церковное начальство[436], роскошествующее за счет беднеющего духовенства[437] и эксплуатации народного суеверия[438]. Такой взгляд на церковную иерархию побудил противников Поповицкого утверждать, что «ЦОВ» провоцирует духовенство не повиноваться священноначалию и нарушать древний канонический строй Церкви.

Таким образом, достоянием периодической печати, во многом благодаря Поповицкому, становится повседневный быт сельского духовенства, частью которого были не только пастырские и гражданские[439] обязанности, за которые священники не получали признания ни от общества, ни от государства[440], но и личные недостатки, которые как осуждались[441], так и оправдывались[442] публицистами.

Более однозначно и почти всегда негативно редактор, поддерживая Д. И. Ростиславова[443], и авторы «ЦОВ» высказывались о современном монашестве[444]. Претензий в адрес черного духовенства было настолько много, что все достоинства, о которых также могла идти речь в публицистике, были незаметны, а попытки апологий монашества не выдерживали шквал критики со стороны как церковной, так и светской печати. Редакция «ЦОВ» обвиняла рядовых монашествующих в безграмотности, пьянстве, разврате, корыстолюбии, попрошайничестве[445], тунеядстве[446], отсутствии нравственного примера для народа[447] и пр. Архиереи и начальники монастырей[448] чаще всего представали перед читателем вестника как некоторого рода князья, чья жизнь далека от христианского и монашеского идеала[449], а по уровню достатка сравнима с высшими государственными чинами. Кроме того, встречаются мнения о вражде черного духовенства против белого и осуждение современной монашеской корпорации, члены которой без труда получают выгодные места служения и иерархические награды, в то время как представители белого духовенства в большинстве случаев не имеют ни того, ни другого[450]. Зажиточные монастыри, чье право иметь собственность подвергалось публицистами сомнению[451], большей частью не стремились участвовать в делах народного образования[452] и помощи белому духовенства, что также было отражено на страницах «ЦОВ»[453]. Авторы, выступающие против современного монашества, зачастую выражали свое мнение и спорили с оппонентами достаточно грубо[454], и настаивали на проведении реформы монашеской жизни, предлагая конкретные действия для изменения ситуации. Однако, несмотря на подавляющее большинство статей критического содержания, на страницах «ЦОВ» встречались и более сдержанные публикации умеренных защитников черного духовенства. В таких статьях авторами в основном признавались недостатки современного монашества, но акцентировалось внимание на том, что речь идет именно о городских монастырях и крупных лаврах[455], в то время как в отдаленных пустынях до сих пор присутствует подвижничество, о котором не упоминают в печати[456].

Другой важной темой, которая касалась как черного, так и белого духовенства и освещение которой характеризует направление «ЦОВ» так же, как и предыдущие, стала тема духовного образования. Одной из самых обширных статей на тему проблем духовных училищ и семинарий стала статья Д. И. Ростиславова «Духовные семинарии и училища (1867–1874)»[457]. Ростиславов подробно описывает быт духовных училищ и семинарий, обнаруживая недостатки во всех областях их деятельности, от обучения и воспитания до обеспечения и управления. Лейтмотивом большей части публикаций «ЦОВ» на тему духовного образования стал тезис о необходимости проведения целого комплекса реформ. Публицисты часто обращали внимание не только на качество образования, которое, по мнению большинства, отставляло желать лучшего[458], но и на проблемы преподавательской корпорации, представители которой не заинтересованы совершенствовать свой уровень знаний и педагогических навыков[459]. Гнет начальства, зверство, взяточничество и антисанитария[460] – лишь небольшая часть того, что не сумели искоренить даже инспекторским надзором[461] и проведенными реформами, которые, в свою очередь, требовали постоянной коррекции[462]. Особое внимание на страницах «ЦОВ» уделено вопросу выборности семинарского начальства[463], дальнейшего обучения семинаристов в светских учебных заведениях и связанным с этим проблемам[464].

* * *

Подводя итог, обратим внимание на исторические предпосылки возникновения церковно-общественной публицистики, на фоне которых в среде духовенства ежегодно возрастало недовольство своим положением как в бытовом, так и в социально-правовом смысле. Учитывая данный фактор и поворот, в некотором роде, к либерализации государственной политики в конце 1850-х – начале 1860-х гг., в России появляются первые произведения, смело обсуждающие церковные проблемы. Выяснено, что публицистика неоднородна, а ее представители разделены на критиков и защитников порядков институциональной Церкви. Труды как первых, так и вторых до конца не объективны, и уровень имеющейся в них объективности выяснить крайне сложно, однако возможно в некоторой степени при условии подробного изучения биографических особенностей и творческих мотиваций каждого публициста.

Отметим также важную роль периодической печати, которую она сыграла в развитии церковно-общественной публицистики. Предоставив авторам-публицистам целый ряд возможностей и облегчив путь продвижения рукописей от автора к читателю, периодика сделала публицистику общедоступным и популярным направлением печати. Скорость распространения позволяла сохранить актуальность рассматриваемых вопросов и способствовала возникновению небезынтересной и продуктивной полемики по ключевым и наиболее важным темам. Среди газет и журналов, число которых превышает три десятка наименований, необходимо особо выделить «Церковно-общественный вестник» А. И. Поповицкого. Редактор журнала, номера которого выходили трижды в неделю, не только поднимал актуальные вопросы и привлекал в ряды своих корреспондентов сельское духовенство, но также спровоцировал активную полемику и рост интереса как публицистов, так и читателей к проблемам духовного сословия. Вестник Поповицкого стал единственным в своем роде печатным изданием, который за десять лет снискал славу лидера либерально-обличительной печати и убедил большую часть читающей публики в необходимости гласного обсуждения церковных проблем с целью поиска решений сложившейся ситуации.

2. Основные проблемы духовного сословия, обсуждаемые в церковно-общественной публицистике накануне и в период «Великих реформ»

Основной проблемой, на которую пытались обратить внимание церковные публицисты – это условия жизни рядового женатого, чаще всего сельского духовенства и низшего клира[465]. В большинстве случаев публицисты в первую очередь указывали читателю на порочность практики священнического попрошайничества и искали новые способы содержания духовенства и их семей. Сложившаяся практика, когда священник вынужден был искать средства к пропитанию, заискивая перед паствой, не только унижала священный сан пастыря, но и не обеспечивала его семью и семьи остальных членов клира необходимыми материальными средствами. Кроме того, в среде духовенства сформировалась целая система поборов и вымогательств материальных средств и провианта с прихожан, которая закрепилась в их сознании как традиционная, но по факту провоцировавшая неизбежные конфликты между пастырем и паствой, что, в свою очередь, подрывало авторитет духовенства в частности и Церкви в целом. Тема белого духовенства в публицистике не ограничивается вопросами недостаточного материального обеспечения и, на этом фоне, трудностями во взаимоотношениях с паствой. Важное место, особенно для критиков, занимает проблема диалога «пастырь – архипастырь». Основным нареканием в адрес высшего духовенства и работников консисторий является неподобающее отношение к белому духовенству, выражавшееся в унижении их священнического и человеческого достоинства, а также взяточничество, которое усугубляло и без того нищенское существование священника. Не менее актуальными проблемами считались также: низкий уровень нравственности и образования сельского духовенства; неустройство в семейной жизни, пьянство и пастырская пассивность. Данные проблемы более подробно описаны именно публицистами-критиками.

Другая, не менее проблемная, область церковного быта, которая стала объектом особого внимания церковно-общественной публицистики – это современная жизнь монашеских общин и высшего духовенства. Критики указывали на целый ряд проблем современного монашества, обсуждение которых привело к выводу – русское монашество в XIX в. не является монашеством как таковым, так как не соответствует святоотеческим идеалам, нормам и канонам. Наиболее активно обсуждались условия жизни архиереев и монастырского монашества, а также уровень доходов крупных монастырей. В связи с безбедной, как утверждали критики, жизнью ряда крупных монастырей наиболее актуальным был вопрос, имеют ли право монастыри, а значит и монашествующие владеть имуществом и использовать его для своих личных целей. При этом, если высшее и начальствующее черное духовенство обвиняли в чрезмерно роскошной жизни, то иеромонахов и братию, помимо стяжательства, критиковали в основном за тунеядство, бездуховность, безнравственность и необразованность. Встречались мнения и о том, что монашествующие презирали белое духовенство и, преследуя материальные выгоды, активно способствовали его обнищанию. В защиту черного духовенства прозвучали голоса нескольких публицистов, чьи апологии были способны лишь незначительно ослабить влияние масштабной критики современного монашества.

Представители как белого, так и черного духовенства, за исключением небольшого числа монашествующих, проходили обучение в духовных училищах, семинариях и академиях. Духовное профессиональное образование – получив которое, учащийся в идеале должен стать образованным не только в области богословия и древних языков, но также овладеть знаниями светских наук, получить высокое нравственное воспитание и быть ориентированным на будущее священнослужение – стало другой, не менее важной, темой обсуждения на страницах публицистических изданий. Область проблем духовного образования столь широка, что редко можно было найти публикацию, в которой каждая из них была бы изложена исчерпывающе, однако есть целый ряд статей, где почти каждой из проблем уделено некоторое внимание. Критике подвергались как система организации учебного процесса, преподавания и воспитания будущих пастырей, так и реализация этой системы на местах. Исходя из этого, основными проблемами на системном уровне считались следующие: неадекватная учебная программа, отсутствие доступного учебного материала практически по всем дисциплинам, низкое материальное обеспечение учебных заведений, приводящее к плохому содержанию училищных аудиторий и учеников. На местном уровне проблемы были связаны в основном с человеческим фактором. Например, часть критиков была против того, чтобы должность ректора в семинариях и академиях, а также другие начальствующие должности почти всегда занимали представители черного духовенства. По их мнению, такое положение дел привело к искажению системы воспитания духовного юношества, которое в своем большинстве будет трудиться в качестве священников на сельских приходах, а не в монастырях. Практика наказаний, совместных богослужений и другие особенности воспитательного процесса в училищах и семинариях также подвергались критике и считались серьезными проблемами. Особое внимание критики уделили непосредственно наставникам семинарий. Их обвиняли в некомпетентности, жестокости и взяточничестве, причиной чего, как ни странно, были система назначения выпускников на преподавательские должности и низкое жалование.

Конечно, нельзя утверждать, что данным перечислением исчерпываются все затронутые в публицистике области церковной жизни, однако именно они, при детальном исследовании, способны изнутри охарактеризовать Русскую Церковь как общественный институт со всеми ее проблемами, источник которых зачастую находится вне ее границ.

Среди тем, которые не вошли в область данного исследования, но являются частью церковно-общественной публицистики второй половины XIX в., необходимо отметить такие: недостатки синодального устройства Церкви; проблемы духовной цензуры; реформа церковного суда; роль духовенства в народном образовании и т. п. Несмотря на актуальность перечисленных тем, они выходят за рамки данного исследования не только по причине своего объема, но также потому, что их изучение в меньшей степени способствует достижению цели работы.

2.1. Быт и нравственность приходского духовенства

Критика в адрес белого духовенства

Историю критических воззрений, объектом которых стало белое духовенство, бесспорно необходимо начать с так называемой записки свящ. И. С. Белюстина «Описание сельского духовенства»[466]. Обосновать данное решение несложно, и для этого есть, как минимум, две основные причины. Во-первых, именно «Описание…» стало хронологически первой попыткой обратить внимание общества на проблемы духовного сословия. Во-вторых, последующие публикации, касающиеся рассматриваемой нами проблематики, так или иначе связаны с запиской Белюстина – одни опровергали ее содержание, другие защищали и использовали в качестве одного из источников для собственных исследований, книг и статей.

В данном разделе целесообразно будет предпринять анализ только третьей главы книги Белюстина и ее заключения, что объясняется их содержанием, которое сводится к подробному описанию жизни сельского священника со всеми ее нюансами, с момента его поступления на приход. Главу «Сельский иерей», речь о которой пойдет далее, автор для более полного и последовательного изложения собранного материала делит на два раздела и несколько подпунктов. Первая часть включает в себя подпункты, посвященные проблеме поступления на место, семейному быту и способам сбора средств к существованию. Вторая часть рассматриваемой нами главы, целью которой является характеристика среднестатистического сельского священника, по замыслу автора, описывает положение пастыря и его роль в жизни общины через его отношение к окружающей его среде, и окружающей среды к нему. Под окружающей средой автор понимает прихожан, помещиков, собственный причт, благочинного, правление, консисторию, епархиального архиерея и раскольников.

Начиная свое повествование о жизни духовенства, свящ. И. С. Белюстин затрагивает пограничную с этим тему, а именно вопрос о распределении семинаристов на места их священнического служения. Практика распределения, по мнению автора, не просто несовершенна, но даже порочна и несправедлива. Белюстин утверждает, что единственно верным и справедливым критерием для распределения выпускников может быть присваиваемый им разряд в соответствии с их выпускными оценками. Однако данный критерий не учитывается, и лучшие места раздаются за деньги или приближенным к архиерею личностям, которые, по убеждению автора, беспутны, безнравственны и, чаще всего, являются не окончившими семинарский курс архиерейскими лакеями[467].

Принципиально важной темой для отца Иоанна Белюстина является семейное благополучие пастыря, которое должно обеспечить священника прочным фундаментом его служения Богу и людям. Однако, по мнению отца Иоанна, семейная жизнь духовенства, вопреки высказанной им необходимости, неспособна стать таким основанием, и в большинстве случаев основана не на любви и взаимоуважении, а на расчете вырученных за состоявшийся брак материальных выгод. Воспринимая такое положение дел как данность, свящ. И. С. Белюстин рассматривает проблему семейной жизни священника, не только указывая на негативные последствия устоявшейся практики, но и на ее причины. К сожалению, причиной священнических браков по расчету стало священноначалие, поддерживающее сложившуюся в Русской Церкви систему поборов при посвящении в священный сан и поступлении на приход. Как утверждает отец Иоанн, избежать оплаты за совершенное таинство и распределение на место невозможно, даже получив идеальную аттестацию по окончании духовной семинарии. Единственный способ стать приходским священником – это купить себе место и оплатить таинство хиротонии[468]. За свое посвящение ставленник в иереи должен внести пожертвование не только в пользу архиерея, но и оплатить «услуги» его келейника, консистории и присутствующих за богослужением протоиерея, диакона, иподиаконов и певчих[469]. В случае невозможности оплатить необходимые действия единственный путь студента получить приход – это поступить в учителя или подьячие, что давало небольшой шанс через несколько лет стать сельским иереем. Перспектива еще более нищенского существования, чем священническое, не устраивала выпускников, что буквально заставляло их при выборе невесты в первую очередь обращать внимание не на предрасположение невесты и жениха друг ко другу, а на размер приданого. Сложившаяся практика выбора невест по размеру приданого не только стимулировала создание священнических семей, не способных к дальнейшему полноценному существованию, но и при распределении мест ставила худших учеников в более выгодное положение, нежели лучших. Свящ. И. С. Белюстин объясняет это тем, что студенты-отличники, зная себе цену, долго не могут устроить свое семейное положение, в то время как студенты, с трудом окончившие курс семинарии, соглашаются на не самые выгодные условия со стороны родителей невесты и в итоге получают священнические места. По мнению отца Иоанна, данная практика порочна не только по отношению к выпускникам семинарий, но и по отношению к дочерям благочестивых, но нищих священников, которые, не имея приданого, вынуждены выходить замуж за причетников. Таким образом, складывается ситуация, при которой лучшие выпускники долгое время ищут место, нравственные и воспитанные в духе православия невесты оказываются вне священнических семей, а женами священников, причем не самых образованных и нравственных, становятся избалованные дочери протоиереев, имеющих желание и возможность заплатить достаточное для некоторых студентов приданое[470]. Итог, который подводит свящ. И. С. Белюстин, неутешителен. На первой стадии все участники сделки удовлетворены, семинарист получает приданое и место служения, а родители выдают замуж дочь, которую, возможно, без подобного стимула выдать бы не удалось. Но позднее, когда все формальные действия остаются позади, ввиду отсутствия правильного основания для семейной жизни, священник тяготится ею и в большинстве случаев в качестве утешения принимается за алкоголь, что постепенно становится страстью[471].

Помимо традиции браков по расчету, свящ. И. С. Белюстин порицает так называемое «поступление в дом» или наследование приходского места через брак с дочерью престарелого или проштрафившегося священника. Суть «поступления на место» сводится к тому, что кандидат на священническое место поступает на приход с условием взять в жены дочь служащего там священника и делить с ним и его семьей получаемую от прихода прибыль. Данная практика, как утверждает Белюстин, крайне порочна, и объясняет он это тем, что родители невесты, ради получения дальнейших выгод – а именно, процента с дохода – совершенно не разборчивы к жениху, а жених ради прихода и денег закрывает глаза на возможную глупость, безобразность и возраст невесты[472].

Указав читателю на трудности при поступлении на место, которые вынуждены преодолеть ставленники во священство, свящ. И. С. Белюстин начинает описание повседневной жизни сельского иерея. Важнейшим аспектом жизни представителя любого сословия является способ получения им средств к пропитанию себя и своей семьи. Для отца Иоанна именно этот аспект жизни духовенства и становится первостепенным, ведь именно уровень материального достатка и способ его приобретения во многом определяет быт, статус и окружение любого человека, в том числе и священника. Отец Иоанн указывает на два способа обеспечения священнического быта – взимание платы за совершаемые таинства и требы, и земледелие. Оба способа он считает не только не совместимыми со священническим служением, но также препятствующими этому служению и порочащими честь носящего священный сан.

Доход, получаемый за требоисполнение, ставший традиционным для духовенства, как утверждает свящ. И. С. Белюстин, противоречит самой цели пастырства, для достижения которой священник должен быть не наемником и исполнителем обряда и таинств за установленную плату, а духовным отцом, помогающим своей пастве усваивать Евангельские принципы и идеалы. Отец Иоанн называет доход от треб способом унизить и опозорить духовенство в глазах всего общества, а вместе с духовенством, вынужденно спорящим и торгующимся о цене за таинство, порицанию подвергается вся Русская Церковь и Православие в целом[473]. Однако в «Описании…»[474] Белюстин, несмотря на критику устоявшейся системы взимания денег или провианта за требы, оправдывает эти поборы тем, что иначе священнику будет не на что содержать свою, традиционно для духовенства, большую семью. Рассуждая о том, какой размер дохода должен ежегодно иметь священник для элементарного обеспечения своего быта, отец Иоанн приходит к мнению, что он должен быть не ниже 350–400 руб. При этом, как утверждает автор, лучший приход обеспечивает священника окладом в 200 руб., а средний – не более 100 руб. в год[475].

Способ получить пропитание через возделывание земли, которое, как утверждает свящ. И. С. Белюстин, на первый взгляд более безобидно, нежели принудительный сбор пожертвований с прихожан, также губителен для священника и прихода. Несмотря на то, что духовенство имело в своем распоряжении землю, оно, в отличие от дворянства, не имело приписанных к земле крепостных[476], а значит, вынуждено было обрабатывать землю своими силами. Учитывая, что обработка земли, если священник решается использовать ее как средство дополнительного дохода, занимает большую часть его времени и отнимает силы, священнические обязанности сельского иерея отходят на второй план и становятся неким родом деятельности, отвлекающим его от верного способа прокормить семью. Священник-земледелец теряет необходимую для пастыря чуткость, грубеет, становится неопрятным и в итоге почти ничем не отличается от обычного мужика-крестьянина. Свящ. И. С. Белюстин приходит к выводу, что земледелие, при всей его кажущейся безобидности, в действительности серьезным образом препятствует исполнению пастырем своих основных и первостепенных обязанностей[477].

Исходя из вышесказанного, любой из существующих способов обеспечения священнического быта приводит к тому, что пастырь оказывается в ситуации, в которой он неспособен подавать нравственный пример прихожанам через собственную жизнь, а наоборот, вынужден потакать безнравственности своей паствы по причине материальной зависимости от нее. Зависимость от подаяния и рабочей силы прихожан парализует христианскую проповедь, заставляет священника не обличать греховность приходящих к нему на исповедь людей из страха лишиться последнего куска хлеба, и приводит к тому, что священник не только не ведет свою паству к нравственному идеалу, но и сам опускается до ее духовно-нравственного уровня.

Свящ. И. С. Белюстин, критикуя сложившуюся ситуацию, скорее сочувствует духовенству, нежели осуждает его, а виновниками его положения, хотя он и не говорит об этом прямо, считает государственную власть и священноначалие.

В заключительной части рассматриваемой нами главы свящ. И. С. Белюстин красноречиво, не скупясь на едкие эпитеты – так что местами его описание становится похожим на пасквиль, – говорит об обществе, которое окружает священника. В первую очередь он обращает внимание на ближайшее окружение и начинает с прихожан, в состав которых входят крестьяне и помещики. Отношения с прихожанами, как уверяет отец Иоанн Белюстин, почти всегда крайне ненормальны, причиной чему является уже упомянутая система материального обеспечения духовенства. Крестьяне, несмотря на несравненно более низкий уровень образования, в лучшем случае считали духовенство себе за ровню, а чаще всего презирали за его мнимое безделье и безнравственность. Дело в том, что в сознании крестьян священник должен довольствоваться тем, что ему предложено, а не требовать большего, но на практике происходит иначе. В данном случае крестьяне правы, и их точка зрения легко объясняется каноническим правом Православной Церкви, но в то же время нежелание крестьян дать необходимое пропитание своему пастырю, который также на основании канонов имеет на это право, провоцировало священнослужителей к злоупотреблениям. Духовенство, по мнению крестьян, совершает богослужение и таинства по обязанности своего сана, и за эту деятельность они не должны ему платить, но в таком случае ситуация приводит духовенство в тупик – его деятельность необходима, но не оплачиваема, а времени и сил на другой род занятий у священника нет. Все это приводит к тому, что в глазах крестьян священник никто иной, как торговец Царством Божиим, которого невозможно достичь без участия в таинствах Церкви. Кроме того, свящ. И. С. Белюстин указывает на традиции, которые свято чтит духовенство, но которые, что очевидно каждому, существуют исключительно с целью сбора денег с прихожан. Самой распространенной традицией в этом роде является хождение по приходу в дни великих праздников. Хождения, которые, по мнению отца Иоанна, необходимо срочным образом запретить, сопровождались не только молитвой, но и безнравственными поступками опьяневшего от угощений причта, что способствовало еще большему презрению со стороны паствы[478]. Несомненным горем для причта отец Иоанн также считает присутствие в приходе одного или нескольких помещиков, которые в большинстве своем относятся к священнику как к крепостному, позволяя себе вольности и грубо вмешиваясь в пастырские дела.

Описывая отношения священника с ближайшим его окружением, а именно с причтом, Белюстин, что хорошо видно из текста, описывает не столько общественное мнение относительно этих отношений, сколько свой личный опыт, который, впрочем, может и не противоречить тому, что происходило в большинстве приходов. Личный опыт и неравнодушие автора видны, в том числе, из того, что он сверхэмоционально и чрезмерно экспрессивно подбирает едкие и унизительные эпитеты в адрес церковного причта[479]. Для отца Иоанна церковный причт – это люди, которые ни под каким предлогом не должны состоять в духовном сословии. В «Описании…» он низводит причт до уровня алчных, хитрых, прожорливых и хищных животных, в которых собрано все самое отвратительное, что только существует в тварном мире[480]. Такое отношение к ближайшим соратникам и сомолитвенникам, которое, по логике Белюстина, имеет место быть повсеместно, ставит священника в тяжелейшее положение, не способствующее правильному отправлению богослужения с точки зрения его внутреннего духовного содержания.

Но если недоброжелательные отношения с причтом могут быть незначительно компенсированы формальной властью священника над причетником и диаконом, то во взаимоотношениях с начальством, а именно с благочинным, консисторией и архиереем, он совершенно беспомощен и не имеет никаких средств к собственной защите. О должности благочинного священник Иоанн Белюстин говорит как о необходимой и чрезвычайно важной надзорной единице, целью которой является блюсти вверенное им духовенство и его причты. При правильном устройстве дела и назначении на должность достойных и опытных священнослужителей благочинные становятся ближайшими помощниками священника, способными личным примером указать на то, к чему необходимо стремиться вверенным ему пастырям и причтам. Однако отец Иоанн убежден, что эту должность получают не те, кто заслужил ее своим духовно-нравственным подвигом или отличным образованием, а те, кто способен и желает регулярно платить за нее необходимую сумму[481]. Должность благочинного не предполагает жалования, но сопровождается многочисленными расходами, в том числе на канцелярию, которые на практике обеспечиваются за счет сборов с вверенных благочинному приходов. Исходя из этого, должность благочинного в подавляющем большинстве случаев занимают карьеристы, ведь честное духовенство не стремится к власти над своими собратьями, за которую необходимо исправно платить деньги начальству и собирать налог с подчиненных. Карьеристы же, напротив, под предлогом обеспечения канцелярии благочиния собирают с духовенства суммы, которые не только удовлетворяют его начальство и покрывают расходы на делопроизводство, но и обогащают их самих. В итоге одна часть духовенства воспринимает должность благочинного как средство личного обогащения, и умело использует ее для этого, а другая – как очередной способ обобрать нищенствующее духовенство, и с ненавистью относится к ней. Интересно отметить и то, что свящ. И. С. Белюстин, критикуя благочинных, указывает на то, что условия для злоупотреблений и карьеризма созданы не самим духовенством, а в вышестоящих инстанциях, что, как минимум, позволяет рассуждать о разделении ответственности за происходящее[482].

Гораздо более резок и безжалостен Белюстин при описании деятельности правлений и консисторий, которые характеризуются им как места для сбора взяток невежественными и не сведущими в законах, формально окончившими курс академии иереями[483]. Более всего автор «Описания…» негодует против секретарей консисторий, которые, вымогая взятки, достигают накопления многотысячных капиталов[484]. Консистория, по его утверждению, не просто невыносимое для иерея место, но воспринимается духовенством как Божия кара. Употребляя метафоры и аллегории для более эмоционального прочтения своих слов, отец Иоанн уверяет, что священник менее боится эпидемии холеры на своем приходе, которая способна погубить, в том числе, и его семью, чем вызова в консисторию, от которого, в отличие от холеры, не спасет даже Господь. Священник, отправляясь в консисторию, знает: виновен он в чем или нет – он должен будет платить и, возможно, вынужден будет продать последний хлеб или скотину, но иначе пометки «Был под судом» в личном деле не избежать[485].

Ничуть не опасаясь за себя и свое дальнейшее положение, свящ. И. С. Белюстин берется за обсуждение взаимоотношений между сельским священником и правящим архиереем. Отец Иоанн понимает, что по причине обширности большинства епархий архиерей не имеет никакой возможности быть в курсе дел каждого христианина, чья душа по сути должна находится под его духовным окормлением. В такой ситуации главными помощниками епископа в деле окормления паствы должны быть священники, и епископ должен относиться к ним как к соратникам и сослужителям. На деле же происходит совершенно иначе – епископы не просто не относятся к священству уважительно, а напротив, уверяет Белюстин, к ним относятся с глубоким презрением и даже хуже, чем к собакам[486]. С целью отрицательно охарактеризовать высшее духовенство свящ. И. С. Белюстин описывает правила и порядки в архиерейской приемной. По его мнению, именно здесь любой посетитель без труда заметит необъятное тщеславие епископа и его абсолютное безучастие к жизни и служению своего духовенства. Неуважение архиерея заключается не только в том, что даже почтенные протоиереи ожидают приема в холодных сенях вместе с причетниками и мужиками, но и в том, что епископ после пяти часов ожидания может не принять просителя, по причине приезда какой-нибудь барыни[487]. Отношение епископа к духовенству унижает последнее до такой степени, что любой архиерейский прислужник считает долгом оскорбить или унизить пришедшего к владыке священника любым возможным для этого действием. Итогом такого отношения апостольских преемников к своим сослужителям стала паническая боязнь, неприязнь и даже ненависть священства в адрес своего епископа. В процессе делопроизводства в епархии епископы, как утверждает отец Иоанн, не менее деспотичны и небрежны, чем в приемной. Архиереи при объезде своих епархий мотивированы не тем, чтобы исправить недочеты и преподать архипастырское благословение и утешение, а тем, чтобы получить взятки и жить в период поездки в богатых помещичьих усадьбах. Духовенство крайне отрицательно относится к посещению епископом своего храма не только по причине того, что это материально разорительно для прихода, но и потому, что архиерей, реализуя свою власть, обязательно унизит священника на глазах у его прихожан[488].

Таким Белюстин в своей записке представляет читателю положение низших и самых близких к народу представителей Церкви. Он показывает глубочайшее презрение и отвращение всякого сословия к духовенству, которое личным примером и безобразным поведением не соответствует своему званию. Несмотря на предпринятое свящ. И. С. Белюстиным описание, интересно отметить, что все сказанное им, хотя и унижает священство, но все же, в некоторой степени, оправдывает его обстоятельствами, не зависящими от священнослужителей. Виновато, в первую очередь, окружение иерея, в которое входит и священноначалие, а также государственная власть. Именно власть императора, по словам свящ. И. С. Белюстина, может восстановить светлый облик православного духовенства или уничтожить его вовсе[489]. Завершая описание сельского духовенства, отец Иоанн оговаривается, что речь шла о большинстве священников, но никак не обо всех. По его мнению, он описал жизнь, как минимум, 70 % представителей всего духовенства[490].

«Описание сельского духовенства» – не единственная попытка свящ. И. С. Белюстина довести до читателя свой взгляд на быт и положение белого духовенства в обществе и государстве. Многочисленные статьи в разного рода периодических изданиях наглядно иллюстрируют взгляд отца Иоанна не только на более широкий спектр проблем, но и позволяют проследить эволюцию его воззрений относительно некоторых вопросов. Однако большая часть последующих публикаций относится к 1870-м годам и будет рассмотрена далее в контексте реакции общества и духовенства на проведение церковных реформ и преобразований. Из тех статей, которые не относятся к преобразованиям, а посвящены проблемам Церкви в целом, можно отметить следующие: «Образчики епархиальной администрации»[491], «Эксплуатация народного суеверия»[492], «По призванию. Из дорожных заметок»[493], «Церковные подряды»[494] и др. Образ епархиальной администрации с годами, по мнению Белюстина, не изменился. Чиновники консистории по-прежнему противодействовали нормальному развитию приходской жизни и заботились исключительно о своем благосостоянии. О зависти и кознях бездействующего духовенства по отношению к деятельному, чье служение становится невозможным из-за штрафов, взысканий и запретов, отец Иоанн высказался в статье «По призванию. Из дорожных заметок». В ней он наглядно доказывает, что подавляющее большинство современного ему духовенства относится к своей деятельности не как к призванию, целью которого является нравственное и религиозное воспитание народа, а как к способу пропитания и ремеслу, в котором соседние приходы с их причтом являются не соработниками, а конкурентами. Статья «Церковные подряды» раскрывает читателю не только причину плохого качества постройки приходских сооружений, но и подробности финансовых махинаций при оплате проведенных работ. Белюстин утверждает, что, нанимая рабочую силу для постройки колокольни или устройства иконостаса, духовенство не только пьянствует с подрядчиком в течение нескольких недель, но и соглашается оплатить из церковной кассы за проведенную работу большую сумму, нежели необходимо, с условием ее частичного возврата лично священнику.

Не менее важную и актуальную тему отец Иоанн поднял в статье «Эксплуатация народного суеверия», основные тезисы которой созвучны суждению Духовного регламента 1721 г. относительно новых чудотворных икон и совершаемых от них чудес. Белюстин утверждает, что на фоне постоянного умножения чудотворных икон, разного рода святынь и подвижников, которые по сути не являются таковыми, священноначалие ради сбора с населения денег, слагаемых в огромные капиталы, не заботится о религиозном воспитании паствы. Эксплуататорам народного суеверия невыгодно обучать крестьян, которые готовы «пролазить» под святынями и почитают иконы богами, религиозной грамоте, по причине того, что образованный народ не понесет деньги за свечи, воду и другие святыни, продаваемые по достаточно высокой цене. Отец Иоанн, описывая ситуацию относительно подобного способа заработка, предрекает гонения на Церковь, утверждая, что народ будет мстить религиозным мистификаторам и уничтожать то, что раньше боготворил[495]. Таким образом, Белюстин, предвидя события, которые произошли в начале XX в., ходатайствовал о запрете обнесения и перенесения святынь с целью извлечения из этих действий материальной выгоды.

Проблема материального обеспечения и социального положения духовенства[496] стала объектом объемного исследования публицистической направленности «О православном белом и черном духовенстве в России» Д. И. Ростиславова, идейного последователя отца Иоанна Белюстина. Ростиславов, развивая начинание свящ. И. С. Белюстина, не будучи священнослужителем, описывал быт белого духовенства изнутри на основании своей принадлежности к духовному сословию. Двухтомное издание он начал с того, что в России в разных слоях общества бытуют кардинально противоположные мнения о православном духовенстве. Для разрешения данной ситуации Ростиславов предлагает два способа получения сведений о жизни духовенства: первый – довериться мнению о нем представителей разных сословий, второй – изучить его быт на собственном опыте, пожив некоторое время в священнической семье.

С первой позиции, суть которой заключается в опросе крестьян, горожан, чиновников, купцов и аристократов, быт священника покажется не просто сносным, но даже завидным. Крестьяне укажут на роскошные дома и меблировку жилищ духовенства[497], которое, будучи землевладельцами, беспечно и живет за счет чужого труда и одевает своих жен и дочерей в дорогой шелк и ситец. Горожане в своем отзыве присоединятся к крестьянам: мещане, купцы и мелкие чиновники, сетуя на свою долю, расскажут о спокойной, сытой, безбедной жизни духовенства, ссылаясь также на шикарные наряды духовных барышень[498]. В итоге перед корреспондентом, который будет основывать свое мнение о духовенстве на словах своих респондентов, даже сельский священник предстанет в богатой рясе и с тростью с серебряным набалдашником, а городской протоиерей – и вовсе в бархатной одежде, устраивающим богатые приемы, которые не по карману даже крупным государственным чиновникам[499]. Из всего будет видно: мужик завидует сельскому иерею, помещик или купец – иерею городскому, аристократы и высокие чиновники – епархиальному начальству.

Ростиславов считает, что мнение других сословий о духовенстве надуманно и ложно. Для того чтобы получить реальные знание о быте духовенства, необходимо стать его частью и прожить в священнической семье некоторое время. Разделив со священником его быт, любой желающий в рабочую пору увидит попа не в рясе, а в драной рубахе и убедится, что духовенство возделывает свою землю не за счет прихожан, а своими руками. Дочерей и жен священников в большинстве случаев он встретит в хлеву или в поле и только единожды в неделю заметит на них кринолин или шляпку. Обеды, которым, как утверждает Ростиславов, завидуют мужики, отличаются от крестьянских скорее в худшую сторону, и не похожи на описанные городскими жителями балы и приемы. Касаясь темы отношений духовенства с прихожанами и начальством, Ростиславов указывает на постоянное пресмыкание и заискивание священника перед ними. В консистории тот терпит поборы, от светской власти – оскорбления, и боится архиерея и благочинного. Автор утверждает, что быт духовенства не может быть предметом зависти остальных сословий. В качестве доказательств он указывает на нежелание лучших выпускников академий принимать сан, на попытки даже столичного духовенства устроить своих детей не в академии, а в университеты, и на то, что случаи поступления в духовенство из других сословий крайне редки, так же как и браки с детьми из поповских[500].

Обращаясь к вопросу обеспечения духовенства, Ростиславов указывает на пять способов приобретения материальных благ. Процент с капиталов, который составляет 4 % годовых, не является существенным доходом[501], а государственная помощь, учитывая количество причтов, и вовсе ничтожна[502]. Земельный надел способен лишь частично прокормить священника и причт исключительно в плодородных районах, в то время как в остальных местах эта статья дохода почти не приносит прибыли[503]. Сбор хлебом, по мнению Ростиславова, в последние годы стал приносить слишком мало пользы, и почти всегда пожертвованное оказывается ненадлежащего качества[504]. Что касается получения денег с прихожан за требы, то здесь публицист раскрывает тему более подробно. Он утверждает, что достойные суммы собираются исключительно в столице, в то время как в губернских городах данная статья дохода существенно ниже, а в селах и вовсе незначительна. Причиной этого он считает не только более скудный доход населения, но и гораздо более редкое участие селян в церковных таинствах и обрядах[505]. Кроме того, автор указывает на унижения, которые приходится претерпевать священнику при сборе подобных доходов. Повествуя о доходных статьях духовенства, Ростиславов часто проводит черту между духовенством городским и сельским, симпатизируя последнему. Он считает, что городское духовенство, получая большие блага, в действительности менее нравственно и не столь самоотверженно в своем служении, как сельское[506]. Единственный способ получения выгоды, который приносит на селе большую прибыль, нежели в городе, это хождение по приходу. Именно этот доход является основным для селян, но в то же время он более всех остальных унижает человеческое достоинство просящего, что и является причиной отказа от него городских иереев[507]. Отдельно от городских и сельских причтов Ростиславов рассматривает доход кладбищенских храмов, которые за счет постоянных поминовений считаются самыми богатыми приходами[508].

Подводя итог вопросу обеспечения, автор делает вывод, что общество могло бы без особого труда содержать духовенство гораздо лучше, и каждому прихожанину это стоило бы не более чем рубль в год. Несмотря на это, крестьяне жалуются на поборы, которые, конечно, имеют место, и не хотят содержать свой причт. Ростиславов объясняет это желанием избавиться от материальной повинности хотя бы в пользу духовенства, так как оспорить остальные подати при всем желании не представлялось никакой возможности[509]. Указывая на нищенство духовенства, публицист не отрицает, что в Петербурге и еще в нескольких епархиях есть приходы с годовым доходом в 3–5 тысяч рублей[510], но они являются не более чем исключением из общего правила. В большинстве случаев приход дает не более 150 рублей, а иногда и менее 100 рублей, лучший же получает 500–600 рублей в год[511].

Материальный вопрос, а точнее, способы приобретения материальных выгод, как отмечает Ростиславов, не просто делают жизнь духовенства невыносимой, но и дискредитируют Церковь и Православие. Самой порочной практикой он считает хождение по приходу, которое устраивается без какой-либо религиозной подоплеки с единственной целью сбора денег. Прихожане любого достатка часто прогоняют пришедшее духовенство, подвергают насмешкам и спускают на него собак, а если пускают в дом, то торги за молебен доходят до драк и угощение алкоголем приводит к крайней степени опьянения причта[512]. Ссылаясь на Белюстина[513], автор описывает поведение пьяного духовенства[514], которое способно даже к в высшей степени неблагоговейному отношению к святыням[515]. Единственный выход из сложившейся ситуации Ростиславов видит в отмене хождения по приходам.

Ростиславов среди причин священнической безнравственности указывает на семинарское воспитание и традиции крестьян, по которым отказ от выпивки может быть расценен как оскорбление или отсутствие благочестия. Упоминая о торгах за требы и об отказах священника совершать таинства за недостаточную сумму, Ростиславов хотя несколько и оправдывает священника, но все же обращает внимание читателя, что подобные ситуации провоцируют неприязнь паствы к своему пастырю. Духовенство, в свою очередь, питает неприязнь не только к не желающему содержать его крестьянству, но и друг к другу. Основанием для конфликтов и даже побоев внутри причта стал все тот же материальный вопрос, а точнее, сам процесс распределения дохода между членами причта. Однако, несмотря ни на что, Ростиславов повторяет мнение Грекова[516], соглашаясь: корыстолюбие в духовенстве не является врожденным, а есть естественный исход недостаточности материального обеспечения и необходимости питаться за счет подаяния[517].

Мнение ряда публицистов, которое сводится к тому, что духовенство способно самостоятельно изменить ситуацию и обязано, несмотря ни на что, воплощать идеал своего служения, Ростиславов считает поверхностным и популистским. Он указывает на целый ряд препятствий и обстоятельств, которые не позволят священнику отказаться от взимания денег с прихожан. В первую очередь, отказавшийся от вымогательства священник столкнется с непониманием и даже враждой со стороны своего причта, которому этот доход жизненно необходим, а также со стороны священнослужителей соседних приходов, прихожане которых станут указывать своему причту на нестяжательность соседнего. Кроме того, священнику придется столкнуться с непониманием со стороны собственной семьи, на которой сокращение доходов отражается самым существенным образом. Необходимость наличия денежных средств, которые возможно получить исключительно с прихожан, Ростиславов обусловливает и тем, что, получив приход по наследству, священник должен содержать семью супруги, одевать и обучать собственных детей, отдавать долги за совершение хиротонии, а также давать взятки благочинному и консистории. Данные обстоятельства, по мнению Ростиславова, способны надломить даже самого ревностного священника, так что тот помимо своей воли научится торговаться, льстить начальству и богатым прихожанам, а также выпивать с помещиками и мужиками[518].

Итогом рассуждений Ростиславова о материальном обеспечении духовенства стало мнение о необходимости со стороны общества или власти предоставить священству достойный способ содержать свою семью. В противном случае необходимо смириться с тем, что угнетенное своим положением духовенство неспособно быть примером моральных и духовных качеств[519].

Помимо проблемы материального обеспечения пастырства, Ростиславов обращает внимание на смежную с ней проблему – систему наследования приходских мест[520]. Практика наследования священнической должности, по его мнению, не только финансово обременяет пастыря[521], но также стимулирует браки по расчету, расстраивает нравственность и потакает безграмотности. Передача места в качестве приданого[522] имеет ряд негативных последствий, на которые указывает автор. Первое и важнейшее последствие – это отсутствие правильного основания для дальнейшего семейного благополучия. Семинарист, зачастую по указке начальства, выбирает не невесту, а приход и видит свою будущую жену уже после того, как было подписано прошение о совершении брака. Подобные, как называет их Ростиславов, полукоммерческие брачные сделки в дальнейшем становятся причиной семейного неблагополучия и пьянства в духовном сословии. Вторым последствием Ростиславов называет апатию будущих священнослужителей по отношению к учебному процессу в семинариях. По мнению учащихся, тратить силы на учебу, если все решает не аттестат, а акт передачи прихода в наследство, нерационально[523]. Подобная система замещения, наследования и продажи священнических мест, как утверждает Ростиславов, популярна во всех епархиях без исключения, и, в зависимости от местности, ею пользуются от 90 до 95 % будущих священнослужителей[524]. Ростиславов предлагает законодательно запретить практику сдачи мест[525], уверяя читателя, что данная мера способствовала бы созданию образцовых священнических семей[526].

Помимо материальных и семейных проблем, Ростиславов поднимает тему недостаточности гражданских и социальных прав духовенства, а также его податного положения по отношению к епископату. Представители духовенства, по его мнению, будучи полноценными членами общества с идентичными остальным сословиям обязанностями, не имеют возможности обращаться в гражданский суд и не пользуются никакими правами и преимуществами, которые даны остальным русским подданным. Находясь в полной зависимости от архиерея, духовенство вынуждено содержать его, не получая взамен ничего, кроме унижения и оскорблений. Проблема отсутствия ряда гражданских прав у духовенства и его чрезмерная зависимость от такого неподконтрольного субъекта как епархиальная власть должна быть, по мнению Ростиславова, решена законодательно, а не действиями консисторий[527].

Подводя итог рассуждениям Ростиславова, отметим, что во многом он согласен со свящ. И. С. Белюстиным и даже иногда использует «Описание…» в качестве достоверного исторического источника[528]. Белое духовенство он считает нищим и униженным, а мнения о его беспечности и богатстве – ложными. Разделяя священство на сельское и городское, он более импонирует первому и списывает большую часть его недостатков на обстоятельства, виной которых является не духовное сословие. Ростиславов выступает за активные реформы, которые, в свою очередь, должны быть продуманы на местах, а не в кабинетах несведущих в жизни духовенства чиновников.

Еще одной основополагающей публикацией, посвященной критике положения духовенства в обществе и государстве, стала книга свящ. А. И. Розанова «Записки сельского священника»[529], основные тезисы которой основываются не на трудах предшественников, а на личном опыте автора-священника. Свящ. А. И. Розанов с первых же строк критикует как светскую литературу, так и духовную, и если светскую за то, что в ней создается лживый образ грязного и безнравственного духовенства[530], то духовную за пассивность и отсутствие реакции в адрес порочащих честь пастырства литераторов[531].

Одним из основных тезисов светской литературы по вопросу о духовенстве свящ. А. И. Розанов считает обвинение его в том, что оно не удовлетворяет современное общество. Принимая во внимание данный тезис, он подробно перечисляет пороки, присущие представителям других сословий, и приходит к выводу, что в России нет ни одного сословия, которое могло бы полностью удовлетворить ожидания остальных сословий, и к тому, что духовенство гораздо более нравственно, нежели паства, но священнослужителей общество судит значительно строже. Розанов утверждает, что пастырь в принципе не способен и не должен удовлетворять современное общество, так как это не является его задачей и даже противоречит целям священнослужителя. Удовлетворяя барина, необходимо быть барином, мужика – мужиком и т. д. Священнику пришлось бы, удовлетворяя купца, разбираться в торговле на бирже, общаясь с помещиком, необходимо было бы играть в карты и охотиться, а чтобы заинтересовать молодежь – читать романы, ходить в оперу и сокращать богослужение. Кроме того, паства, в положительном смысле не участвуя в жизни духовенства, ждет от него высоких подвигов и примера добродетели. Свящ. А. И. Розанов тем самым указывает, что общество не находит удовлетворения в современном духовенстве не потому, что оно не состоятельно как духовенство, а потому, что не копирует поведение представителей других сословий и вместе с тем не обладает святостью.

Переходя к вопросу об условиях, в которые поставлено белое духовенство, автор указывает на взаимоотношения священника со светской властью и прихожанами, от которых напрямую зависит и вопрос материального достатка причта. Светская власть, по мнению свящ. А. И. Розанова, существенно препятствует духовенству исполнять свои обязанности, решая за счет его бесплатного труда собственные задачи. Среди задач, которые свойственно было бы исполнять писарю или статисту, он отмечает регистрацию количества и характера браков, рождения детей, сбор данных об осадках и направлении ветра и пр.[532] Данные обязательства мешают пастырской деятельности и труду с целью прокормить семейство.

Что касается отношений священника и паствы, то свящ. А. И. Розанов не видит в них практически ничего положительного, и характеризует сельских прихожан безнравственными и необразованными[533]. Исходя из этого, логично выглядит и его описание материального положения священника в деревне, которое зависит от мужиков и помещиков[534]. Так же, как и свящ. И. С. Белюстин и Д. И. Ростиславов, он описывает вымогательства и торги при совершении треб, попойки, унижение священника прихожанами и пр. Священник, по его мнению, не может отказаться от торгов, и в момент, когда он обязан быть пастырем, а не мздоимцем, он вынужден обирать своих прихожан ради прокорма собственной семьи[535]. Отношения, в которых пасомые не имеют любви, уважения и доверия к пастырю, он называет трагичными, ведь они приводят к охлаждению паствы к вере и, как итог, потере религиозности и нравственности. Действием, которое, по мнению свящ. А. И. Розанова, изменило бы ситуацию, является назначение священникам жалования, чтобы им не приходилось взимать деньги за таинства[536].

Еще более унизительным свящ. А. И. Розанов считает положение причетников. Должность пономаря воспринимается как унижение, его жалование не более 24 руб. в год[537], в то время как эту сумму самый низкооплачиваемый сторож получает за месяц своего труда. Для доказательства презрения общества к причетникам свящ. А. И. Розанов утверждает, что не мог нанять на должность пономаря представителя из других сословий с обещанием жалования в размере 200 руб. в год[538].

В положении, когда священника презирают крестьяне, а помещики считают крепостным, на помощь, по мнению свящ. А. И. Розанова, должны прийти епископ, консистория и благочинный. Однако этого не происходит, и ближайшее начальство еще более отравляет жизнь пастырю. Архиереев, за небольшим исключением, он считает такими же «сатрапами в рясах», какими их описал свящ. И. С. Белюстин, консистории – не более чем организациями, учрежденными с целью сбора средств с духовенства, а должность благочинных, вопреки мнению свящ. И. С. Белюстина, свящ. А. И. Розанов считает необходимым упразднить[539].

Резюмируя труд свящ. А. И. Розанова, отметим, что, описывая недостатки духовенства, он оправдывает его и не позволяет обвинять в том, чего в реальности нет, считая, что интеллигенция, осуждающая священство за вынужденное пьянство[540], увлекается алкоголем гораздо активнее последнего[541]. Взаимоотношения с паствой и светской властью он считает губительными для пастырской деятельности, а способ приобретения материальных благ – унизительным для священства и растлевающим общество. Свящ. А. И. Розанов не сторонится вопроса отношений иерея с епископом, в которых он вторит свящ. И. С. Белюстину и оригинально высказывается о должности благочинных. Все описанное публицистом, кроме реакции на проведенные реформы, о которой будет сказано в соответствующей главе, справедливо для дореформенного периода.

Ответ на критику свящ. И. С. Белюстина и Д. И. Ростиславова

Самым оперативным ответом на записку свящ. И. С. Белюстина, позволившего себе критиковать неприкасаемую прежде область внутрицерковной жизни, стал сборник статей «Русское духовенство», изданный в Берлине в 1859 г. под редакцией Н. В. Елагина. Редактор в предисловии указывает цели издания сборника. Перечисляя ряд непозволительных суждений современной печати о нравственности, браке, Священном Писании и богословии, Н. В. Елагин ставит в один ряд с ними и книгу свящ. И. С. Белюстина, несмотря на то, что ее автор не касался вопросов догматики, таинств и иных аспектов церковного учения[542]. Ряд статей сборника посвящен непосредственно вопросу о положении белого духовенства, они озаглавлены следующим образом: «Разоблачение клеветы на русское духовенство», «Духовное звание в России», «О благотворном участии Православной Церкви и пастырей ее в судьбах России» и «Мысли светского человека о книге «Описание сельского духовенства». Статьи позиционируются как самостоятельные произведения, поэтому анализ их содержания необходимо проводить не вместе, а поочередно.

Автор статьи «Разоблачение клеветы на русское духовенство», чье имя неизвестно, избирает путь пошаговой критики «Описания…», приводя аргументы, которые, по его мнению, способны разоблачить ложь критикуемого им издания. В первую очередь он не согласен с утверждением, что семинарист по окончании обучения вынужден покупать священническое место. Данное обстоятельство привело бы к оттоку выпускников на гражданскую службу, чего, как считает автор, в действительности не происходит[543]. Систему распределения приходских должностей архиерейским служащим и родственникам он считает вымыслом, а поступление лучших выпускников на худшие места, а худших, наоборот, на лучшие – справедливым, объясняя это тем, что только лучший выпускник сможет проявить себя там, где худшему проявить себя не под силу.

Проблема материального обеспечения, более всего волнующая духовенство, представляется автору малозначимой. Он не опровергает мнения о нищенском положении священнических семей, но считает это нормальным состоянием, менять которое было бы вредно для самого духовенства и дела христианской проповеди. Предложение о назначении духовенству жалования из казны он отвергает и обосновывает это тем, что духовенство, потеряв зависимость от прихожан, перестанет совершать требы, и в глазах паствы будет восприниматься как духовное чиновничество, что неизбежно подорвет доверие и отдалит паству от пастыря.

Вслед за свящ. И. С. Белюстиным автор «Разоблачения…» критикует отношения пастыря и помещика, но делает это совершенно на иных основаниях. Если Белюстин сетует на бесчеловечное отношение помещика к священнику, то критик указывает на обстановку помещичьего быта, роскошь которой развращает духовенство[544]. Вместо того, чтобы иметь общение даже с благочестивым помещиком, устройством быта которого может польстится пастырь, ему стоит заняться земледелием как единственным способом заработать хлеб собственным трудом. Последнее утверждение также направлено против Белюстина, который считал, что земледелие делает из священника необразованного и грубого мужика.

Продолжая свою апологию, разоблачитель священника Иоанна Белюстина приступает к изложению своего видения взаимоотношений пастыря с благочинным, консисторией и правящим архиереем. Оправдывать консистории, чье взяточничество и бюрократизм слишком известны обществу, он не берется, косвенно соглашаясь с Белюстиным и ссылаясь на недостаточное знакомство с устройством данного ведомства. Однако, в отличие от консисторий, он истово защищает архиереев и благочинных. Вопреки мнению Белюстина о благочинных-карьеристах, критик утверждает, что благочинные в большинстве приняли свою должность по смирению, и не замечены в порочной жизни и получении взяток. Единственное, с чем соглашается автор, так это мнение Белюстина о необходимости организации выборов в благочинные среди духовенства. Еще более ревностно в статье «Разоблачение…» автор защищает епископат. В описании архиерейского приема, автором которого стал Белюстин, он видит предел несправедливости и лжи, и перед читателем предстает совершенно иной, кардинально противоположный образ архипастыря, достоинствами которого стали доступность, нестяжательство, а в ряде случаев даже крайняя бедность[545]. Необходимо отметить, что автор критической статьи подробно разбирает описанный Белюстиным эпизод архиерейского приема и находит в нем ряд логических неточностей и недоумений, которые не без удовольствия представляет читателю.

Таким образом, при подробном анализе текста становится очевидным, что автор статьи «Разоблачение…», не имея в своем распоряжении конкретных фактов, которые можно было бы использовать против Белюстина, пытается достичь своей цели либо путем слабо обоснованного несогласия, либо выставляя опровергаемый им недостаток как несомненное достоинство.

Следующей попыткой ослабить влияние записки свящ. И. С. Белюстина стала статья берлинского сборника «О благотворном участии православной Церкви и пастырей ея в судьбах России или Письмо русского-православного, проживающего за границей». Причиной написания статьи автор называет появление несправедливой информации о жизни и образовании духовного сословия со стороны чад Церкви, в которых под влиянием враждебной заграничной пропаганды стал преобладать дух критики и материализма[546]. Важной особенностью статьи является то, что автор ставит знак равенства между критикой духовенства и критикой православия. По его мнению, любой обличающий духовенство неминуемо обличает и самого Иисуса Христа и, будучи язычником, ослабляя преданность народа Церкви, нарушает его благоденствие[547].

Учитывая свою некомпетентность в вопросе о современной ситуации в России, автор избирает путь не опровержения критики в адрес духовенства, а изложения ряда исторических событий, с целью формирования положительного образа православного духовенства. По справедливому замечанию автора, крещение Руси со временем смягчило нравы народа, духовенство способствовало искоренению междоусобной вражды, воодушевляло на борьбу с монголо-татарами, влияло на ханов, сыграло положительную роль в преодолении смуты и в утверждении самодержавия[548]. Характеризуя священство, автор говорит о нем как о чуждом честолюбия сословии, представители которого, участвуя в жизни народа, не вмешивались в гражданские дела сверх меры и не прельщались почестью и богатством[549]. Учитывая заслуги духовного сословия перед обществом и государством, автор призывает воздержаться от критики в его адрес, которая, по его мнению, может привести к тяжелым последствиям в будущем[550].

Данная апология написана в отрыве от современных ей исторических реалий и не содержит аргументов против записки «Описание сельского духовенства», что делает ее не более чем экскурсом в историю России с положительным взглядом на описываемые автором события. Из особенностей повествования можно отметить, что, по мнению автора, критика в адрес духовенства является кощунством по отношению к Церкви, православию и даже самому Христу.

В состав сборника Н. В. Елагина вошла и записка А. Н. Муравьева «Мысли светского человека на книгу “Описание сельского духовенства”»[551], но она была опубликована в нем без указания авторства. Содержание записки нельзя назвать революционным, а методы автора более удачными, чем те, которые использовали его коллеги и предшественники. Муравьев, как и авторы предыдущих статей, ограничивается осуждением Белюстина за дерзость, хулу и ложь в адрес Церкви, считая, что анонимность «Описания сельского духовенства» непременно указывает на недостоверность ее содержания[552]. Однако интересно отметить тот факт, что, характеризуя в своей статье «Описание…» как бессознательный и лживый пасквиль[553], а ее автора называя лжецом, в действительности А. Н. Муравьев считает иначе. На несоответствие излагаемого в печати с действительным мнением автора указывает ряд писем А. Н. Муравьева к Александру II[554], митр. Филарету (Дроздову)[555], М. П. Погодину[556], а также записка в Св. Синод[557]. Примечательно и то, что, указывая на недостатки практически во всех областях деятельности Русской Церкви, подтверждая тем самым мнение свящ. И. С. Белюстина по этому вопросу, А. Н. Муравьев делает схожие с ним выводы и указывает на те же самые цели ее написания[558]. В итоге можно утверждать, что А. Н. Муравьев солидарен со свящ. И. С. Белюстиным относительно большинства затронутых им проблем, и издает записку «Мысли светского человека…» не по причине лживости «Описания сельского духовенства», о чем можно заключить из ее содержания, а с целью оградить общество от вредной для религиозного сознания информации, которая не должна выходить за пределы церковной корпорации.

Защитник из духовного сословия свящ. Г. Греков, чья статья «Духовное звание в России» стала следующей в обзоре заграничного сборника, в первую очередь стремился оправдать духовенство и ответить на обвинения в малограмотности и безнравственности. Отвечая на обвинения со стороны дворян, свящ. Г. Греков утверждает, что не только широкий перечень дисциплин, входящих в учебную программу духовных школ, говорит об уровне образования духовенства, но и его роль на приходе, где священник не только пастырь, но еще врач, агроном и учитель грамматики. Защищая сельское духовенство от обвинения со стороны помещиков в недостаточности его образования, свящ. Г. Греков позволяет себе встречную критику. По его мнению, помещики не просто потеряли уважение к священству по причине собственной нравственной и религиозной деградации, но и сознательно препятствуют пастырскому служению причтов своих сел, обращаясь с ними как с крепостными, и насмехаясь на проповедью и таинствами[559]. Что касается обвинения в безнравственности, то, ссылаясь на собственный опыт несения послушания благочинного, свящ. Г. Греков относит его к разряду небылиц и сознательной лжи, характеризуя сельское духовенство как пример нравственности и источник грамотности для населения.

Автор статьи не обходит стороной и главное обвинение против духовенства – корыстолюбие. В данном случае он не отрицает этого недостатка в священниках, но не считает его повсеместным, указывая на случаи полного отказа от денежных вознаграждений за требы со стороны духовенства. В тех же ситуациях, где корыстолюбие имеет место, Греков сетует на недостаточное содержание мирянами своего причта, жалование которого уступает жалованию светских лиц в разы и не способно обеспечить его пропитанием. Свящ. Г. Греков уверен, что представители духовного сословия, учитывая его нагрузки и отсутствие отпусков, заслуживают более достойного содержания, однако в то же время он выступает против назначения жалования из государственной казны. Из способов приобретения материальных благ он видит только требоисполнение и земледелие, которые, по его же мнению, вместе с доходом воспитывают в священнике корысть и грубость[560].

Также свящ. Г. Греков касается вопроса об обвинении священнослужителей в отсутствии светских манер и привычек, считая, что это скорее достоинство, нежели недостаток, и приводит в пример свою проповедническую деятельность, результатом которой стало ослабление пьянства и повышение уровня образования среди крестьян[561]. В заключении статьи автор призывает не порицать духовенство и обеспечить ему достойную жизнь, возможность не пахать землю, а проповедовать Евангелие[562].

Среди тех, кто прилагал усилия к созданию положительного образа Церкви и духовенства, необходимо отметить прот. Г. С. Дебольского и его брошюру «Влияние Церкви на русский народ». Без преувеличения, данная брошюра является панегириком духовенству, но внимания заслуживает взгляд автора на проблему замкнутости духовного сословия и практику передачи приходских мест по наследству.

В первую очередь, после экскурса в историю, целью которого является создание положительного образа русского духовенства, автор сетует на журналистику, считая ее отзывы о священнослужителях голословными, преувеличенными, а иногда и ложными[563]. Духовенство, по его мнению, не является замкнутым сословием, и в его ряды имеет возможность вступить любой желающий и достойный священного сана претендент, вне зависимости от его происхождения. Причиной же, по которой возведение в духовный сан людей не из среды духовенства наблюдается крайне редко, он считает не замкнутость, а нежелание представителей иных сословий готовиться к священству, получая необходимое воспитание и образование[564]. Нещадно критикуемая свящ. И. С. Белюстиным и Д. И. Ростиславовым практика браков исключительно внутри сословия и сдачи священнических мест по наследству видится прот. Г. С. Дебольскому совершенно в ином свете. Вопреки мнению Д. И. Ростиславова, он утверждает, что семинарист имеет возможность взять невесту не из своего сословия и никто не вправе ему указать на обратное, однако этого не происходит лишь по причине желания создать семью с человеком одних наклонностей и убеждений. Что касается передачи приходского места через невесту, то это, по его мнению, происходит крайне редко, а не в большинстве случаев и основано исключительно на христианской любви и сострадании к престарелым родителям невесты.

Таким образом, прот. Г. С. Дебольский в своей брошюре ограничивается панегириком в адрес духовенства и не касается целого ряда проблем, обращая внимание лишь на условную кастовость духовного сословия. Целью статьи является формирование положительного мнения о влиянии Церкви на общество, а также недоверия пустым журнальным порицаниям.

Нетипичной для публицистической полемики стала книга Ф. В. Ливанова «Жизнь сельского священника», которую, принимая во внимание особенности авторского изложения и наличия сюжета, можно было бы отнести к разряду беллетристики. Однако учитывая, что автор как выходец из духовного сословия затрагивает полный спектр церковных проблем и буквально составляет свою книгу из выдержек из книг свящ. И. С. Белюстина и Д. И. Ростиславова со своим, отличным от них, выводом, творение Ф. В. Ливанова вошло в список интересующих нас материалов[565]. Кроме того, данный труд не обошелся без критики со стороны А. Вадковского, в будущем влиятельного митрополита Санкт-Петербургского Антония, написавшего на него критическую заметку.

Рассматривать книгу «Жизнь сельского священника» во всей полноте представленного сюжета в данном исследовании не имеет смысла, поэтому из книги будут извлечены исключительно мысли, касающиеся реального быта духовенства.

Ливанов, используя готовый текст Ростиславова, осуждает епархиальные власти за распоряжения о возможности брака семинаристов исключительно внутри сословия, а также выступает против принудительного избрания невесты и практики поступления в дом[566]. Кроме того, будущие невесты из духовного сословия охарактеризованы им не с лучшей стороны – священнических дочерей он считает неготовыми к священническому быту и не желающими его. Саму епархиальную власть и архиереев он критикует, взяв за основание «Описание…» Белюстина, соглашаясь с ним, но считая, что в настоящее время ситуация значительно изменилась, т. е. Ливанов констатирует улучшения по сравнению с 1850-ми годами[567]. Для создания нового образа современного архиерея Ливанов вводит в повествование некоего епископа Хрисанфа[568], наделяя его многими добродетелями, несвойственными архиереям в описании свящ. И. С. Белюстина и Д. И. Ростиславова.

Описывая приходскую жизнь, Ливанов обвиняет паству в грубости и пьянстве, а все сословия – в необоснованной и надуманной зависти к духовенству за его легкую жизнь. Далее, описывая труд и нищенство сельского священника, Ливанов использует труды Ростиславова, не добавляя ничего оригинального[569]. Грубость и тирания помещиков, пьянство, отсутствие государственных и церковных наград, унизительные хождения по приходу с целью извлечения прибыли и потакания суевериям[570] – все это, по мнению Ливанова, реальность священнической жизни, но не настоящего, а недавнего времени. К примеру, описывая бездуховность, кутеж и злодеяния благочинных, он называет главу «Личность благочинного старого времени». Сквозь все описание неприглядности священнического быта проходит мысль, что речь идет о минувшем времени, а новое духовенство за свой труд заслуживает иного отношения. Однако Ливанов, отмечая изменения в духовном сословии, акцентирует внимание читателя на пастве и осуждает мирян, теряющих религиозное сознание, увлеченных заграничными учениями, социализмом и нигилизмом. Автор отмечает в народе растущее пренебрежение к понятиям нравственности, брака и веры, а также желание разрушить народное образование, основанное на законе Божием, и построить его на нигилизме. Встречается мысль о возможном очищении через новые гонения[571].

В критической заметке А. Вадковского, которая вышла в ответ на «Жизнь сельского священника», ее автор в первую очередь обращает внимание на личность Ф. В. Ливанова, считая его безыскусным компилятором, не владеющим достаточным знанием ни в одной из предметных областей, о которых берется составлять сочинения в погоне за гонорарам[572]. Что касается содержания самой книги, то Вадковский, на удивление, не спорит с Ливановым и считает, что описанное им действительно имеет место и именно правдивостью изложения или, в данном случае, компиляции он объясняет успех книги среди духовенства. Предметом критики становится не положение духовенства, а образ нового идеального священника, который вводит в свое повествование автор бытовой хроники духовенства[573].

Мнения об улучшении быта белого духовенства

В 1860–70-е гг. был проведен целый ряд церковных реформ целью которых в основном было обеспечить духовенство достойным заработком и поднять его авторитет. Предполагалось, что духовенство станет активно участвовать в работе земств. Создавались приходские попечительства, целью которых было собирать материальные средства в пользу причта. Также ради более достойного содержания части духовенства было решено сократить численность причтов[574]. Данные меры не оправдали себя, однако к числу удачных преобразований, без сомнения, можно отнести действия по преодолению замкнутости духовного сословия[575], и изменение социального статуса духовенства и детей духовенства, которые получили прежде немыслимые права и привилегии[576].