Помоги проекту - поделись книгой:
Среди тех законов, по которым намеревались судить Мавру и Акулину, разыскали упомянутый выше указ 1765 года, который предусматривал: если какие-либо люди не бывали на исповеди и у святого причастия сверх трёхлетнего времени, «а в расколе не окажутся», то их следует подвергнуть публичному церковному покаянию молитвою и постом. Следователи специально выясняли, не состоят ли Мавра и Акулина в расколе (л. 7 об., 14, 19).
Подозреваемые были не из «иноверцев» и не из старообрядцев. И они вовсе не ходили к «духовному своему отцу»! Мелкоячеистая сеть, которой «регулярное государство» Екатерины II пыталось опутать российское общество, оказалась вполне проницаемой. В итоге крестьянкам было назначено «исправление духовное»: обеих поместили под церковный надзор.
Травушка-отравушка
Чемерица, которую Мавра подала в пиве муженьку, – это многолетние травянистые растения, которые широко распространены в России. Чаще встречается чемерица Лобеля или иначе чемерица обыкновенная – Veratrum lobelianum Bernh. И эта чемерица, и близкородственные ей растения предпочитают влажные места. Судя по всему, таким словом народ обозначал много разнообразных трав, даже не слишком сходных с ботанической точки зрения[74].
Чемерицы, относящиеся к семейству мелантиевых (Melanthiaceae), весьма ядовиты, и это отмечается во всех справочниках. Вот как сказано о чемерице Лобеля в книге о применяемых человеком дикоросах Русского Севера: «Растение очень ядовито, два грамма свежих корней составляют смертельную дозу для лошади». А стебель, в заваренном и подслащённом виде, вызывает «повальную гибель мух»[75]. Соответственно, в наше время рекомендуется употреблять это растение разве что для наружного применения: «Чемерицу Лобеля используют только наружно – в виде спиртовой настойки как болеутоляющее средство при невралгии, артритах и ревматизме»[76]. Иногда, как и в прошлом, ею пытаются лечить кожные болезни, вроде чесотки. Из-за своей ядовитости она способна выводить паразитов. Указывается, что для животных она может служить рвотным. Все манипуляции при заготовке и обработке чемерицы требуют большой осторожности, потому что даже вдыхание этой травы, измельчённой в порошок, вызывает раздражение дыхательных путей, глаз и слизистой оболочки: «Ничтожное количество пыли чемеричного корня вызывает сильнейшее чихание и слезотечение». От вдыхания такого порошка может происходить и кровотечение из носа[77]. А из семян сабадиллы – также из семейства мелантиевых, растущей в Центральной и Южной Америке, немцы накануне Первой мировой войны изготовили слезоточивый и чихательный газ[78]. При отравлении чемерицей у человека проявляются такие симптомы: выделение слюны и слёз, насморк, тошнота, рвота, понос, гипотония, брадикардия, головокружение, расстройство зрения, судороги – вплоть до смерти[79]. Известен случай отравления целого семейства, когда сушёными листьями чемерицы «поперчили» суп. Описано также смертельное отравление спиртовой настойкой чемерицы[80].
Так что поданный с пивом порошок в самом деле был очень опасен.
Чемер и чихотка
Автор «Ботанического словаря» Н. И. Анненков писал, что название чемерица – «взятое от болезни “Чемер”»[81]. В. И. Даль помещал слово «чемерица» в словарную статью «Чемер». Значит, и он считал, что наименование травы происходит от существительного «чемер». Согласно Далю, таким словом называли макушку головы; чуб, вихор, хохол, а также определённые виды болезненных ощущений. Это могла быть болезнь конская или же «болезнь человечья, головная боль; боль в животе, иногда с поносом и рвотой; либо острая поясничная боль». Выражение «сорвать чемер» использовалось для обозначения лечения: «Кладут голову больного на полено, обвивают неск[олько] волос вкруг пальца и дёргают сильно разом, или прикусывают их у корня, чтобы хрустнуло». Если кто-либо хватал другого за волосы, тот мог отозваться репликой: «Аль тебя чемер сорвать позвали?» На Псковщине и в Тверской губернии словом «чемерá» называли «одуряющий табак из багуна»[82]. Хотя багун – это народное название вереска, но ясно, что и сама чемерица использовалась для приготовления зелья, которое можно было использовать вместо табака. В справочнике Л.А. Уткина отмечено, что русские сибиряки чемерицу Лобеля добавляли к табаку: «Траву распаривают, варят, затем высушенную в порошке присыпают к нюхательному табаку для чиханья»; «Траву варят и парят, затем высушивают и в виде порошка подсыпают к нюхательному табаку для крепости и для чиханья. <…> Трава горькая, как табак»[83]. Недаром в народе её называли также «чихотной травой».
Сведения о таком применении чемерицы можно найти в русской литературе. В очерке «Еврей в России» (1883) Н. С. Лесков писал: «Отставной солдат… открывал самую мелкую, но ходовую фабрикацию табаку, т. е. крошил “дубексамокраще” и тёр в глиняном горшке нюхательный “пертюнец” или “прочухрай”, подмешивая к нему для веса – чистой золы, а для букета и для крепости –
Итак, чихотку, то есть чемерицу, нюхали, как табак. Изготовленный из неё порошок действительно производит чихание и слезотечение. Когда же нюхательный табак вышел из моды, то курить стали и заморское зелье – табак, и эту местную отраву.
Как и авторы XIX века, специалисты по этимологии тоже производят слово «чемерица» от «чемер». Чемер (яд) и чемерь (растение чемерица) известны в древнерусском языке с XII века. Однокоренные слова хорошо представлены во многих славянских языках, в балтийских и германских. Некоторые из них обозначают неприятный, горький вкус, а также яд. От того же корня происходят названия вредоносных персонажей народной мифологии[87]. Филолог, специалист по народной культуре Н. И. Толстой, детально изучивший эту лексику, заметил, что чемер «может считаться особым мифологическим персонажем, лишённым определённого внешнего облика и ипостасей, отдельных атрибутов и локуса, т. е. излюбленного места пребывания и излюбленного времени действия, характерных занятий и привычек, функций и направленности действия, особых контактов с человеком, т. е. почти всех признаков, которые характерны для большинства мифологических персонажей… Единственным признаком
Сходным образом понимают чемер тамбовские исследовательницы Е. Ю. Блинова и Д. Н. Лоскутова, изучившие местные материалы[89]. Они обратили внимание на рассказ А. П. Чапыгина (1870–1937), уроженца Каргопольского уезда Олонецкой губернии, написанный им в 1918–1919 годах и названный «Чемер».
Речь там о крестьянском парне, которому заводское начальство предлагает хорошо оплачиваемую, но очень вредную работу: он дышит испарениями и быстро превращается в больного, злобного человека с помутившимся сознанием. Слово «чемер», кроме заглавия, встречается в рассказе лишь дважды и никак не поясняется. Заметив «голубой сладковатый дым», парень бормочет: «Чемер! Угарно, вишь, и страховито, ежели… Ништо…» В другой раз, понимая, что дым губителен, он решает на время покинуть мрачное помещение: «Пущай без меня изойдёт чемер!..»[90] Слово для обозначения отравы – привычное для автора и загадочное для литературоведов: ни в комментариях к рассказу, ни в приложенном к книге «словаре областных и устаревших слов» оно не объяснено.
В Мурашинском и Опаринском районах Кировской области собирателями отмечены слова «чомер» и «чомор» (обозначение чёрта и бранное слово), а также ругательство «чомерь тебя побери!»[91]. В Толковом словаре В. И. Даля можно найти термин «чёмор» («чорт, диавол, нечистый»), записанный в Чердынском уезде соседней с Вятским краем Пермской губернии. Даль предполагал, что пермский диалектизм «чёмор» связан с «чемером»[92]. Этими вятско-пермскими терминами подтверждается: причислять чемер к разряду мифологических персонажей вполне допустимо.
Фольклорист Г. С. Виноградов некогда записал в Иркутской губернии пояснение информантки, что такое чемёр (чемер, чимер): «Голова болит, кружитца, лихотит, пища нейдёт. Надо чемёр рвать», то есть с треском вырывать клочки волос на голове[93].
Описание растения «черемица» (так!) содержится в одном из древнерусских травников, который был опубликован А. В. Баловым[94]. Это, конечно же, чемерица, в названии которой произошла перестановка согласных – такое явление отмечается также в народных её наименованиях, употреблявшихся у русских жителей Прикамья и Сибири[95].
Чемерица на вятке и в окрестных землях
В Вятском крае чемерица чаще встречается на востоке[96] и на севере[97].
В начале 1930-х годов в Нолинском районе (неподалёку от того места, где жили герои этой истории), по наблюдениям местного краеведа, собирали и продавали на базарах немало разных лекарственных трав. Однако в составленном тогда перечне чемерицы нет[98].
Из опубликованной в 1848 году статьи академика К.А. Мейера о флоре Вятского края (озаглавленной по-латыни и написанной по-немецки) явствует, что вятские крестьяне активно использовали несколько видов чемериц. Сушёный и истолчённый в порошок корень чемерицы Лобеля вдыхали при обмороках и головокружении. Вываренный в воде корень чемерицы белой прикладывали к коже против чесотки. Знали, что чемерица лесная действует опьяняющим образом и при этом вредна для скота[99].
Судя по сведениям, собранным в 1960-х годах студентами и преподавателями Кировского пединститута, чемерицу, в соответствии с особенностями говора, могли также называть «чемеричей». В Кайском районе это растение определяли как «сорняк наподобие осоки, трубочки как у кукурузы». В Халтуринском районе собирателям поясняли, что это высокая трава, длиной и полметра, и метр, очень ядовитая, которую прежде употребляли вместо табака: «Старики всё чемерицу брали на табак. Крепка она очень». А в Нолинском районе слово женского рода «чемеря» обозначало «картофельный суп, заправленный мукой»[100].
Итак, в Вятском крае чемерицу Лобеля (и другие растения, называвшиеся чемерицей) хорошо знали. Однако в недавно вышедшем большом своде «Флора Вятского края» отмечено, что чемерица Лобеля встречается «оч[ень] редко»[101]. Такое заявление весьма странно. Вот и в соседнем Прикамье, по свидетельству П. Н. Крылова, чемерица во второй половине XIX века принадлежала к наиболее употребительным травам. В деревнях она была известна почти каждому[102].
Судя по уже опубликованным данным, в некоторых местах России (в том числе на Вятке, в Прикамье и в Нижегородчине) и Украины (на Черниговщине и Черкасщине) чемером также называли макушку головы, темя, вихор, чуб, хохол, косу[103]. Эти сведения подкрепляются и уточняются данными из Картотеки словаря вятских говоров: иногда «чемер», а чаще «чемерь» – это «волосы выше лба и на макушке головы; чуб, чёлка; вихор; вообще: волосы»[104]. Н. И. Толстой, который исследовал этот вопрос, сделал вывод: «Семантическая цепочка развития значений вплоть до вихра волос не вызывает особых сомнений. Её можно представить следующим образом: болезнь живота (от отравления и т. п.) – болезнь вообще – болезнь головы – место на голове, где лечится болезнь головы. Последний семантический шаг может пониматься как метонимический перенос значения»[105]. Кажется, нужно принимать в расчёт и то, как чемерица Лобеля выглядит. Верхушка растения представляет собой длинную метёлку (с маленькими невзрачными цветками), притом что растение высокое – до полутора-двух метров: «Местами чемерица… так обильна и растёт настолько густо, что в предрассветном тумане кажется, будто стоит войско»[106]. Вероятно, такая метёлка напоминала чуб на голове.
Академик И. И. Лепехин, проехавший весной и летом 1771 года от Тюмени до Архангельска, неоднократно отмечал на своём пути среди прочей растительности чемерицу. Она «по мокрым местам изобиловала» на северо-востоке Вятского края, между городами Каем и Слободским. Да и перед тем, на пути от Тюмени к Уральским горам, как заметил Лепехин, чемерица (или «чихотная трава») занимала «потовые места» (влажные). По его словам, «из корня… крестьяне делают конское лекарство». Лепехин подробно описал непростой способ его приготовления. Смешивая с кормом, снадобье дают лошадям и таким образом «очищают они внутренность лошадей». А в связи с путешествием от Великого Устюга к Архангельску Лепехин писал: «В каждом доме у крестьянина бывает запас
В более поздние времена и сибиряки предлагали детям настой корней чемерицы Лобеля «от сердца», зная, однако, что из-за этого случается понос и рвота. Они же отваривали в молоке корень и травянистые части чемерицы Лобеля и по одной рюмке давали этот отвар при лечении золотухи (которая тоже обычно бывает у детей)[108].
В народной медицине вполне могут использоваться растения ядовитые. Исследовательница народной медицины украинского Полесья отмечала такую особенность: местные жители активно применяют для лечения ядовитые растения (в том числе чемерицу)[109]. В соседнем с Вяткой Прикамье чемерицу использовали не только наружно, но иной раз и внутрь – при глистах, запое и даже при отравлении. Причём давали немалые дозы, так что у больных случались сильная рвота и понос[110]. Но сильнодействующие растительные яды употребляли внутрь всё же нечасто.
Фотографии Сергея Лобовикова. Начало XX века
Итак, даже само название травы чемерицы связано со словами, указывающими на болезненные проявления, в том числе на боли в животе. И это неспроста: чемерица действительно ядовита. Однако ей находилось применение. Ею выводили насекомых-паразитов. Мужики курили её взамен табака, она одурманивала, считалась «крепкой». А в народной медицине разные виды чемериц использовали преимущественно для лечения наружных кожных болезней. Для внутреннего же применения она не слишком пригодна: ею можно отравиться. Попытки такого применения бывали. Но в этих случаях люди, использовавшие чемерицу, хорошо понимали, что передозировка очень опасна.
Коварство и любовь?
У нас нет оснований подозревать Мавру или Акулину в том, что кто-либо из них перепутал зелья, подав смертоносную чемерицу вместо какой-нибудь невинной травки. Мавра определённо заявила, что это была чемерица. Она и не пыталась оправдываться указанием на возможную путаницу.
Если в этом случае чемерицу использовали не вместо какого-нибудь другого снадобья, а прямо по назначению, то по какому именно?
Возможно, коварная Мавра хотела погубить, извести нелюбимого мужа. Обычный тогда женский способ – отравить злодея. Так поступила «леди Макбет Мценского уезда» из повести Н. С. Лескова (1864): свёкор откушал каши с грибочками да и помер. Мавре, не ходившей на исповедь и к причастию, морально-религиозные соображения серьёзным препятствием быть не могли. Коли справедливы туманные намёки и подозрения её земляков, то к своим двадцати годам, когда её отдали замуж, Мавра уже успела сполна оценить общество ухажёров. Этим парням нужна была её благосклонность, и понятно, что она от них получала только подарки, ласку да любовь. Любовь – от ухажёров, не от законного мужа. Мужик вообще относился к своей бабе как к собственности. То-то Варлам сердился, что после свадьбы она с ним «мало говорит». Он её, видите ли, «подрал за уши». Такое проделывают с малолетними. В те времена крестьянин свою жену за провинность мог «учить» иначе – нещадно лупцевал кулаком, поленом, вожжами. Жестокие избиения зачастую воспринимались без особого трагизма: бьёт – значит, любит. А оттаскать за уши – это унизительное для взрослой женщины наказание. Этак мужья с жёнами не поступают. И с ним – навсегда? Вот принял бы незаметно для себя чемеричного порошка да изошёл рвотой и лихорадкой. Мало ли какая болесть по весне приключиться может…
Казалось бы, в качестве любовного снадобья, как на том настаивала Мавра, чемерицу можно было применить уж совсем сдуру. В решении Нолинского уездного суда предусмотрена такая возможность: мол, «по глупости своей» Мавра не только чемерицу, но и что-нибудь иное запросто поднесла бы несчастному Варламу.
Любовный приворот?
Всё же могли ли чемерицу использовать для приворота?
Парни прибегали к магическим действиям, чтобы пользоваться успехом у баб и девок, девушки – чтобы мужчины их ценили и сватались. А замужние женщины стремились таким способом восстановить мир в семье: пусть муж подобреет, будет любить и не станет рукоприкладствовать. Любовная магия обычно состояла в том, что человеку, на которого она была направлена, следовало тайком подать с пищей или питьём что-либо, связанное с другим человеком: когда мужчина вкусит каплю пота, менструальной крови, грудного молока или воды, которой женщина омылась, то и привяжется. Если использовали травы, то, как правило, такие, название которых по созвучию ассоциировалось с любовными отношениями или «прилипанием» – любисток, лепок. Либо же травы приятные людям, красивые[111]. Типичным при таких действиях было произнесение заговора[112]. Увы, в нашем случае следствие этим не заинтересовалось.
Мог ли порошок из сильнодействующего ядовитого растения применяться для любовного приворота? Казалось бы, это нелепость. Но есть одно важное обстоятельство.
Любовная магия предназначена для того, чтобы внедрить в человека «тоску». Тоска понималась как нечто внешнее. Попав в тело жертвы, она сушит и томит, не даёт покоя. Это тяжкая напасть, которая действует на человека разрушительно. Человеку становится тошно. В старинных лечебниках тоской могли называть тошноту или боль в желудке, причём всё это ассоциировалось со стеснением сердца. В качестве лекарства «от тоски» предлагали зелье, прочищающее желудок. По сути, нападение «тоски» – это разновидность порчи. Недаром «тоской» страдали кликуши[113].
Как писала исследовательница народной религиозности Е. Б. Смилянская, «магию подозревали везде, где
Тоска могла овладеть человеком так.
Осенью 1850 года жившая в починке Лобачевском Глазовского уезда Вятской губернии крестьянская девка Палагея Мокрушина, 23 лет, приболела и вскоре решила, что её «испортил» сосед Михаил Коробейников. По её версии, он подлил какого-то снадобья в «яровой кисель». Правда, тогда угостилось несколько человек и остальные ничего такого не ощущали. Как было записано со слов пострадавшей, «лишь только поела она этого киселя, то в то же время почувствовала болезнь во внутренности своей и объята была
Далее оказалось, что животные, которые завелись у неё в утробе, – бесы. У Палагеи открылась способность вещания не своим голосом. К ней стали отовсюду приходить люди, которым голос давал предсказания, и они платили семейству Палагеи деньгами и съестным. Она вместе с домашними приехала из своего починка в город Вятку. И только в 1853 году, после вмешательства самого губернатора, кликушу наказали за ложный донос на Коробейникова: прописали ей розог и водворили по месту жительства.
Вынос покойника. Вятка
Началось-то всё с того, что немолодая по тогдашним меркам девушка заподозрила: женатый сосед её вожделел. Почувствовала она ту самую тоску, которую наводили колдовскими манипуляциями, когда хотели кого-либо к себе приворожить. Тоска была ощутима как тяжкая болезнь и проявилась подобно отравлению. В конце концов, стала Палагея кликушествовать.
Значит, снадобье, отравлявшее человека, могло-таки вызывать «тоску» – состояние, которое считалось первейшим признаком любовного приворота. Не для того ли Мавра применила сильнодействующий порошок из чемерицы – целебного и ядовитого растения, хорошо знакомого людям XVIII века?
Глава 4
Картёжники в ссылке
В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО) хранится архивное дело из фонда канцелярии вятского губернатора с заголовком: «Дело о карточных академиках». В нём собраны официальные бумаги за 1797–1798 годы. Как только дело было закончено, канцелярские служители дали ему столь интригующее заглавие[119].
Академики игры
В самих архивных бумагах выражение «карточные академики» ни разу не встречается. Похоже, оно было неофициальным – современники знали, что так именовалась шайка московских шулеров, разоблачённых и подвергнутых наказанию в 1795 году. Об этих людях многие слышали, их многие запомнили: например, о них вкратце писал публицист и учёный В.А. Гольцев в своей книге о законах и нравах в XVIII веке[120].
Историк Н.Д. Чечулин отмечал, что в правление Екатерины II «вместе с роскошью усилилась до страшных размеров карточная игра; о развитии её в столицах есть упоминания ещё раньше; в провинции же она была прежде известна гораздо менее и составляла принадлежность лишь общества более богатых и образованных людей; но, начиная с конца 80-х годов (1780-х. –
Вообще-то азартные карточные игры в те годы находились под запретом, и уж тем более преследовалось мошенничество при игре. Это напрямую следовало как из нескольких указов Екатерины II, так и из «Устава благочиния» (1782). Правда, высочайшие указания мало кого останавливали. По словам современного историка В. В. Шевцова, «на практике азартная игра не влекла за собой наказания, если она не сопровождалась какими-либо противозаконными действиями и была лишь развлечением, не переходящим рамки семьи или дружеского круга»[123]. Кроме того, слишком уж тонка была грань между дозволенной игрой «на интерес» и недозволенной – на деньги либо имущество (когда ставки мало-помалу доходили до умопомрачительных размеров).
Обложка архивного дела. Надпись: «1 798-го года. Дело о карточных академиках»
Самые популярные азартные игры были довольно просты. Решающими в них оказывались не столько умение и память, сколько случайность, удача, выдержка – как тебе карта ляжет, так и будет. Такова, скажем, ставшая фатальной для пушкинского Германна из «Пиковой дамы» игра «фараон» (и её разновидность «штосс»)[124].
Последствия праздничной драки
В весенний Николин день, 9 мая 1795 года, во время традиционного гуляния москвичей в Сокольниках, подрались подпоручик Афанасий Волжин и коллежский асессор Павел Иевлев. При разбирательстве выяснилось, что оба состояли в шулерской «академии». Они не поделили добычу, один вроде бы надул другого, вот Иевлев и побил Волжина. Начавшееся следствие обнаружило многих иных, подобных им «академиков».
Московский житель, знаменитый историк и археограф Н. Н. Бантыш-Каменский 23 мая 1795 года писал князю А. Б. Куракину в его саратовское поместье: «У нас сильной идет о картежных академиках перебор. Ежедневно привозят их к Измайлову. Действие сие в моих глазах; ибо наместник возле меня живет. Есть и дамы… Basta!» Названный тут наместником М. М. Измайлов – московский главнокомандующий и губернатор. 14 июня Бантыш-Каменский сообщал Куракину: «Академики картежные, видя крепкой за собою присмотр, многие по деревням скрылись»[125], то есть разъехались по своим поместьям. Некоторых, впрочем, покарали. Занимавшийся этим делом Измайлов извещал императрицу о ходе следствия. 4 июня она направила ему указание:
«Михайло Михайлович.
Не видя из представления вашего о карточных игроках, коих вы по делам Волжина и Шетиловича допрашивали, кто они таковы и чьи те домы, где были сборища для карточной игры, я желаю, чтоб вы доставили мне об них, не исключая ни одного, имянной список»[126].
На житьё в уездные города
Покуда следствие ещё шло и московское общество только о том и судачило, императрице пришлось разбираться с иным скандальным происшествием в Москве, которое тоже касалось картишек. 7 июля Екатерина писала московскому главнокомандующему Измайлову, что жена отставного гвардии поручика Петра Михнева подала ей прошение, жалуясь на мужа, который проиграл в карты до 60 тысяч рублей некоей «соединенной компании» (то есть шайке шулеров). Екатерина предлагала Измайлову расследовать это дело и затем уведомить её, «из кого состоит та соединенная компания»[127]. Как видим, тем летом императрице не давали покоя скандалы с шулерами-картёжниками. Очевидно, мнение В. В. Шевцова о том, что шулерство в России стало профессиональным занятием лишь в начале XIX века[128], следует скорректировать: и прежде, в конце XVIII века, то и дело появлялись этакие «соединённые компании» да «академии».
Окончательное решение о наказании «академиков» Екатерина приняла 7 августа 1795 года: «Находящихся в Москве коллежских асессоров Павла Иевлева и Дмитрия Малимонова, секунд-маиора Роштейна, подпоручика Афанасия Волжина и секретаря Луку Попова, которые, как по произведенному следствию оказалось, не взирая на законную строгость, с какою запрещены в империи нашей всякие азартные и разорительные игры, не только продолжали таковые игры, но при оных употребляли все средства хитрости и обмана для вовлечения других в пагубные свои сети, повелеваем, как людей провождающих праздную и развратную жизнь и совершенно вредных обществу, удалить из столицы нашей, отправя их на житье в уездные города “Вологодской и Вятской губерний”, с тем, чтоб городничие тех городов имели за поведением их наблюдение, внеся притом имена их в публичные ведомости, дабы всяк от обмана их остерегался». Императрица далее просила Измайлова подтвердить «всем тем, кои в представленном от вас списке поименованы, дабы они от упражнения в разорительных играх всемерно воздержались под страхом нашего гнева и неизбежного взыскания по законам». Отобранные же у Волжина ценные бумаги на 159 тысяч рублей и различные драгоценности, «яко стяжание, неправедным образом снисканное и ему непринадлежащее», велено было передать на благотворительность[129].
Наказание Екатерина II определила самолично, без правильно организованного суда – по-матерински, так сказать. Российские самодержцы и впоследствии, до середины XIX века, лично распоряжались о высылке и надзоре, если в действиях или помышлениях кого-либо из дворян усматривали нечто предосудительное. Наказания были выборочными и очень зависели от умонастроения монарха в тот момент.
Отголоски шумного московского дела доносились до тульского поместья, где жил литератор и учёный А. Т. Болотов. В феврале и марте 1796 года он занёс в свой дневник слух о том, что «играют по-прежнему, и не столько в Москве, сколько в самом Петербурге». Потом исправил: нет, в Москве с этим «величайшая строгость». Наконец, упомянул о ложной, как оказалось, молве, «что в мае выйдет манифест и все сосланные игроки будто будут прощены»[130].
Хворый секунд-майор
Двое из пяти наказанных «академиков» попали на Вятку. Их предводитель, секунд-майор Леонтий Роштейн, угодил в Нолинск, а драчун, коллежский асессор Павел Иевлев, – в Котельнич. Значительная часть бумаг выявленного архивного дела – это краткие, стандартно составленные доклады нолинского и котельничского городничих на имя вятского губернатора С. Н. Зиновьева, посылавшиеся в начале каждого месяца: мол, за истекший период поднадзорный вёл себя прилично.
Кажется, историки не заметили того, что часть этой разгульной компании оказалась в вятских пределах. Опубликована немалая по объёму статья об «азартных играх на Вятке», но там о XVIII–XIX веках говорится совсем коротко и московские «академики» не упомянуты[131].
Ссыльный Роштейн, по крайней мере, пару раз отпрашивался в Вятку, чтобы показаться врачу. Губернатор получал его прошение, и Роштейну позволяли посетить «господина доктора Пфеллера» в центральном городе края[132]. Вятская врачебная управа была создана как раз тогда – в июне 1797 года. Филипп Фридрих Пфеллер (или Пфейлер; он подписывался так: «Акушер Филип Пфелер») был там главным[133]. В 1797 году штаб-лекарю Деделову дали попечение сразу над двумя большими уездами – Яранским и Котельничским (в последнем жил Иевлев)[134]. А в Нолинске, где скучал Роштейн, в 1798 году лекарем числился Захар Касметский, которого тот самый нолинский городничий обвинял в должностном нерадении[135].
В ноябре 1796 года Екатерина II умерла, и на престол вступил Павел I. Новый император, склоняясь на просьбы жены Роштейна, позволил тому вернуться из ссылки. Разве что жительствовать в обеих столицах провинившемуся было строго запрещено. Случилось это не сразу, а лишь летом 1798 года[136].
Бесчинства коллежского асессора
Вятский губернатор регулярно получал из Котельнича рапорты о благопристойном поведении другого ссыльного «академика» – Иевлева. Однако до губернатора стали доходить слухи, «что означенный Иевлев при развратности своей в пьянстве ходит по городу один, чинит разные неблагопристойности и угрозы живущим согражданам, выезжая в селении, имея при себе орудие, и производит непозволительные деянии…»[137].
Виды уездных городов Котельнича и Нолинска на старинных открытках
Архивное дело, лист 1 3. Иевлев ведёт себя хорошо
Архивное дело, лист 14. Роштейн ведёт себя хорошо
Архивное дело, лист 51 об. Иевлев пишет письма, ему запрещают это делать
Котельничский городничий был вынужден объясниться. Да, так оно и было: Иевлев днями напролёт торчал в питейном доме и даже вместе со своими крепостными избил там целовальника (управляющего), пьяный бродил по городу, задирая жителей, и разъезжал по окрестным деревням, а приставленный к нему солдат не мог или не хотел препятствовать этим бесчинствам. И ещё одна неприятность: Иевлев часто писал некие бумаги и рассылал их по почте. Тогда городничий сообщил в котельничскую почтовую экспедицию «о непринимании от него никаковых без сведения моего комвертов, дабы он по развращенности своей не мог учинить наглого поступка и сочинить непозволенной и вздорной какой бумаги, и чрез то не только мне, но и главному началству не нанес бы какового либо нарекания». Однако же и после сего строгого указания, если верить объяснительной городничего, почтовый экспедитор принял от Иевлева очередную порцию посланий. И явился с ними прямиком к городничему! Одно письмо было адресовано губернатору, другое – губернскому прокурору. «По получении их, дабы не навлечь как вашему превосходительству, так равно и господину губернскому прокурору из тех посылаемых им бумаг отягощения, решилса оные распечатать и узнать содержание их, заслуживают ли оные какового либо внимания ко отсылке, куда следовали, и нашед во оных не толко чинимую ложь и клевету, к справедливости невероподобную, но ниже (то есть «и не». –
Игроки и ревизор
Поделиться книгой: