Ветроум. Странное, страшное, смешное в повседневной жизни русской провинции XVIII – начала XX века

Залетевший в уездный городок столичный пижон… А ещё – городничий, почтмейстер, вскрытые чужие письма… Ну, да – «Ревизор»! Впрочем, у Гоголя была также комедия «Игроки». А вот намёки городничего, что поднадзорный мог кропать свои сумасбродные послания к высокопоставленным особам, только будучи не в своем уме, – это даже не гоголевщина, а чаадаевщина какая-то.

Документы из вятского архива рисуют выразительные картинки уездной жизни: скучноватый быт, пришибленность местных жителей, трудности с получением квалифицированной медицинской помощи. На таковом блёклом фоне выходки драчливого коллежского асессора (а чин это был немалый, приравненный к майорскому!) прямо-таки сверкали.

Считается, что Павел I, начиная своё правление, стал отпускать из тюрем и ссылок тех, кто был наказан Екатериной II, но на картёжных «академиков» и прочих мошенников его милости не распространялись. Однако хворому и смирному Роштейну вернуться позволили, а буйный Иевлев так всё и оставался в вятской ссылке.

Спустя четыре десятилетия, в правление внука Екатерины Николая I вышла апологетическая книжка разных историй об императрице. Оказывается, её отношение к заядлым игрокам и шулерам было человеколюбивым и справедливейшим:

Павел Федотов. Игроки. 1 852

Виктор Васнецов. Преферанс. 1 879

«Екатерина из сострадания к тем нещастным людям, которые, вдавшись в разные азартные игры, лишали и себя, и все семейство свое, может быть, последнего куска хлеба, издала строгие Указы, запрещающие азартные игры. Она говорила: эти люди никогда не могут быть полезными членами общества; потому что привыкли к праздной и роскошной жизни. Они хотят всю жизнь свою провести в этой пагубной игре, и таким образом лишая себя всего своего имения и ни сколько об этом не заботясь, делают нещастными и других, которых они обманывают и вовлекают в игру!

И однакож милосердие Екатерины и здесь смягчало участь преступников. Вместо наказания, которое они заслуживали, Она приказывала по нескольку времени держать их в тюрьме, под крепким караулом, лишая таким образом их возможности предаваться пагубной страсти к игре. Они любили праздную жизнь, говорила Она при сем случае.

Но самое высокое милосердие вместе с истинной любовью к Своим подданным видно из Ея приказа, который Она писала к Главнокомандовавшему в Москве, узнавши, что там завелись карточные игроки. Иностранцев, писала Она, высылайте за границу, а своих унимайте; а если нужно будет, то пришлите ко Мне имянной список их: Я велю публиковать об них в газетах, чтобы всякой мог их остерегаться, зная ремесло их» (курсив составителя. –  В.К.)[139].

Велела, мол, «унимать». А если и приказывала отправить в тюрьму, то лишь на «несколько времени». О конфискациях имущества и ссылке самих игроков в отдалённые уездные города вспоминать было как-то неловко.

Глава 5

Предание о сожжённых разбойниках

Пещеры разбойника Гурьки. Необыкновенные явления в народной жизни? «Все четверо згорели». Колдун, казак, чеботарь, кузнец? Фольклоризация

В 1862 году в газете «Вятские губернские ведомости» появилась заметка, в которой описывались пещеры, расположенные на юго-востоке губернии – в Сарапульском уезде, на берегу Камы, при впадении в неё реки Белой. Там пересказывалось предание о разбойнике Гурьке, шайка которого, по словам местных жителей, квартировала в этих пещерах.

Пещеры разбойника Гурьки

Спустя полвека, в 1920-х годах, возле пещер всё ещё показывали «дозорную площадку» (с которой на десятки вёрст видны обе реки), где разбойники, дескать, караулили проплывавшие суда[140].

Заметка в «Ведомостях» подписана инициалами «В. К.». Елабужский краевед А. Г. Куклин предположил, что автором мог быть Василий Филиппович Кудрявцев (1843–1910)[141]. Похоже, что так. Кудрявцев родом был из соседнего с Сарапульским Елабужского уезда, интересовался родными краями.

В 1860–1863 годах он жил в губернском городе, где и выходили «Вятские губернские ведомости», учился в духовной семинарии. В 1861, 1863, 1864 годах в той же газете он опубликовал три другие статьи об обычаях своих родных мест. Редактором газеты служил хорошо знакомый Кудрявцеву преподаватель семинарии, знаток вятской старины А. С. Верещагин (1835–1908). Под конец жизни Кудрявцев издал обобщающую работу «Старина, памятники, легенды и предания Прикамского края» (в 4-х выпусках)[142]. Всё сходится.

В той заметке Кудрявцев писал:

«Без сомнения, многие из путешествовавших по реке Каме замечали в горах, находящихся против устья реки Белой, большие четырёхугольные, на подобие печей, отверстия, а некоторые, может быть, в то же время слышали, что это пещеры, вырытые разбойниками, которые в них и жили.

Любопытство побудило меня побывать в этих пещерах и осмотреть их, вместе с тем мне случилось слышать рассказ о разбойниках…

В трёх верстах от села Чегандинского (Сарапульского уезда), вниз по течению Камы тянется цепь гор, обросших сверху кустарником и замечательных своим слоистым грунтом земли. В этих горах находятся две пещеры, а другие две теперь уже завалены землёю; все они соединяются в глубине корридора главной пещеры. В этих пещерах много проходов, которые расположены уступами, и ведут в небольшие комнатки».

В широкой «комнате» были видны остатки кострища.

Пристани на Каме возле Елабуги

Старинная открытка

Село Гольяны Сарапульского уезда Вятской губернии (ныне – на территории Удмуртии), пристань на Каме

Старинная открытка

Прикамское село Каракулино

Кудрявцев продолжал: «Несколько далее, по рассказам, есть яма, сажен тридцать в глубину; прежде крестьяне спускались в неё на верёвке; по словам их, дно этой ямы выстлано досками; там они находили на полке несколько древних икон, и это дало повод заключить, что там когда-нибудь жили удалившиеся от мира отшельники. Внизу этой ямы, по рассказам же, была комната, но крестьяне почему-то боялись войти в неё; в настоящее же время она завалена обсыпавшеюся землёю. По народному преданию, в этой боковой комнатке положены клады разбойнические. Проходы имеют, как сказывают, в протяжении версту и оканчиваются где-то на горе.

Выделанные комнаты и разбросанные по земле угли и служат для простолюдинов фактом, что в этих пещерах, более полутораста лет тому назад, жил разбойник Гурька с своими товарищами. Этот разбойник, по мнению стариков, был колдун, знался с чертовщиной, одним только голосом своим он мог остановить судно на всём его ходу: судно трещало, кружилось и не могло двинуться вперед; разбойники в лодке подплывали к нему, осаждали, и если не было со стороны осаждённых послов с подарками к атаману, то цеплялись за судно с криком: “сарынь на кичьку”, выгружали всё, что более им нравилось, и затем уже отпускали судно плыть своим путём-дорогою. Только-де один был у атамана соперник – это священник Сурской, только его одного, по сознанию самого Гурьки, не мог он остановить, и один он мог уничтожать его колдовство. Что за личность этот священник, как и с какими познаниями и средствами вступал он в такое противоборство с знаменитым атаманом – предание не объясняет. <…>

Но как из осмотра пещер не мог я вывести положительного заключения, были ли они, как говорят одни, скитом отшельников, или действительно служили, как уверяют другие, притоном разбойников, или же, как мне представилось, это были разработывавшиеся когда-то рудники, то мне хотелось узнать, какими глазами смотрит на эти пещеры простой народ. По пути в село Колесниково, куда я шёл, мне попался крестьянин, он рассказал мне всё, что слышал от старика, видевшего разбойников. По словам его, удальцы беспрепятственно расхаживали в селениях по одному человеку, поселяне не обижали их, боясь мщения атамана. Самого атамана Гурьку мой спутник описал ражим высоким детиной со страшными усищами и бородой. Собираясь попировать в селе Колесникове, атаман заранее извещал об этом крестьян, которые приготовлялись ко встрече. В условленный час разбойники приезжали по реке Каме в лодке. Мужички встречали их хлебом и солью, величали атамана батюшкой, милостивцем, а товарищей его – молодцами, удальцами, угощали их вином и мёдом. Всех разбойников было до пятнадцати человек. Обратно из села они отправлялись уже пьяные, с песнями.

Об уничтожении этой шайки спутник мой рассказал, что гостеприимные мужички сожгли разбойников. (Другие впрочем говорят, что Гурька уехал в Астрахань.) В селе Колесникове жил мельник, хитрый мужик; он пригласил однажды разбойников к себе в гости на мельницу и подговорил мужичков, запер пьяную шайку в доме и зажёг его; напрасно разбойники умоляли народ, обещаясь ему быть честными мужичками, платить подать и проч. – горевшие стропила вскоре обрушились, и разбойники сгорели под ними.

Предания о разбоях, как необыкновенных явлениях в мирной сельской и деревенской жизни, живо сохраняются в памяти народа и долго переходят из рода в род, занимая любознательные умы простолюдинов. Спутник мой рассказывал мне о разбойниках так подробно, как будто это было только пять лет тому назад, между тем как, по его же рассказам, с той поры прошло уже более полутораста лет»[143].

Необыкновенные явления в народной жизни?

Молодой историк-краевед ошибался, заявляя в последнем абзаце, будто на фоне «мирной сельской и деревенской жизни» разбои воспринимались «необыкновенными явлениями». Наоборот, чуть ли не до середины XIX века разбойничество на Руси бывало явлением заурядным. В старину разбойники действовали по рекам и разве только зимою подкарауливали купцов на больших дорогах. Местность по Каме от Елабуги до Сарапула славилась разбойниками. Там у села Чеганда (Чегандинского) в Каму впадает река Белая, а несколько ниже по течению в Каму вливается и река Вятка. Три большие реки, по которым проходили купеческие суда и по берегам которых располагались богатые сёла, предоставляли разбойникам оперативный простор.

В Центральном государственном архиве Кировской области имеется комплекс документов о разбойничестве в тех самых местах, на юго-востоке Вятской губернии, во второй половине XVIII и начале XIX века. Ежегодно совершались нападения на купеческие суда и рыбацкие лодки, набеги на дома поселян побогаче и священнослужителей. В тёплое время года разбойники обычно появлялись «с воды». Их шайки достигали двух десятков человек. Вооружены они были не только холодным, но и огнестрельным оружием, с которым лихо умели управляться. На их лодках могли располагаться даже небольшие пушки. Против них выдвигались отряды солдат во главе с офицерами, случались перестрелки, с обеих сторон гибли люди. Борьба с разбойниками была нелёгкой ещё и потому, что местные жители помогали им (по знакомству или будучи устрашёнными) – кормили, укрывали, да нередко и сами к ним присоединялись.

Происходили нападения обычно так. 15 мая 1787 года сарапульский капитан-исправник рапортовал «правителю Вятского наместничества» (губернатору), что двумя днями ранее «деревни Сухаревы крестьянин Тимофей Коновалов, ехавши по Каме реке с товарищем своим в лотке из деревни Галановой в дом свой в реченную деревню Сухареву, тогда вдруг выехали из залива неведомые разбоинические люди одиннатцать человек и, напав на них, били ленками по чему попало немилостивно, чрез что и получили грабителски кафтан синего сукна в шесть рублей и протчих разных пожитков, всего и з денгами на тринатцать рублеи, с чем и уплыли вниз по Каме реке неизвестно куда». («Ленками» – очевидно, от «линь», «линёк»; так называли верёвки, употреблявшиеся на флоте, в том числе и для телесного наказания матросов.) Капитан-исправник пытался преследовать разбойников, но не поймал. По слухам, они уплыли в соседнюю Елабужскую округу (уезд)[144].

Окончание статьи В. Ф. Кудрявцева в «Вятских губернских ведомостях»

Это было нападение на небольшую лодку, плывшую по Каме. А вот – вторжение разбойников зимою в дом крестьянина Семёна Харитонова Дерюшева, жившего в деревеньке Горы Сарапульской округи. Ночью на 24 февраля 1790 года, «приехав к нему в дом неведомые люди четыре человека, на двух лошадях, запряженных в опшевнях санях, и взошед в ызбу с ружьями и ножами, свезали у ево с сыновьями Иваном и Васильем руки веревками, заперли в подполье и, зажегши огнем лучины пук, поваля отца ево Харитона на пол, жгли спину и били кистенями немилостивно, чрез что и вымучили денег меднои монетои сто девяносто рублеи, сребряных десять рублев, всего двести рублеи, да разного екипажу на петь десять (пятьдесят. –  В.К.) семь рублеи девяносто копеек, которои поклав в сани, уехали по Каме реке неизвестно куда»[145]. Ретировались разбойники на санях по руслу замёрзшей реки: при тогдашнем бездорожье реки и в зимнее время использовались как подходящие трассы.

Любопытно выглядит приписка к рапорту, отправленному в декабре 1789 года из Сарапула наместнику Вятскому Ф. Ф. Желтухину. Чиновники сперва докладывают об очередном нападении на крестьянский дом и продолжают: «…Кроме вышеписанного, в прошедшей ниделе в округе Сарапульской обстоит благополучное состояние и спокойственная тишина…»[146]

«Все четверо згорели»

Село Колесниково, упоминаемое в статье Кудрявцева, находилось неподалеку от Чеганды, в Каракулинской волости Сарапульского уезда, у слияния рек Камы и Белой. Это была истинная столица пиратов. Они там себя чувствовали вольготно.

В мае 1789 года в Колесникове была замечена очередная «разбойническая партия». Туда из Елабуги был направлен военный отряд. О том, что там произошло, из Елабуги доносили в Вятку: «…Уже появившаяся в Каракулинской волости на реке Каме в числе пяти человек злодеиская партия правящим суда сего должность земского исправника дворянским заседателем Овсянниковым с воинскою четырех человек командою сего маия 15-го числа Елабугской округи Каракулинской волости в селе Колесникове найдена, которая, будучи того села у крестьянина Михаила Носачева для грабежу имения в доме, чинила целые сутки с командою сражение, и между тем, вырвавшись, один разбоиник ис того дому бежал, а оставшие[ся] четыре человека, запершись в ызбе и нарубя на всех того дому стенах бойницы, производили беспрестанно из ружей ст[р]елбу картечами, причем и ранили тяшко ис команды салдат двух, Глухова и Кузнецова, да и понятых десять человек, а затем, видя злодеи оные, что им убежать и сокрыт[ь]ся уже никак не можно, то зажгли тот дом, в котором были и, не вышед из оного, все четверо згорели…»[147]

Прикамское село Колесниково

Вятский наместник переслал елабужский рапорт о страшном происшествии генерал-губернатору Казанскому и Вятскому П. С. Мещерскому. Тот ожидал от наместника дальнейших разъяснений. Меж тем из Елабуги докладывали, что в Колесникове в начале лета «появилась вторично разбойническая в числе семи человек партия», и туда опять послали земского исправника Овсянникова с сержантом и ещё тремя солдатами. Затем в Колесникове трое солдат опять-таки наткнулись на разбойников. И двое из троих были ранены[148].

Рапорт наместнику Вятскому из Елабужского нижнего земского суда о гибели разбойников при пожаре

Концовка рапорта с сообщением о гибели четырёх разбойников Подписано: «Дворянский заседатель Андрей Овсяников»

А в августе объявилась «партия» из трёх человек. Схватив местного крестьянина, удившего рыбу, разбойники велели передать, что требуют «с Каракулинской волости для поминовения згоревших их братьев денег четыре ста рублев, устращивая при том, естьли де оных дано не будет, то в Каракулинской волосте все обывателские домы все вызжены будут»[149].

Итак, в мае 1789 года посреди большого села случилась прямо-таки баталия: пальба грохотала целые сутки, было ранено двое солдат и девять крестьян. За этим последовала ужасная гибель разбойников в пожаре.

Обращение Казанского и Вятского генерал-губернатора к наместнику Вятскому. Собственноручная подпись: «Покорный слуга Платон Степанович Мещерский»

Сражавшиеся с засевшими в избе головорезами не могли понять, нарочно ли изба была зажжена. Однако в старинных рассказах о разбойниках те в критической ситуации поступали точно так же – совали деньги хозяину дома: «Поджигай!» А как заполыхает – тогда кто-то бросается тушить, кто-то бежит к себе вытаскивать на двор имущество и стеречь постройки от огненных искр. Видимо, злодеи надеялись скрыться-затеряться в поднявшейся суматохе. Одному-то из той шайки удалось сбежать даже до пожара, во время осады и перестрелки.

Колдун, казак, чеботарь, кузнец?

В третьем выпуске замечательного издания 1920-х годов, «Пермского краеведческого сборника», появилась статья журналиста и краеведа В. А. Весновского (1873–1933) о камских разбойниках. Там среди прочих легендарных разбойников упомянут атаман Гурька, который, по утверждению автора, действовал на Каме в начале XIX века: «Народная легенда говорит, что “Гурьку, даже царь не шевелил” и только “в случае вой ны брал к себе на службу”». (В этом суждении, очевидно, отразилось представление, что атаман происходил из солдат: среди разбойников и вправду бывало немало беглых солдат и рекрутов.) Весновский полагал, что «гурьками» в Сарапульском уезде могли называть всяких разбойников. У него приведён такой вариант предания об огненной гибели шайки: «На Гурек была сделана облава. Избегая её, разбойники забрались в избу и начали оттуда стрелять в преследователей. Крестьяне, чтобы выгнать оттуда Гурек, обложили избу соломой и пробовали зажечь последнюю. Но Гурьки солому “заговорили”: она не загорелась. В это время проезжал мужик с сеном, у которого оно было куплено. Сено разбойники не успели “заговорить”, оно загорело (так! – В.К.) и подожгло избу. Разбойники сгорели вместе с избой»[150].

Это предание Весновский приводил со ссылкой на книгу священника, литератора и краеведа Н. Н. Блинова (18391917). Однако у Блинова совсем иная версия, а именно: «В селе Каракулине, передают, бывший там атаман Гурька с одиннадцатью казаками потребовал к себе в избу для веселья девиц. Не смея ослушаться, каракулинцы, исполнив требование, порешили избавиться от злодеев. Когда те перепились и женщины выбежали из избы, её обложили соломою, предварительно завалив выходы брёвнами. Все злодеи сгорели»[151]. Блинов полагал, что этот Гурька – один из атаманов пугачёвского воинства (пугачёвцы и вправду заходили в прикамские земли), то есть относил событие, о котором сохранилась память в предании, к 1773–1774 годам.

В конце XIX века в «Пермских губернских ведомостях» появилась заметка об атамане Гурьке и Чегандинских пещерах, публикатор которой указывал, что обнаружил запись предания среди бумаг своего покойного деда[152]. На самом деле это пересказ публикации из вятских «Ведомостей», разве что с некоторыми дополнениями. Дескать, в селе Колесникове Гурька был кузнецом, о котором бабы судачили, будто он продал душу чёрту. Кузня его сгорела, сам он исчез, а спустя два года объявился в пещерах уже во главе шайки из пятнадцати человек.

Предание об атамане Гурьке и Чегандинских пещерах отразилось также в повести для детей уроженца Елабуги, знатока Прикамского края Станислава Романовского (19311996) «Синяя молния». Там у Гурьки появляется фамилия – Востряков. Он пастух и чеботарь, он хитрец, который налогов не платил, в царском дворце побывал и смог украсть царевы сапоги (влияние Гоголя?). Потом подался в разбойники: стал жить в пещерах и грабить купеческие суда. Купцов отпускал, а добычу раздавал беднякам.

Литератор и путешественник Василий Немирович-Данченко, проехавший в 1875 году по Каме на Урал, поведал доверчивым читателям, что в тех пещерах то ли огромный змей некогда обитал, то ли сам Ермак, который разбойничал там на реках[153]. Однако о Ермаке рассказывают-то как раз на Урале, а не в пределах Вятской губернии.

Ну, а в краеведческих книжках советского времени укрывавшиеся в Чегандинских пещерах разбойники запросто превращались в беглых крестьян и разворачивали классовую борьбу с угнетателями.

Фольклоризация

Итак, в архивном документе 1789 года, судя по всему, речь шла о том самом событии, которое стало основой предания о разбойничьей шайке атамана Гурьки, услышанного В. Ф. Кудрявцевым на рубеже 1850–1860-х годов (а различные его варианты распространялись и в XX веке). От события до записи уже сложившегося, фольклоризированного текста прошло семь десятилетий, хотя Кудрявцев был уверен, что этот срок составляет «более полутораста лет».

Такого рода хронологические ошибки в случае с народными преданиями – обычное дело. Например, в четвёртом выпуске «Пермского краеведческого сборника» была напечатана заметка с пересказом другого предания о разбойниках-ушкуйниках, подписанная так: «Студент крестьянин Лаврентий Кривощёков (коми-пермяк)». Студент записал предание в 1923–1924 годах в Коми-Пермяцком округе от местного старика Абрама Кривощёкова, которому тогда было более 90 лет. Сам Абрам уточнял: «Рассказывал мне мой дед, он тогда был ещё мальчуганом». В публикации к этому месту сделано примечание: «По вычислению родов, предание относится, д[олжно] б[ыть], к концу XVII в.»[154]. Кто так вычислил – сам ли студент или же издатель сборника, известный уральский филолог и этнограф П. С. Богословский (18901966), – трудно сказать, но расчёт неверен. Даже если Абраму тогда и вправду было более 90 лет, то он родился около 1830 года и, таким образом, дед его мог припоминать пересуды второй половины XVIII века – не ранее того. Детали коми-пермяцкого предания довольно точно воспроизводят известные по архивным источникам особенности разбоев именно той эпохи (а термин «ушкуйники» явно анахронистичен).

На стыке вятских и пермских земель коми-пермяцкое и русское население издавна приходит на заброшенные кладбища – «чудские могилы», где, по народным представлениям, похоронены почитаемые предки. Специалистка по народной традиции Прикамья С. Ю. Королёва, изучив «чудские» имена, поминавшиеся при таких обрядах, сделала вывод, что они у «первопредков» – зачастую искажённые, но вполне христианские. Получается, что эти представления соотносятся не с глубокой древностью, а примерно с XVI–XVIII веками[155].

И в версии Кудрявцева, и в версии Весновского разбойники предстают колдунами. Недаром только священник (воспринимавшийся как более сильный магический специалист) мог им противодействовать. Правда, русские колдуны обычно умели «отводить глаза» людям, которым мерещилось, будто скирды горят – а тут наоборот: из-за чародейства «гурьков» солома не поджигалась. Тема разбойничьих кладов – тоже общее место в легендах и преданиях. Астрахань, куда, согласно одному из вариантов, улизнул атаман, – город «понизовой вольницы», возле которого гулял на волжском просторе самый знаменитый в преданиях разбойник-колдун и народный заступник Стенька Разин. А в версии Блинова Гурька превратился в сподвижника другого народного вождя – Емельяна Пугачёва.

Приметные Чегандинские пещеры изучались и трезвомыслящими специалистами, которые не склонны увлекаться яркими сюжетами. Летом 1888 года там побывал археолог А.А. Спицын. В экскурсии вместе с ним участвовал П. Сорокин (по-видимому, П. М. Сорокин – вятский статистик), который написал об этом в газетной статье[156]. В 2003 году обследовал эти пещеры и составил их план спелеолог А.А. Гунько. Согласно его компетентному суждению, Чегандинские пещеры, скорее всего, появились в результате добычи медной руды. Там в XVIII–XIX веках был небольшой рудник. А для постоянного житья они были бы очень неудобны[157]. Получается, что догадка юного краеведа Кудрявцева оказалась верной: он-то полтора века назад рассудил так: пещеры – «разработывавшиеся когда-то рудники».

Схема Чегандинской пещеры, сделанная А. А. Гунько

Итак, это любопытный пример того, как фольклоризируется рассказ об историческом событии. Те места и вправду кишели разбойниками, а четверо из них погибли в пожаре. В тех местах и вправду находились пещеры. В народной памяти всё это соединилось, атаман же получил имя Гурька (то есть Гурий). Судя по архивным источникам, реальные разбойнички были жестокими грабителями и садистами. Однако прикамские злодеи в писаниях историков и беллетристов могли обретать черты народных героев. И при каждом следующем пересказе, при очередной переработке легендарная история получала дополнительные подробности.

Глава 6

Разбойники-вымогатели

В поисках «писателя». Шайка с винного завода? На речных путях. Гнёзда разбойнические

27 мая 1794 года Филипп Решетников, который в предыдущем году служил сотником Мостовинской волости Сарапульской округи Вятского наместничества, получил с оказией свёрнутый и запечатанный лист бумаги. Послание было зловещим, вроде пиратской «чёрной метки».

В поисках «писателя»

Прикамские земли, где случилось это происшествие, в наши дни входят в Сарапульский район Удмуртии. Сейчас там есть муниципальное образование «Мостовинское» с центром в селе Мостовое. Сотник (или сотский староста) в России конца XVIII века занимал низшую административную должность среди государственных крестьян. Он и сам был крестьянин, выбиравшийся от сотни дворов. Авторитет да какая-никакая власть над мужиками-соседями у него имелись.

В письме говорилось: