Собаки

— Я думал, что вы поняли, — медленно сказал он, — я думал, что вы сразу догадались по тому, как она приласкалась ко мне… Собака эта моя, кличка ее не Волк, а Браун[3].

— О, Вальт! — воскликнула Мэдж.

Валы сразу принял оборонительное положение.

— Почему вы знаете, что это ваша собака? — спросил он.

— Потому что она моя, — был ответ.

— Это только слова, — резко сказал Вальт.

Миллер долго и пристально смотрел на него и потом заговорил:

— Это моя собака, я знаю это, потому что сам вырастил ее. Смотрите, я вам сейчас это докажу.

Миллер повернулся к собаке.

— Браун! — крикнул он.

И при звуке его голоса уши собаки откинулись назад, как будто ее гладили по голове.

— Трогай!

Собака сделала поворот направо.

— А теперь марш.

Собака сразу остановилась и потом зашагала прямо вперед, послушно остановившись по команде.

— Я умею делать это посредством свиста, — с гордостью объяснил Миллер. — Браун был головной собакой упряжки.

— Ведь вы его не возьмете теперь с собой? — со страхом спросила Мэдж.

Миллер кивнул головой.

— Назад туда, в этот страшный Клондайк, где столько страдают?!.

Он опять кивнул головой и добавил:

— Да там вовсе не так страшно. Взгляните на меня: вид у меня довольно здоровый, не правда ли?

— Но ведь это собака. Страшные лишения, изнурительный труд, голод, холод… Ведь я читала об этом, я знаю все…

— Я однажды чуть не съел ее, — сознался Миллер. — Спасло ее только то, что мы в этот день подстрелили оленя.

— Я бы скорее умерла с голоду! — воскликнула Мэдж.

— Там все иначе, — объяснил Миллер. — Вам нет надобности есть собак, но когда приходится плохо, вы начинаете думать иначе. Вам никогда не приходилось так плохо, значит, вы не можете судить об этом.

— В этом-то и суть, — пылко продолжала Мэдж. — В Калифорнии не приходится есть собак. Почему бы вам не оставить ее здесь! Ей здесь хорошо, вы знаете, что она никогда не будет нуждаться в корме, никогда не будет страдать от холода и переносить лишения… Здесь все ласково и нежно, ни природа, ни люди не свирепы. Ей никогда не придется переносить ударов бича… А климат… ведь здесь никогда не бывает снега.

— Но зато здесь чертовски жарко летом, — рассмеялся Миллер.

— Вы ничего не отвечаете, — пылко продолжала Мэдж. — Что вы дадите ей там, на далеком севере?

— Корму, если он у меня будет, а он почти всегда бывает, — был ответ.

— Почти всегда. Ну, а остальное время?

— Корму не будет.

— А работа?

— О, работы будет вдоволь, — нетерпеливо крикнул Миллер. — Работа без конца, и голод, и холод, и всякие другие напасти — вот что выпадет ей на долю, если она уйдет со мной. Но она любит все это, она привыкла к этому. Она знает эту жизнь; она родилась и выросла среди этой обстановки. Вы же ничего этого не знаете, и вам нечего говорить об этом. Собаке место там, а там ей будет лучше.

— Вы не возьмете собаки, — решительным тоном заявил Вальт, — значит, и спорить не о чем.

— Что такое? — спросил Миллер, брови которого вдруг нахмурились и лоб покраснел.

— Я сказал, что вы не возьмете собаки, — и делу конец. Я не верю, что это ваша собака. Вы, быть может, когда-нибудь видели ее, или, быть может, были погонщиком у ее хозяина. То, что она повинуется вашим приказаниям, вовсе не доказывает, что она ваша всякая собака из Аляски послушается таких приказаний. Собака эта очень дорого стоит, особенно в Аляске, и этим объясняется ваше желание присвоить себе эту собаку, но вы должны доказать ваши права на нее.

Миллер, спокойный и сосредоточенный, внимательно смерил взглядом Ирвина, точно сравнивая свою силу с его слабостью.

— Я не вижу, что может мне помешать взять собаку сейчас же, — сказал он наконец с презрительным видом.

Лицо Вальта вдруг вспыхнуло, и мускулы его рук и плеч напряглись и стали твердыми.

Жена его, встревоженная и смущенная, вдруг вмешалась в их спор.

— Быть может, м-р Миллер прав, — сказала она. — Боюсь, что он прав: Волк, как видно, знает его и отвечает на кличку «Браун». Он сразу приласкался к нему, а ты знаешь, что он этого никогда прежде не делал. А как он залаял! Он был вне себя от радости. Чему он радовался? Вероятно, тому, что нашел своего настоящего хозяина.

Мускулы Вальта вдруг ослабели, и плечи, казалось, уныло опустились.

— Я думаю, что ты права, Мэдж, — сказал он. — Волк вовсе не Волк, а Браун и, как видно, принадлежит м-ру Миллеру.

— Быть может, м-р Миллер продаст нам его, — сказала она. — Мы его купим.

Скифф Миллер покачал головой, уже не гневно, а добродушно:

— У меня было пять собак, — начал он, точно ища чем смягчить свой отказ, — и он был вожаком. Это была самая лучшая упряжка во всей Аляске, ничто не могло сравниться с ними. В 1898 году мне предлагали за них пять тысяч долларов, и я не взял… Цены на собак тогда стояли высокие, но мне не потому предлагали такую неслыханную цену, а потому, что собаки стоили столько… Браун был лучше всех, и зимой мне предложили тысячу двести за него одного, но я отказался. Я не продал его тогда, не продаю и теперь. Люблю я его — вот что. Я искал его целых три года… Чуть не заболел с горя, когда узнал, что его украли, не потому, что ценил его на деньги, а потому, что очень любил его. Я своим глазам не верил, когда увидел его сегодня, мне показалось, что я вижу сон, что это слишком большая удача, чтобы оказаться действительностью. Ведь я сам выкормил его, сам укладывал его спать каждую ночь. Мать его издохла, и я стал покупать сгущенное молоко по два доллара за банку, в то время как сам я обходился без молока даже к кофе, потому что оно было слишком дорого. Я заменял ему мать, — другой у него не было. Он, бывало, всегда сосал мой палец, когда был щенком, вот этот самый палец.

Слишком взволнованный, чтобы продолжать, Миллер поднял указательный палец, чтобы они могли его видеть.

— Вот этот самый палец, — бессвязно пробормотал он, как будто этот палец был доказательством его прав на собаку и ее привязанности к нему.

Он все еще глядел на свой поднятый палец, когда Мэдж опять заговорила.

— Ну, а сам Браун, — сказала она, — ведь вы его вовсе не приняли во внимание.

Миллер в замешательстве смотрел на нее.

— О нем-то вы подумали? — спросила она.

— Не понимаю, к чему это клонится, — сказал он.

— Быть может, Браун сам сделает выбор, — продолжала Мэдж. — Быть может, у него есть свои вкусы и желания. Вы его вовсе не приняли во внимание, не дали ему возможности выбора. Вам, очевидно, вовсе не пришло в голову, что он, быть может, предпочтет Калифорнию Аляске. Вы думаете только о вашем желании и поступаете с ним, как будто он мешок картофеля или связка сена.

Это была совершенно новая точка зрения. Видно было, что Миллер очень взволнован и что-то соображает. Мэдж воспользовалась его нерешительностью.

— Если вы его действительно любите, то должны быть довольны тем, что ему будет лучше, — настаивала она.

Миллер продолжал соображать, точно борясь с самим собой, и Мэдж украдкой торжествующе взглянула на мужа, который ответил ей одобрительным взглядом.

— А как вы думаете? — вдруг спросил Миллер.

Мэдж в свою очередь тоже с замешательством взглянула на него.

— Что вы хотите сказать? — спросила она.

— Вы думаете, что он предпочтет остаться в Калифорнии?

Она уверенно кивнула головой.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказала она.

Миллер опять стал соображать и спорить с самим собой, но на этот раз вслух, пристально глядя на животное, служившее предметом их спора.

— Он всегда был усердным работником, и много сделал для меня. Он никогда не бездельничал и отлично приучал к работе новичков, Башка у него удивительная, он умеет все делать, только говорить не умеет. Он понимает все, что ему говорят. Взгляните-ка на него, — ведь он знает, что мы о нем говорим.

Собака лежала у ног Миллера, положив голову на лапы, подняв уши, точно прислушиваясь; глаза ее, казалось, напряженно следили за движением губ обоих людей и за звуками, слетавшими с них.

— Он еще годится для работы… на много лет. Да и люблю я его, очень люблю.

Раза два Миллер открывал рот, точно собираясь заговорить, но не нашелся. Наконец он заговорил:

— Вот что я сделаю… В ваших замечаниях, сударыня, есть доля правды… Браун тяжело работал, и, быть может, заслужил отдыха. Конечно, он имеет право выбора. Так вот, мы и предоставим все ему самому, — как он сделает, так и будет. Вы, господа, оставайтесь сидеть здесь, я распрощаюсь и пойду, как будто гулять… Если Браун захочет остаться — он останется, если он захочет пойти со мной — пусть идет. Я его не буду звать с собой, а вы его не удерживайте.

Он с внезапно вспыхнувшим подозрением посмотрел на Мэдж и добавил:

— Только чтобы все было справедливо. Не уговаривайте его за моей спиной!

— Мы поступим справедливо, — начала было Мэдж, но Миллер прервал ее уверения.

— Я знаю женщин, — заявил он, — сердце у них мягкое, как только затронешь, так они что угодно сделают. Прошу прощения, сударыня, это я просто замечание сделал о женщинах вообще.

— Не знаю, как вас благодарить, — дрожащим голосом сказала Мэдж.

— Вам не за что благодарить меня, — ответил он, — ведь Браун еще ничего не решил. Вы ничего не будете иметь против того, что я пойду медленно. Это будет простая справедливость, потому что за сто ярдов[4] отсюда меня уже не будет видно.

Мэдж согласилась на это.

— Даю вам слово, что мы ничего не сделаем, чтобы повлиять на него, — добавила она.

— Ну, пора мне отправляться, — сказал Миллер обыкновенным тоном человека, который собирается уходить.

При этом перемене голоса Волк быстро поднял голову и еще быстрее вскочил на ноги, когда увидел, что мужчина и женщина пожимают друг другу руки. Он встал на задние лапы, опираясь передними о талию Мэдж и в то же самое время облизывая руки Миллера. Когда Миллер пожимал руку Вальта, Волк повторил свою уловку, прижавшись к Вальту, и лизнул руки обоих мужчин.

— Это не особенно приятно, скажу я вам, — были последние слова Миллера, когда он отвернулся и медленно зашагал по дороге.

Волк смотрел вслед удалявшемуся хозяину; он был полон напряженного ожидания, как будто ждал, что человек обернется и пойдет назад…

Волк смотрел ему вслед, пока он отошел метров на восемь; весь он был полон напряженного ожидания, как будто ждал, что человек обернется и пойдет назад. Затем, тихо и быстро взвизгнув, Волк понесся вслед за ним, догнал его и нерешительно, но ласково схватил зубами его руку, стараясь удержать его на месте.

Ему это не удалось, и он побежал назад к Ирвину; схватив в зубы рукав его сюртука, он тщетно тянул его по направлению к удалявшемуся человеку.

Тревога Волка все возрастала. Ему хотелось быть сразу в двух местах, хотелось быть и со старым и с новым хозяином, расстояние между которыми все увеличивалось. Он беспокойно метался, делая короткие быстрые прыжки то к одному, то к другому, охваченный мучительной нерешительностью. Не понимая своих собственных чувств, он точно стремился к обоим сразу, не зная, кого выбрать, и тихо, отрывисто визжа.

Потом он вдруг уселся на задние лапы, подняв морду вверх; пасть его то закрывалась, то открывалась, каждый раз все шире, горло перехватила судорога. И он вдруг испустил низкую, глухую ноту. Все это обыкновенно предшествовало волчьему вою, но когда звук уже готов был вырваться из горла, широко раскрытая пасть закрылась, судороги прекратились, и он устремил долгий пристальный взгляд вслед уходившему человеку. Потом он вдруг повернул голову и через плечо стал так же пристально глядеть на Вальта. Его немая мольба осталась без ответа. Ни слова, ни звука ниоткуда, никакого намека или указания на то, как ему следовало поступить.

При взгляде на дорогу, к повороту которой приближался его старый хозяин, в нем опять проснулось беспокойство. Он с визгом вскочил на ноги и вдруг, точно ему в голову пришла новая мысль, устремил все свое внимание на Мэдж. Прежде он точно не замечал ее, но теперь, когда и старый и новый хозяин изменили ему, осталась только она одна. Он подошел к ней — и положил ей на колени голову, толкая мордой ее руку; это была его всегдашняя уловка, когда он выпрашивал себе какой-нибудь милости. Потом он отступил назад и начал шаловливо вертеться и изгибаться, то становясь на задние лапы, то припадая к самой земле передними; во всей его фигуре, от ласковых глаз и льстиво откинутых ушей до вилявшего хвоста, виднелось напряженное усилие выразить то, что он чувствовал, но чего ему не дано было выразить.

Он скоро прекратил и эти попытки. Равнодушие этих двуногих, которые прежде никогда не были равнодушны, приводило его в уныние. Никакого ответа, никакой помощи. Они не обращали на него никакого внимания, как будто были мертвы.

Он снова обернулся и молчаливо посмотрел вслед удалявшемуся хозяину. Миллер уже огибал поворот дороги; еще секунда — и он исчезнет из виду. Но несмотря на это он не поворачивал головы и шагал прямо вперед, медленно и спокойно, как будто вовсе не интересуясь тем, что происходило позади его.

Он скоро скрылся из виду, и Волк стал ждать, когда он опять появится. Он ждал несколько времени, молчаливый, спокойный, без движения, точно обратившись в каменное изваяние, но охваченный пылким желанием. Потом он опять обернулся и подбежал к Ирвину. Понюхав его руки, он повалился на землю у его ног, глядя на поворот дороги, туда, где она скрывалася из глаз.

Узкий ручеек, сбегавший вниз по мглистым камням, казалось, вдруг зажурчал особенно громко; никакого другого звука не было слышно, кроме пения жаворонков. Большие желтые бабочки бесшумно носились под лучами солнца и скрывались в дремавшей тени.

Мэдж торжествующе взглянула на мужа.

Через несколько минут Волк поднялся на ноги; во всех его движениях виднелась решительность и обдуманность. Он не взглянул ни на мужчину, ни на женщину, — глаза его были устремлены на дорогу. Он принял решение, и оба они поняли это, поняли они и то, что для них самих испытание только началось.

Он пустился бежать рысью, и губы Мэдж зашевелились, как будто она собиралась издать ласковый звук, но звук этот так и не сорвался с них. Что-то заставило ее поглядеть на мужа, и она увидела, каким строгим взглядом он следил за нею.

Волк пустился бежать быстрее, делая все более и более крупные прыжки. Он ни разу не обернулся, и быстрота его бега ни разу не замедлилась. Он быстро перебежал дорогу, там, где она делала поворот, и скоро скрылся из виду.

БОНАМИ

Рассказ Джепстера Огл

Через сосновый лес Северной Канады бежал на лыжах какой-то человек. Он покачивался из стороны в сторону, и ноги его сгибались от усталости. Постепенно шаги его начали замедляться, и он чуть было совсем не остановился, но потом с отчаянной, лихорадочной энергией снова устремился вперед, напряженно вглядываясь в бесконечный однообразный сосновый лес и поддерживая руками висевший за спиной мешок, чтобы облегчить его вес. Он не отдыхал и не останавливался ни на минуту, ни разу не опустив своего напряженного, пытливого взгляда, устремленного вперед. Если бы этого человека спросили, куда он так спешит, он ответил бы, что и сам не знает; а если бы его спросили, что он надеется увидать впереди себя, он ответил бы с полной безнадежностью: «ничего». Но в действительности он бежал от смерти и надеялся впереди найти себе жизнь.

Он видел смерть позади себя, у покинутой им реки, и вид этой смерти ужасал его.

Их было на реке всего пятеро, и они тащили бечевой лодку, которую сами сделали, — тяжелую, неуклюжую лодку, которая не стоила потраченной на нее работы. Это было кошмарное путешествие: они попеременно то несли, то тащили на буксире свою лодку, и это чередование повторялось так бесконечно долго, что он наконец утратил все свое мужество и мечтал о тихой, спокойно текущей реке, как усталый ребенок мечтает о постели.