Собаки

Рана его казалась очень плоха на вид, и поэтому я взял его к себе на седло.

«Тут ты будешь, в безопасности, — подумал я — я продержу тебя здесь до тех пор, пока мы не вернемся домой».

Я был уверен, что так оно и будет, но не принял во внимание характера Снэпа. Гильтон крикнул, что видит волка. Дандер и его соперник Райли — оба сразу прыгнули на наблюдательный пункт и, столкнувшись, упали в кусты.

Но Снэп, пристально смотревший вдаль, увидел волка, и не успел я оглянуться, как он спрыгнул с седла и побежал, то прыгая через кусты, то скрываясь в них или под ними, прямо к врагу. И на минуту он стал предводителем и повел за собою всю свору. Это, конечно, продолжалось недолго. Борзые увидели движущуюся точку и заняли свое обычное место впереди остальных собак. Охота обещала быть интересной: до волка было не больше полумили, и все собаки были сильно возбуждены.

— Они повернули к медвежьему оврагу, — крикнул Гервин, — поедемте в рту сторону, попадем как раз им навстречу.

Мы повернули и доскакали кругом северного склона холма, в то время как охота, по нашему расчету, огибала южный склон. Въехав на вершину Кедрового холма, мы хотели спуститься с него, как вдруг Гильтон закричал:

— Господи помилуй, да, он здесь! Он бежит к нам.

Гильтон соскочил с лошади и бросился вперед. Я последовал его примеру. Большой матерый волк бежал, опустив голову, до открытому месту прямо к нам. А на расстоянии шагов пятидесяти от него летел, как стрела, Дандер, бежавший гораздо скорее волка. Через минуту Дандер догнал его и схватил за ногу, но когда тот повернулся, — отскочил назад.

Они были теперь как раз под нами, шагах в тридцати от нас.

Гервин вынул револьвер и прицелился, но Гильтон остановил его.

— Нет, нет, — сказал он. — Посмотрим, как справятся с ним собаки.

Через несколько секунд прибежал Райли, а потом одна за другой — остальные собаки, смотря по быстроте бега. Каждая из них, казалось, горела желанием вступить в бой с волком и растерзать его на части; но ни одна не решалась напасть первая, и все, они лаяли и прыгали на почтительном расстоянии от него.

Через минуту показались русские волкодавы — большие, великолепные собаки, Они, очевидно, бежали с намерением броситься тотчас же на волка; но смелый вид последнего, его мускулистое тело и смертоносные челюсти навели на них ужас еще задолго до того, как они подбежали ближе. И эти славные волкодавы не осмелились напасть на него. Они тоже присоединились к кольцу, окружавшему волка, который, стоя в середине, смотрел то в ту, то в другую сторону, готовый вступить в бой с каждой собакой в отдельности или со всеми сразу.

Вслед за волкодавами прибежали датские громадные собаки, такие же сильные, как волк. Их тяжелое дыхание переходило мало-по-малу в грозное рычание, когда они приближались, чтобы растерзать врага. Но едва они увидели его, угрюмого, бесстрашного, с не знающим устали телом и страшными челюстями, готового к смерти, но уверенного, что он умрет не один, — внезапная робость напала на этих трех датских собак, как и на всех остальных, хотя они и старались скрыть это.

В то время как десять больших собак прыгали и лаяли вокруг готового защищаться до последней крайности волка, в кустах послышался шорох. Через них прыгал белый, как снег, шарик, похожий на резиновый мячик, но оказавшийся на более близком расстоянии маленьким бультерьером. Снэп не мог бежать так быстро, как остальные собаки.

Он явился после всех и дышал настолько тяжело, что я боялся, как бы он не задохнулся.

Перебежав через открытое место, он направился к непрерывно движущемуся кольцу собак, окружавших волка, к которому ни одна из них не решалась приблизиться.

Колебался ли Снэп? Ни одной секунды. Пробравшись через свору лающих собак, он бросился прямо к волку с намерением вцепиться ему в горло.

Снэп не колебался ни секунды. Пробравшись через свору лающих собак, он бросился прямо к волку с намерением вцепиться ему в горло.

Волк разинул пасть и пустил в дело свои двадцать острых, как бритва, зубов.

Но маленький бультерьер, не признавая себя побежденным, снова бросился на него. Что было потом, я и сам хорошенько не знаю. Около волка быстро кружилась сплошная масса собак. На мгновение передо мною промелькнул мой маленький беленький Снэп, вцепившийся в морду волка. Все собаки принимали теперь участие в битве, и мы не могли помочь им. Да они и не нуждались в нашей помощи: у них был теперь не знающий страха предводитель.

Когда бой кончился, мы увидели лежащего на земле необыкновенно крупного мертвого волка и вцепившуюся ему в морду маленькую белую собачку.

Мы все время стояли кругом поля битвы, на расстоянии десятка шагов от него, готовые притти на помощь собакам. Но мы не нашли к этому случая до тех пор, пока наша помощь уже была не нужна.

Я позвал Снэпа. Он не двинулся с места. Я наклонился к нему.

— Все уже кончено, Снэп, — сказал. — Ты убил его!

Но Снэп лежал неподвижно, и тут только я заметил две глубокие раны у него на теле. Я старался поднять его.

— Пойдем, Снэп, все уже кончено!

Он тихонько застонал и наконец выпустил морду волка. Охотники опустились на колени около него.

— Я отдал бы двадцать быков, лишь бы он не был ранен, — сказал старый Пенруф, и голос его дрожал.

Я взял Снэпа на руки, звал и ласкал его. Он тихонько взвизгнул. Это было его прощание, так как он в то же время лизнул мне руку и замолк навсегда.

Тяжело мне было возвращаться домой. С нами была шкура громадного волка, но все мы были грустны и нисколько не похожи на победителей.

Мы похоронили маленького героя на вершине холма, позади дома.

— Да, это был храбрец, — пробормотал старик Пенруф, стоя около могилы Снэпа. — Настоящий храбрец! А без таких храбрецов не вырастишь скота…

АЛЯССКАЯ СОБАКА ВОЛК

Рассказ Джека Лондона

Когда Мэдж вышла из дому на прогулку, она увидела поджидавшего ее мужа, который стоял и рассматривал распустившуюся почку на миндальном дереве. Ее вопросительный взгляд скользнул по высокой траве и между деревьями сада.

— А где Волк? — спросила она.

— Он только что был здесь.

Вальт Ирвин перестал рассматривать цветок и окинул глазами окрестность.

— Он гнался за кроликом, когда я его видел.

— Волк, Волк, сюда! — воскликнула Мэдж, когда они перешли с открытой поляны на тропинку, которая извивалась между кустами и вела к большой дороге.

— А вот и Волк!

Со склона холма, покрытого густой порослью, послышался треск ветвей, и на самом краю почти отвесной скалы, возвышавшейся футов на сорок над ними, показалась голова и плечи Волка. Его передние ноги столкнули вниз камень, и он, навострив уши, пристальным взглядом следил за его падением, пока тот не ударился о землю. Тогда Волк перевел взгляд на людей, слегка открыв пасть, точно смеясь.

— Ах ты, Волчок, славный Волчок! — воскликнули оба — мужчина и женщина.

При звуке этих голосов уши его откинулись назад, точно голову его гладила невидимая рука.

Они смотрели на него до тех пор, пока он опять не скрылся в чащу кустов, и потом пошли своей дорогой. Через несколько минут, обогнув поворот дороги, где спуск был менее крут, он спустился к ним, как лавина, увлекая за собой камешки и комья земли. Он не особенно шумно выразил свою радость; мужчина и женщина едва успели погладить и приласкать его, как он уже пустился бежать по дорожке впереди них.

По сложению, пушистой шкуре и хвосту это был настоящий громадный волк, только цвет шерсти и пятна на ней выдавали его собачью породу. У волков никогда не бывает шерсть такого цвета. Она была совсем коричневая — разных оттенков, местами темная, местами рыжеватая. Спина и плечи были яркокоричневого цвета, который на боках и на брюхе переходил в желтый, казавшийся грязным оттого, что имел коричневый отлив. Белая полоса на шее, белые лапы и белые пятна над глазами тоже казались грязными благодаря легкому коричневому оттенку, и даже глаза его походили на пару золотисто-коричневых топазов.

И мужчина и женщина очень любили собаку, быть может, потому, что им с трудом удалось заслужить ее любовь. Это было не особенно легко, когда она впервые появилась неизвестно откуда возле их маленького домика в горах. Истощенная голодом и хромавшая, она в их присутствии загрызла зайца, почти под самыми окнами, а потом залезла в кусты ежевики возле родника и улеглась там спать. Когда Вальт Ирвин подошел взглянуть на незваную гостью, он в награду за свое сочувствие услышал только злобное рычание, а когда Мэдж, желая задобрить собаку, принесла ей большую миску молока с хлебом, она зарычала и на нее.

Это была очень необщительная собака; она не обращала внимания на их предупредительность, не давала им дотронуться до себя и угрожающе, вся ощетинившись, скалила на них зубы. И все-таки она не уходила, спала возле ручья и ела корм, который ей давали, после того как они клали его поодаль и уходили. Через несколько дней, как только она поправилась, она исчезла.

История, вероятно, этим и кончилась бы для Ирвина и его жены, если бы Ирвину в это время не пришлось поехать по делу в северную часть штата. Проезжая поблизости от границы между Калифорнией и Орегоном, он случайно выглянул из окна вагона и увидел свою угрюмую рыжую волкоподобную гостью, которая бежала по проезжей дороге, усталая, но неутомимая, покрытая пылью и грязью после путешествия в двести миль.

Ирвин был человек очень увлекающийся. На следующей станции он вышел из вагона, купил кусок мяса в мясной лавке и поймал беглянку на окраине города. Обратное путешествие было сделано в багажном вагоне, и таким образом Волк (как они прозвали собаку) вторично явился к ним, в их домик в горах. Его целую неделю держали на привязи, и оба — муж и жена — наперерыв ухаживали за ним. Но ухаживать приходилось очень осторожно: на все их ласковые слова он отвечал только злобным рычанием. Он никогда не лаял; за все время, что он жил у них, они ни разу не слышали его лая!

Расположить его к себе оказалось нелегкой задачей; но Ирвину нравились такие задачи. Он заказал медную пластинку, на которой было выбито следующее: «Просят возвратить Вальту Ирвину, Глен-Эллен, графство Сонома, Калифорния». Эту пластинку прикрепили к ошейнику, который надели Волку на шею. Затем его спустили с привязи, и он немедленно убежал. На следующий день получилась телеграмма из графства Меддосино. В двадцать часов Волк пробежал более ста миль к северу, и поймали его все еще на бегу.

Его прислали назад через транспортную контору; он был три дня на привязи, а на четвертый, когда его спустили, он опять исчез. На этот раз ему удалось добраться до Южного Орегона, прежде чем его поймали и отослали назад. Как только его спускали с привязи, он убегал, и всегда направлялся к северу. Что-то неудержимо влекло его на север, и однажды его прислали назад уже из Северного Орегона.

Другой раз мохнатому бродяге удалось пробежать половину Калифорнии, весь Орегон и часть Вашингтона, прежде чем его поймали и отослали назад. Замечательна была быстрота, с которой он бегал. Как только он успевал поправиться и отдохнуть и его спускали с привязи, он употреблял всю энергию на то, чтобы пробежать как можно большее расстояние. В первый день, как указывали впоследствии, он иногда пробегал сто пятьдесят миль, а потом пробегал средним числом по сто миль в день, пока не удавалось его поймать. Он всегда возвращался исхудалый, голодный, злой, и всегда убегал сильный, с свежими силами, направляясь всегда на север, точно повинуясь какому-то внушению, которого никто не понимал.

В конце концов, после целого года напрасных попыток бежать, он примирился с неизбежным и остался жить в домике, возле которого он впервые загрыз зайца и переночевал в кустах. Но даже после этого прошло много времени, прежде чем удалось погладить его. Это была крупная победа, потому что Ирвин с женой одни могли дотрагиваться до него. Волк был очень разборчив и брезглив, и ни один посетитель домика не мог расположить его к себе. При приближении постороннего человека раздавалось глухое ворчание; если же он осмеливался подойти поближе, губы Волка приподнимались, обнажая клыки, и он начинал рычать и огрызаться с таким свирепым видом, который устрашал самых храбрых людей.

У него, казалось, не было прошлого, и история его начиналась с того времени, когда он явился к Вальту и Мэдж. Он прибежал с юга, но они никогда ничего не слыхали о его прежнем хозяине, от которого он, очевидно, убежал. Их ближайшая соседка мистрис Джонсон, продававшая им молоко, решила, что это клондайкская собака. У нее был брат, который скитался где-то в Клондайке в поисках золота, и поэтому она считала себя авторитетом по этому вопросу.

Они не спорили с ней. Во-первых, кончики ушей Волка были, очевидно, когда-то отморожены и не могли окончательно зажить; во-вторых, он был очень похож на фотографические снимки алясских собак, которые они видели в газетах и журналах. Они часто высказывали догадки относительно его прошлого и старались представить себе на основании того, что они читали и слышали, какова была его жизнь на далеком севере. Они знали, что его все еще тянуло на север. Иногда по ночам, когда ветры дули с севера и в воздухе чувствовалось дыхание мороза, его охватывало страшное беспокойство, и он начинал заунывно и жалобно выть протяжным волчьим роем. Но он никогда не лаял, и ничто не могло заставить его сделать это.

Во время его приручения они вели нескончаемые споры о том, кому из них принадлежит Волк. Оба они заявляли на него свои права, и каждый из них громогласно заявлял о своем новом доказательстве привязанности с его стороны. Сначала победа была на стороне мужчины, главным образом потому, что он был мужчина. Было вполне очевидно, что Волк не привык к женщинам и не понимал их. Он никак не мог вполне примириться с одеждой Мэдж. Одно только шуршание ее юбок заставляло его подозрительно настораживаться, а в ветреный день она и вовсе не могла подойти к нему.

Но зато кормила его Мэдж; Мэдж распоряжалась в кухне, и лишь с разрешения Мэдж, одной только Медж, его допускали в ее пределы. Благодаря всему этому она надеялась преодолеть все затруднения. Тогда Вальт стал прилагать особенные старания, чтобы добиться любви Волка: он приучил его лежать у своих ног, когда он писал поэмы, и, разговаривая и лаская Волка, терял много времени, предназначавшегося для работы.

В конце концов победа осталась за Вальтом, и вероятно только потому, что он был мужчина.

— Мне хотелось прочесть тебе мою новую поэму именно в таком уголке, — сказал Вальт, указывая движением руки на сухой пень, где можно было сесть.

Из чащи папоротников выбегал узкий ручеек, струясь вниз по мшистым камням, и пересекал тропинку почти возле их ног. В долине раздавалось звучное пение жаворонков, и всюду вокруг, то сверкая на солнце, то прячась в тени, — порхали большие желтые бабочки.

Снизу вдруг послышался какой-то странный звук, прервавший Вальта, который тихо и медленно читал свою рукопись. Это был треск сучьев под тяжелыми шагами, изредка прерываемый звуком падавшего камня. Когда Вальт кончил чтение и взглянул на жену, точно ожидая ее одобрения, на повороте тропинки показался мужчина. Весь в поту, с непокрытой головой, он в одной руке держал платок, которым обтирал лицо, а в другой — новую шляпу и смятый накрахмаленный воротник, который он только что снял с шеи. Он был очень хорошо сложен и мускулист и, очевидно, чувствовал себя не совсем удобно в новой черной паре.

— Жарко, не правда ли? — окликнул его Вальт, который всегда проповедывал деревенскую простоту жизни и никогда не упускал случая доказать это на деле.

Человек остановился и кивнул головой.

— Да, я не особенно привык к такой жаре, — сказал он, точно извиняясь, — я больше к холоду привык, ниже нуля.

— Ну, этого здесь не найдете, — со смехом сказал Вальт.

— Конечно, не найду, — ответил незнакомец, — и искать не буду. А вот сестру мою мне хотелось бы найти. Вы, может быть, знаете, где она живет? Ее имя Джонсон, мистрис Вильям Джонсон.

— А вы, вероятно, ее брат из Клондайка, о котором мы столько слышали? — воскликнула Мэдж, глаза которой вдруг заблестели оживлением.

— Да, я ее брат, — скромно ответил он. — Меня зовут Миллер, Скифф Миллер. Мне хотелось удивить ее, поэтому я и не предупредил о приезде.

— Вы попали как раз куда следует, — Мэдж поднялась, чтобы указать ему дорогу. — Видите вон то высохшее дерево? Идите по тропинке, которая ведет оттуда вправо, — это ближайший путь, и вы придете прямо к ее дому.

— Благодарю вас, сударыня, — сказал он.

— Нам очень хотелось бы послушать ваши рассказы о Клондайке, — сказала Мэдж, — Нельзя ли нам зайти как-нибудь к вашей сестре? Или вот что: вы навестите нас и пообедайте у нас.

— Да, сударыня, благодарю вас, — пробормотал он рассеянно, и потом, точно очнувшись, добавил — я не долго останусь здесь, надо опять отправляться на север. Сегодня ночью я еду обратно, у меня контракт с правительством, чтобы доставлять почту….

В это время, когда Вальт только-что собирался вмешаться в разговор, Волк, бегавший где-то в чаще кустарника, рысью, как настоящий волк, подбежал к ним.

Рассеянность Миллера сразу исчезла. Он, казалось, никого не видел и глядел только на собаку; на лице его было выражение неописуемого изумления.

— Черт возьми… — произнес он медленно и серьезно.

Он уселся на пень, как бы обдумывая что-то, в то время как Мэдж все еще стояла. При звуке его голоса уши Волка откинулись назад, и он полуоткрыл пасть, точно смеясь. Он медленно подошел к незнакомцу и сначала понюхал его руки, потом лизнул их.

Миллер погладил голову собаки и опять медленно и серьезно повторил:

— Черт возьми…

— Извините меня, сударыня, — заговорил он через секунду, — я просто немного удивлен, вот и все.

— И мы тоже удивлены, — весело сказала Мэдж, — мы никогда не видели, чтобы Волк так обходился с незнакомым человеком.

— Как вы его зовете? Волк? — спросил Миллер.

Мэдж кивнула головой.

— Никак не могу понять, почему он так ласков с вами, разве только потому, что вы из Клондайка. Волк ведь тоже оттуда…

— Да, сударыня, — рассеянно сказал Миллер.

Подняв одну из передних лап Волка, он стал внимательно осматривать ее, нажимая мягкую подошву большим пальцем.

— Мягкие стали, — заметил он, — видно, давно не ходил в упряжи.

— А ведь это удивительно, — заговорил вдруг Вальт, — что он позволяет вам проделывать такие штуки.

Скифф Миллер вдруг поднялся.

— Давно у вас эта собака? — спросил он резким, деловым тоном.

В эту минуту собака, которая ласкалась к незнакомцу и терлась о его ноги, вдруг раскрыла пасть и залаяла. Это был отрывистый звук, короткий и радостный, но это был лай.

— Это для меня ново, — заметил Миллер.

Вальт и Мэдж изумленно переглянулись. Чудо наконец случилось: Волк залаял.

— Он никогда прежде не лаял, — сказала Мэдж.

— Да, он залаял в первый раз, — подтвердил Миллер, — я его лая никогда не слышал.

Мэдж улыбнулась. Человек этот, очевидно, шутил.

— Конечно, — сказала она, — ведь вы его увидели впервые всего пять минут тому назад.

Миллер пристально взглянул на нее, точно ища на ее лицо выражения того лукавства, которое ему чудилось в ее словах.