Помоги проекту - поделись книгой:
Он и двое других тащили впереди за веревку, когда случилась катастрофа. Он не знал, что произошло; но он и сейчас снова чувствовал то страшное напряжение веревки, которую он тогда тащил, затем то отвратительное чувство, когда он вдруг начал скользить вниз, прямо к бурлящей воде, тщетно ища ногами какой-нибудь опоры на вязком глинистом берегу.
Затем он вдруг услыхал громкое восклицание, а потом визг, высокий, пронзительный, словно женский, он мог только надеяться, что не он издал этот звук, хотя наверное он и сам не знал этого.
Следующее, что он затем припомнил, было то, как он, шатаясь, поднялся с колен у самой вершины скалы, на полдороге к высокому берегу, к которому он старался выплыть. В его руке был нож, которым он перерезал веревку, чтобы освободиться от нее. Он искал глазами кругом себя лодку, но лодки не было; только одна кипящая вода лизала окружающие скалы.
Тогда он сел на скалу и заплакал, — таким страшно одиноким он себя чувствовал, — и плакал до тех пор, пока вид слез, капавших из его глаз на руки, не привел его в себя; мрачно подумал, что, пожалуй, лучше было бы утонуть, чем блуждать теперь голодному и безоружному в этой пустыне.
Он устремился вниз, к воде, с полубессознательным намерением броситься туда, как вдруг желание жить вспыхнуло в нем с новой силой, и повернувшись спиной к реке, он вскарабкался на крутой берег и быстро направился в лес.
Когда наступила ночь, он разжег костер, так как в шапке у него сохранились спички, и заснул возле костра, не замечая голода. Весь следующий день он продолжал итти, а ночью опять зажег костер, но на этот раз, сидя у костра, он жевал зеленые побеги сосны, чтобы заглушить муки голода, которые теперь донимали его; впрочем, ему не так хотелось сейчас есть, как пить. Сообразив это, он пришел в бешенство на самого себя: зачем он был так глуп, что убежал от реки. Он решил на следующий день, предпринять такое же утомительное путешествие обратно, а пока крепко заснул, так как был сильно истощен ходьбой.
Проснувшись, он увидал над собой морщинистое коричневое лицо старого индейца, который без улыбки смотрел на него. «Ну, как?» — спросил индеец. Белый в ответ только заплакал, чувствуя какую-то болезненную благодарность. Два другие индейца также подошли к нему и с любопытством уставились на него.
Поднявшись с земли, шатаясь, белый с индейцами дошел до того места, где находились их типи (конусообразные шалаши, крытые березовой корой). Там они накормили и напоили его и, усадив в одном из пустых типи, оставили наедине с невеселыми мыслями.
А мысли его опять и опять неслись к той несчастной катастрофе на реке. Как это случилось? Кто был в этом виноват? Ведь он был впереди всех, когда они тащили бечевой лодку; может быть он шел слишком близко к берегу; может быть, злополучные товарищи в лодке кричали ему предостережения, которых он не слыхал? Может быть…
Вдруг течение его мысли было прервано чьим-то стоном, доносившимся с другой стороны палатки. Из-под полы палатки высунулась длинная серовато-бурая морда собаки, вокруг которой был туго затянут ремень, так туго, что он почти врезался в мясо, которое вспухло по обе стороны ремня.
Индейцы часто очень жестоко обращаются со своими собаками и таким образом отучают их от воровства.
Полы палатки приподнялись несколько больше, и из-под них появилась измученная собака — помесь волка с шотландской овчаркой и эскимосской собакой. Эта собака была так измучена, что раболепно подползла к ногам человека. Положив свою распухшую морду к нему на колени, она смотрела ему в лицо своими карими глазами, отуманенными болью.
Брови белого болезненно сморщились; он достал нож и осторожно перерезал затянутый ремень.
— Хотел бы я надеть эту штуку на одного из твоих хозяев, когда они сами что-нибудь украдут, — гневно пробормотал он. — Они не стоят того, чтобы держать собак. Ну, ты свободна, старина, можешь итти.
Индейцы по опыту знают, что не стоит оказывать благодеяний бродячим белым. На следующий же день, снабдив белого пищей и одеялом, которые они променяли на его большой нож, индейцы объяснили ему, что если он будет держатся все время определенного направления, то скоро дойдет до одинокого лагеря.
И белый снова отправился в путь, но теперь уже в несколько лучшем положении: у него были и пища и одеяло. Через два дня пути он действительно наткнулся на лагерь полукровного француза-траппера, который принял его довольно недружелюбно.
Здесь он пробыл целую неделю; за эту неделю с удивительной неожиданностью наступила зима.
Три дня шел снег, мягкий, рыхлый снег, который гнал северный ветер. Траппер, в котором преобладал индеец над французом, с каждым днем становился все мрачнее и мрачнее; наконец в конце недели он дал белому человеку пару лыж и небольшой запас пищи, объявив; ему, что если он не хочет оставаться здесь и быть занесенным снегом на всю зиму, то этого запаса пищи ему хватит, чтобы добраться до поселка на Красной реке, который находился дальше к западу; однако, как далеко на запад находится этот поселок, траппер не сказал.
И вот белый снова отправился в путь. Желание жить, которое так мало поощрялось со стороны его ближних, все росло в нем. Он шел все вперед и вперед, с лыжами на ногах, мешком, набитым пищей, и одеялом за спиной.
Он не мог бы даже сказать, сколько дней прошло с тех пор, как он покинул лагерь траппера. Ел он лишь столько, сколько нужно, чтобы поддержать жизнь, потому что не знал, когда дойдет до поселка. Однако он чувствовал, что должен торопиться, торопиться во что бы то ни, стало, хотя ноги его подгибались в коленях, а мозг устал от раздумывания над тем, почему мешок на его спине становился все тяжелее и тяжелее, хотя запас пищи в нем с каждым днем уменьшался.
Когда стемнело, человек остановился и зажег костер. Мороз все крепчал.
— Я думаю, что замерзну сегодня ночью, — устало бормотал он, лежа под одеялом.
Он проснулся от странного ощущения, как будто что-то теплое и влажное лижет его лицо и голову. Подняв ослабевшую руку, чтобы оттолкнуть это надоевшее ему что-то, он задел рукою лохматую грубую шерсть. Тогда он приподнялся, завернувшись в одеяло, и оглянулся кругом. Около него лежала, раболепно прижавшись к нему, дрожа от радости и умоляюще взвизгивая, собака индейцев, та самая собака, с морды которой он срезал туго затянутый ремень. Очевидно, она прибежала по следам единственного приласкавшего ее человека. Но как удалось ей это сделать — было удивительно, так как одна из ее передних лап была привязана ремнем к шее, обычный способ, который применяют индейцы, чтобы их собаки не убегали. Бедное животное на трех ногах совершило это длинное путешествие; к тому же большую часть пути ей пришлось бежать по свежевыпавшему, рыхлому снегу, в который она все время должна была проваливаться.
Человек, охваченный жалостью, отвязал собаке лапу, которая сильно распухла, и начал осторожно растирать ее своим одеялом.
— Ты не забыла меня, — сказал человек, — ты пришла, чтобы попытаться заплатить свой долг. Не правда ли? Я уверен, что ты сделала бы это скорее, чем кто-нибудь из людей… Где ты была, когда шел снег, и чем ты питалась все это время? Я думаю, что ничем, — добавил он, смотря на ее выступавшие ребра.
Затем человек разделил с собакой свой завтрак, и без того довольно скудный, и, вскинув на плечи мешок, собрался опять бежать на запад. Но собака пошла по направлению к северо-западу, все время оборачиваясь через плечо на человека. Когда же он пошел за ней, она начала бегать вокруг него с коротким лаем и визгом, как делают это овчарки, стараясь загнать одну из упрямых овец.
Человек понял ее волнение. Увидав, что на нее обратили внимание, собака бросилась вперед и замелькала между деревьями. Пробежав шагов сто, она остановилась и не возвращалась назад, подняв больную лапу и поджидая, когда человек пойдет за ней.
— Я думаю, ты умнее меня, — сказал человек, направляясь за ней.
К вечеру следующего дня собака с торжеством привела его к поселку. Вот за эту услугу собака и получила свое прозвище. Дело в том что, рассказывая эту историю приютившему его жителю поселка, человек не мог нахвалиться собакой.
Собеседник согласился с ним.
— Да, она действительно была для вас добрым другом[5], — сказал он.
— Что такое Бонами? — спросил человек.
— Это значит: верный и добрый товарищ, — объяснил его собеседник.
— Да, она такая и есть, — с жаром сказал человек.
Так за собакой и осталось имя Бонами.
Человек и собака были ласково приняты обитателями поселка. Вновь прибывший, мрачный по своей натуре и благодаря происшедшим с ним печальным обстоятельствам, все время старался хоть чем-нибудь выразить свою благодарность: он чинил крыши бревенчатых построек и делал различные другие работы, которые оказывались у него под рукой. Однако его мирная жизнь была скоро нарушена.
Недели через три после того, как Бонами и его хозяин поселились в поселке, сюда же пришла небольшая группа индейцев со своими собаками и санями, нагруженными мехами, для обмена их на табак и чай. Собака, запряженная в сани впереди других, причинила индейцам дорогой очень много хлопот. Она оказалась непослушным, упрямым животным; это была чистокровная эскимосская собака. Ее длинная шерсть торчала вертикально.
Она привыкла, что раньше ее всегда ставили второй в упряжку. Поэтому все несчастья, которые могли произойти дорогой с санями и запряженными в них собаками, случились у них на пути к поселку. Прежде всего они сбились с дороги, затем две собаки подрались во время кормежки и, прежде чем их успели разнять, сильно покусали друг друга; сани все время проваливались в сугробы, так что даже обычное терпение индейцев наконец истощилось. Подходя к поселку, они говорили о пропавшей собаке, которая раньше была у них головной.
Та собака всегда отлично работала; она была такая сильная, послушная и чуткая; она не дралась с другими собаками, хотя всегда умела держать их в порядке. В самом начале зимы она вдруг исчезла. Они думают, что ее сманили волки, как это иногда бывает с одинокими собаками.
Вдруг их собака бросились вперед, и там, впереди, индейцы увидали ту самую собаку, о которой они говорили. Она бежала к ним навстречу. Это был Бонами. Он подбежал к передней собаке, дружелюбно обнюхал ее, повернувшись, встал впереди упряжки и бросился вперед, ведя за собой всех остальных собак, как будто он был впряжен в сани вместе с ними. Изумленные и восхищенные индейцы издали громкий гортанный звук и кинулись бежать за санями. Вдруг так же неожиданно собака снова покинула свое место, которое она с гордость заняла, и бросилась через снег к стоявшему в отдалении человеку. Чувство привязанности к нему победило в ней все другие чувства.
В ту же ночь белый человек, встревоженный и расстроенный, пришел к своему хозяину, с ним пришел и Бонами, привязанный на веревку.
— Мы должны уйти отсюда, Бонами и я, — сказал человек.
— Почему же? — спросил удивленный поселенец.
— Видите ли, те индейцы… — начал человек, — Бонами, кажется, был раньше у них головной собакой в упряжке, прежде чем пришел ко мне. Теперь они хотят получить его обратно. Они говорят, что я украл их собаку, и что если я не отдам им ее обратно, они украдут ее у меня. Вы знаете, как они обращаются с собаками, — продолжал он. — Я не хочу рисковать ею. Мы должны уйти отсюда.
Поселенец попытался отговорить его, но человек стоял на своем.
— Видите ли, — сказал он, — с ними другие собаки, и я боюсь, что, может быть… Бонами сам захочет уйти с ними от меня.
При этих словах его лицо так изменилось, что поселенец перестал; его отговаривать. Он дал ему упряжь для одной собаки и сани. Когда Бонами запрягли, он влез в постромки бодро, весело один потащил сани вперед.
— Я вернусь обратно и заплачу вам когда-нибудь за все, поверьте мне, — сказал человек, пожимая руку поселенца.
— Я верю, что вы это сделаете, друг мой, — отвечал тот.
И человек с собакой исчезли в ночном сумраке среди далекой снежной равнины.
Стояло уже лето, когда оба они вернулись в поселок. Человек нес в руках драгоценный маленький мешочек, в котором лежали небольшие кусочки и крупинки светложелтого металла. Он рассказал приютившему его раньше поселенцу, как встретил партию золотоискателей и присоединился к ней.
— О, Бонами принес мне счастье, я верю этому, — кончил он свой рассказ, лаская серовато-бурую голову собаки.
На другой день, когда человек с собакой направились к реке, где спускающиеся по реке товарищи должны были захватить их с собой, поселенец нашел у себя в комнате значительную часть золота из мешочка ушедшего.
Так человек заплатил за себя.
Бонами и его хозяин спустились к утесу, находившемуся в двадцати милях вниз по реке от поселка. Здесь они сделали привал в ожидании лодки, которая приехала на другой день. Бонами в своей жизни никогда еще не ездил на лодке; он тревожно смотрел на нее. Когда на следующий день они снялись с лагеря и сложили все имущество в лодку, огорчение Бонами не знало пределов.
— Иди, Бонами, — сказал хозяин, входя в лодку. — Не бойся, — тебе не сделают ничего плохого. Иди же сюда!
Собака неохотно послушалась; но когда лодка оттолкнулась от берега, и собака увидела, что полоска воды, отделявшая ее от земли, становилась все шире, испытание оказалось чересчур сильным для ее собачьих нервов. Взглянув на хозяина, как будто призывая его в свидетели, она прыгнула обратно на берег, а лодка, подхваченная быстрым течением, понеслась вниз по реке.
Бонами, пока мог, бежал вдоль берега, но вскоре дорогу ему преградила стена обвалившегося утеса, и он, остановившись, с жалобным визгом глядел вслед уносившейся прочь лодке.
Хозяин Бонами пришел почти в бешенство. Он просил вернуться обратно, отлично понимая, что это сделать невозможно. Быстрое течение стрелой несло их вниз.
Он просил высадить его на берег, но вдоль берега не было ни одного места, где бы можно было причалить, не разбившись об утес. И он с отчаянием ехал все вперед, вплоть до следующего вечера, когда им удалось наконец найти удобное место для причала. Поставив лодку на якорь, товарищи согласились подождать его, пока он пойдет на поиски своего Бонами.
Они ждали его три дня. К вечеру третьего дня он вернулся назад усталый, с растрепанными волосами и с разбитым сердцем — без собаки.
Товарищи старались утешить и развеселить его. «Ну, что такое собака», — говорили они, хотя сами отлично знали, чем была для всех них эта собака. Когда их маленькая партия прибыла наконец в порт Макинтош, это была очень мрачная компания.
Высадившись на берег, они встретили какого-то человека, который, растягивая слова, спросил их:
— Имел ли кто-нибудь из вас собаку?
— Собаку! — задыхаясь, воскликнули они, а хозяин Бонами побледнел.
— Я вижу, что да, — отвечал незнакомец. — Пойдемте со мной, я вам покажу ее. Она прибежала сюда с неделю назад, очень истощенная. Я думаю, она сделала не малый путь. С тех пор она все ждет кого-то. Она не ест; я думаю, что она скоро погибнет. Я очень беспокоился, приедете ли вы, потому что ясно видел, что она умрет, если не поест чего-нибудь.
Незнакомец повел их к своей хижине; здесь в углу на кучке рогож лежал Бонами, худой, грязный, с больными ногами, а перед ним стояла нетронутая чашка с едой. Он лежал, повернувшись мордой к стене, повидимому, собираясь действительно умирать. Откуда он набрал сил, чтобы броситься в объятия хозяина, казалось просто непостижимым.
Когда их взаимная радость несколько стихла, Бонами начал есть.
На северо-западе Канады, в одном из поселков, даже теперь еще можно встретить поседевшего, несколько мрачного человека, который о гордостью рассказывает всем, что в течение семи лет он ни днем ни ночью не расставался со своей удивительно умной собакой, у которой было такое странное имя — Бонами.
ЦЕРА
Ее имя было Церера, сокращенное — Цера. Это была громадная собака, помесь дога с волкодавом. Она служила у странствующих корзинщиков с того самого времени, как они взялись за свое ремесло, и на ее глазах родились все их четверо детей, из которых старшему было семь лет.
Цера казалась необходимым членом семьи, и на самом деле хозяева смотрели на нее, как на своего рода бедную родственницу, — обязанную всегда быть готовой к услугам всех.
Все соответствовало этому ее семейному положению: ее любили, ее и били, ее и обижали, с ней и советовались…
— Не повернуть ли нам направо, как думаешь, Цера? — серьезно спрашивали ее на перекрестке дорог.
И Цера, запряженная в легкую, обтянутую сверху холстом повозку, одобрительным визгом или недовольным рычанием выражала свое мнение. Семья беспрекословно подчинялась таинственным разлитым в воздухе указаниям, которые чутье Церы улавливало удивительно точно и верно.
Этот порядок имел свои удобства для хозяев. Если их плетушки и жардиньерки туго продавались на выбранном пути, они знали, по крайней мере, что во всем виновато «глупое животное».
Страшный и верный сторож, она, с ее силой и храбростью, могла при случае победоносно расправиться с целой компанией двуногих обидчиков.
Ее любимейшей обязанностью было наблюдение за детьми, уход за ними, их охрана. Здесь она была не только матерью, но постоянной игрушкой и козлищем отпущения. Да и как играть, в самом деле, с живым существом, не мучая его!
Раз в год, из коммерческих соображений, ей разрешалось приносить щенят. После продажи маленьких она плакала бесшумно и уединенно; и долго, в продолжение недель, играя, работая и страдая с той же преданностью, как и раньше, она сохраняла в глазах выражение трогательной, безутешной грусти.
Весна в этом году оказалась неудачливой для корзинщиков.
Проливные дожди портили дороги, холода мешали работать. В довершение всех бед, повозка, которая давно еле скрипела, решительно отказывалась служить.
И вот однажды в лесу, вдали от жилья, случилось несчастье: рассыпалось колесо и сломалась ось. Торговля шла в последнее время плохо, в кармане семьи было всего несколько грошей. Дети, отправленные для сбора подаяния, вернулись ни с чем; голые поля не представляли никакой поживы для желудка, а щенки Церы сосали еще мать и были малы для продажи.
Можно было, конечно, поголодать некоторое время, — это было не в диковину, — но необходимы были деньги для уплаты за работу кузнецу и колеснику.
В эту минуту на дороге показался высокий, тощий, охотник, на длинных ногах, обтянутых в лосиные штаны. Маленькая шапочка, костюм цвета ржавчины, небольшая рыжая козлиная бородка и глаза, полные задора и насмешки, придавали ему вид сатаны, соскочившего с театральных подмостков.
Цера с резвившимися вокруг нее щенятами лежала под деревом привязанная толстой цепью. При приближении охотника, который шел мимо, насвистывая песенку и не замечая собаки, она зарычала.
Вздрогнув от неожиданности, охотник отскочил и, остановившись в стороне, несколько секунд любовался могучим зверем с его потомством. Вдруг выражение какой-то сладострастной жестокости блеснуло в его глазах, и, громко расхохотавшись от пришедшей ему в голову идеи, он крикнул корзинщику: — Эй, братец, почем за щенка? Десять франков штука, идет? Слушайте, я хочу проделать один любопытнейший опыт, который мне пришлось как-то видеть за границей на одной ярмарке: перестрелять этих маленьких каналий на глазах у собаки. Стойте, да у вас здесь кстати и все необходимые приспособления: мы посадим щенят в эту клетку для цыплят и поставим ее на таком расстоянии от матери, чтобы, прыгая, она чуть-чуть не доставала ее мордой… Что? Вы не согласны? Ну, куда ни шло. Ради такого зрелища не грех отдать все, что у меня есть в кошельке… Вот. По двадцать франков за штуку. Четыре луидора держите.
И, высыпав из кошелька на ладонь четыре золотых, он побрякивал ими перед глазами корзинщика. Но вся семья дружно восстала против дикой забавы. В этот момент все глубоко чувствовали свою привязанность к Цере, которая, беспокойно взвизгивала, угадывая по выражению лиц, что готовится что-то ужасное.
Но охотник оказался упрямым самодуром; отчаяние семьи только увеличивало его удовольствие; он уговаривал, настаивал, и в конце концов соблазн этой суммы, которая выручала семью из ее безвыходного положения, победил сопротивление корзинщика. Он решил как-то вдруг и взял золото с каким-то зловещим смехом…
Привязь Церы была тщательно проверена, и щенята посажены в клетку для цыплят. Собака угрожающе рвалась на цепи, и это позволило точно определить место клетки: концом носа мать почти касалась тюрьмы своих детей.
Жена корзинщика забилась в повозку и заткнула уши, чтобы ничего не видеть и не слышать…
Охотник зарядил ружье…
— Стойте, стойте! — крикнул ему корзинщик.
Он подошел к группе детей, стоявших в нескольких шагах, втолкнул, не говоря ни слова, младших в повозку к матери, а старшего скрутил веревкой по рукам и ногам. Предосторожность небесполезная, потому что глаза мальчика сверкали, как уголья, а в каждом кулачонке было зажато по два острых камня, которые в руках этого ловкого маленького дикаря представляли серьезную опасность.
Ужасная казнь длилась долго. Охотник бил издалека и то промахивался, то ранил щенят, которые, барахтаясь, призывали визгом на помощь мать. Все смутно надеялись, что, израсходовав патроны, он вынужден будет оставить в живых хоть одного; но как раз последним зарядом он уложил последнего щенка.
Поделиться книгой: