Помоги проекту - поделись книгой:
Е. Б. Смилянская, разобравшая множество дел о «духовных преступлениях», отмечала: «На основании изучения материалов следственных дел создаётся впечатление, что и доносители, и хранители заговоров так или иначе осознавали греховность и запретность магии. Заговорные тетрадки давали для переписывания обычно скрытно из опасения светского наказания»[28]. Обвинения в колдовстве сплошь и рядом начинались даже не по причине проявившейся некоей «порчи», а просто по факту обнаружения заговорного текста[29]. Для тех же, кто прибегал к магическим, заговорным средствам, важным бывало различение магии «белой» и «чёрной». При этом любовная магия, несомненно, понималась как «чёрная», запретная, которая по степени воздействия и восприятия близка к вредоносной[30]. Тем опаснее в глазах яранских чиновников, начавших раскручивать это дело, выглядела найденная тетрадка.
Реально ли колдовство?
Лев Кошкин стал арестантом или, как тогда говорили, «колодником». А от свидетеля по делу Василия Попова потребовали, чтоб он покуда не удалялся за пределы города Вятки[31].
15 марта 1782 года в Вятском совестном суде дело было рассмотрено по существу. В постановлении судьи опять-таки уточнили, что, строго говоря, это не печатная книга, а рукописная тетрадь: «И разсматривая ту вздорную тетратку, а не книжку…»[32]
В итоге решено было отпустить восвояси без наказания обоих – Кошкина и Попова. С них взяли подписку «о неимении впредь таковых сумазбродных и суеверных пустых сочинений, а буде впредь найдутся какие-либо дурные сочинении, то [эти двое] неминуемо подвергнутся неизбежного поступления по законам». Саму же тетрадку приобщили к материалам дела: «…А ту безделную глупого и невежественного слога тетратку за печатью оставить при деле»[33].
Ещё одна характеристика заговорных текстов из этой тетради дана при оформлении документов спустя три дня после рассмотрения дела. Тогда было отмечено, что «слушано и подписано определение о вздорной и пустословной тетратке»[34].
Совестный суд направил в Яранск предупреждение и указание, чтобы тамошние чиновники были в подобных случаях осторожнее и не заводили впредь этаких дел[35]. Ведь такое вообще не подпадает под те, определённые законом деяния, которые подлежат наказанию. А здесь – глупость, невежество, вздор, пустословие… Только и всего!
Мягкость вынесенного решения была характерна для совестных судов в эпоху просвещённой монархии. Удивительно, насколько быстро произошёл поворот от свирепого преследования колдовства ещё в середине XVIII века к уяснению того, что никакого колдовства вообще не существует – это лишь обман и невежество. Даже в такой отдалённой провинции, какой было Вятское наместничество, совестные судьи (дворяне, мещане и крестьяне) мигом приняли к руководству просветительскую идеологию! И указывали не вполне перестроившимся коллегам на местах (в уездных учреждениях), что те отстают – недопонимают круто изменившуюся «генеральную линию».
Трудно сказать, насколько осознанно люди, заседавшие в судах, воспринимали этакую перестроечную загогулину. Мы располагаем многочисленными сведениями, что так называемое народное православие – с его обрядоверием, бытовой магией и предрассудками – сполна разделялось высшим слоем российского общества в XVIII и первой половине XIX века. Так что едва ли все судьи и чиновники екатерининского времени были искренне убеждены в том, что от напущенной колдовством порчи нет никакого реального вреда. Но если и так, то они держали своё мнение при себе. В конце концов, насаждавшаяся в те годы в России просветительская идеология требовала от нижестоящих прежде всего не веры в неё, а исполнения. Это была своего рода поведенческая установка, приспосабливающая человека к навязанным ему сверху правилам игры. В условиях самодержавия указанные правила нужно было принять сразу. И суровость, с которой преследовали народную магию в предыдущие десятилетия, тут же стала клеймиться как отсталость, дикость и глупость. Просто потому, что императрица изволила решительно объявить своим подданным: никакого колдовства не бывает!
Кровавый зуб
Вот ещё один случай того же времени, разобранный тем же Вятским совестным судом.
В 1782 году секунд-майор Степан Филиппов, служивший судебным заседателем Вятского верхнего земского суда (крупная фигура, да и сам судейский), пожаловался на свою крепостную, дворовую жёнку Пелагею (или, как в документах, Палагию). Она подала в кушанье человеческий коренной зуб – причём, как показалось Филиппову, со следами крови. А в приготовленной ею припарке, которую он прикладывал к опухоли на животе, обнаружилась нижняя часть клюва неведомо какой дикой птицы. Ещё она постоянно добавляла в еду барину и его жене заговорённую соль.
Поблуждав по инстанциям, дело попало, наконец, в совестный суд (как там сказано, это же – «род колдовства»). При расспросе в суде Филиппов уверял, что Пелагея сама ему признавалась: зуб – чтобы его умертвить, клюв – чтобы у него было «колотьё», а соль – чтоб не получать от него битья. Правда, улики суду представлены не были: зуб сразу выкинули на улицу, а клюв он тогда велел сжечь.
Пелагея же ни в чём не сознавалась: если же она что-то такое Филиппову и говорила, то разве что будучи в беспамятстве во время сильной порки, которую тот ей задал. Отношения барина с крепостной вообще были сложными. Пелагея твердила, что Филиппов её бил, намеревался склонить к греху с ним; она от него не раз уже убегала (власти её ловили, секли, возвращали); он выдал её замуж за парня, о котором заявлял, будто тот – вольный, но после оказалось, что муж – тоже крепостной Филиппова. Сам Филиппов уверял судей, что Пелагея ему теперь вовсе не нужна и пусть живёт, где хочет.
Вот что важно: «совестные» искусно подвели своего коллегу-истца к признанию, что никакого реального ущерба от возможных действий Пелагеи никому не приключилось; что он не должен верить в «бабьи шёпоты»; что императрица полагает всяческое колдовство обманом. Так и записано в протоколе! В итоге иск дворянина против его крепостной по обвинению в колдовстве, смертоносной порче и прочих страшных злоумышлениях оставили без удовлетворения[36].
Получила ли Пелагея вольную? Так это не от совестного суда зависело. Хорошо уже то, что судьи напомнили Филиппову: он мог бы, по совести, озаботиться пропитанием своей крепостной, пока она, до решения дела, прозябала в остроге, да ещё с младенцем на руках. Но рабов на волю отпускать – такого права императрица судьям не давала.
Церковь Михаила Архангела. Яранск. XVII век
Глава 2
Дело о пропавшей жёнке
Осенью 1787 года близ города Вятки, на переправе через реку Вятку у Дымковской слободы случилась загадочная история. Началась она комично, да обернулась душегубством.
В ожидании парома
Немолодая крестьянка Авдотья Зыкова поехала за тридцать вёрст – из Вятки в уездный город Слободской за покупками. Остановилась там в доме своей замужней дочери. На обратном пути, когда Авдотья, напившись допьяна ещё в Слободском, спала на берегу в ожидании парома на тот берег, она таинственно пропала. Поиски ни к чему не привели. Главным свидетелем стал подросток Михаил Макаров, которого его отец, извозчик, послал доставить Авдотью на телеге туда и обратно. Транспортными услугами этого семейства она пользовалась уже не в первый раз. Подозреваемым оказался один из бывших при паромной переправе мужиков – Леонтий Окулов. И хотя не все обстоятельства удалось раскрыть, Окулова, в конце концов, осудили.
Эта история сохранилась в Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО) среди прочих случаев, которые рассматривал Вятский совестный суд. Дело о пропавшей жёнке оказалось там из-за того, что по нему проходил малолетний возчик Михаил Макаров. Так что случившееся отразилось в журнале Вятского совестного суда несколько однобоко: судей не особенно интересовали всяческие подробности, ход следствия, да и улики, которые могли бы показывать на обвиняемого Леонтия Окулова. «Совестные» заседатели, как им и было предписано, решали судьбу подростка-возчика – не более, но и не менее. Хотя делопроизводство XVIII века было устроено так, что в каждой следующей официальной бумаге отражались бумаги предыдущие (причём обычно – дословно). И суть дела видна из этого протокола. Приведу его здесь целиком[37].
«осталась она в потерянии»
«1787-го года декабря 3 дня по Указу Ея Императорского Величества вятского наместничества совесный суд слушал дело, наченавшееся по уведомлению вятской нижней расправы от 1-го числа сего м[еся]ца декабря под № 164-м, наченавшееся же в той расправе, по сообщению вятской управы благочиния. А во уведомлении написано, что в производимом во оной деле оказалось[38].
Минувшего октября 30-го дня живущая здесь в городе Вятке, Котельнитской округи Гостевской волости деревни Черемиской крестьянина Меркулия[39] Зыкова жена Авдотья, Логинова дочь, наняла живущего ж в городе Вятке, Слободской округи Медянской волости крестьянина Филипа Макарова, ценою за сорок копеек, чтоб свозил ево сын, одиннадцатилетней Михайло Макаров же на ево одной лошади, в телеге, ее Авдотью Логинову для покупки мелочного товару отсель в город Слободской. Почему оная женка, доехав с тем малолетным ямщиком того ж 30-го октября, и по приезде переначевала в Слободском с тем малолетным ямщиком Макаровым. Где купила товару чюлков и рукавиц шерстяных, да кожаных черезов[40] и протчих мелочных вещей не более рублей на шесть. Потом возвратились с ямщиком же оным из Слободского и приехали к состоящему против города Вятки перевозу 31-го числа октября в 10-м часу пополудни, в небытность у пристани перевозной на песку перевощиков и порома. Будучи в Слободском, напившись оная женка у дочери своей, живущей в том городе крестьянской женки Матрены Давыдовой вина допьяна, и с самого отъезду из Слободского спала она, как дорогою, так и по приезде сюда к перевозу, не разбуживалась. Кою спящую в телеге на перевозе оном точно видял[41]один перевощик того перевозу, крестьянин Калина Зырянов. По приезде ж со здешней из города стороны, к пристани на песок, с поромом для перевозу того ямшика[42] Макарова с женкою, спящею в телеге, перевощики крестьяне Орловской округи Леонтей Окулов и Вятской округи ж Антон Пересторонин да здешней мещанин Гаврило Селезнев поставили оной пором у подъезду, а сами ушли в шалаш близ той пристани, стоящей на песку[43], к огню грется. И тогда, по приезде, действительно, те трое перевощики у ямщика Макарова телегу с запряженною лошадью видели, а женка имелась ли в телеге, того не знали. В тот же их приезд и во время бытности в шалаше, из них Окулов созвал от объявленной женки малолетнаго ямщика Макарова в шалаш, почему Макаров с [г]лупости[44] ево в тот шалаш грется к огню ушел, оставя лошадь и женку спящую в телеге у пристани. Где в том шалаше сидели с ним Макаровым у огня перевощики Селезенев и Пересторонин, дожидались приезду еще разных людей к общему перевезению с тою женкою из за реки на здешную сторону. А Окулов, по приезде от телеги Макарова в шалаш[45], из оного вышел и был неведомо где с полчаса. Напоследок, возвратясь в шалаш, звал Селезнева и Пересторонина к перевозу сказанной женки с малолетным ямщиком на пором. Кои, выдя из шалаша, пришедши на пором, выливали из оного воду, а Окулов, стоявши на берегу, объявил им Селезневу и Пересторонину, что лошади с телегою и женки у пристани нет, куда ж утерялись? якоб[46] не ведает. После чего вскоре лошадь та была найдена ходящая в запряженных одних передних колесах на берегу, а телега усмотрена ниже той пристани, напримик в саженях шестидесяти, стоящая в воде по ступицы[47]. В телеге ж оной бывшей[48] товар оказался в целости, а женки оной Авдотьи и при ней девяти рублей денег серебряных не найдено. А по оному и осталась она в потерянии ее безвестно. Но в погублении ее перевощики не признались, однако ж из сих перевощиков крестьянин Окулов довольно подал на себя в неизвестно пропавшей женке Логиновой сомнение тем еще, что при отыскивании упоминаемой женщины, как уже оная была не найдена, тогда реченной Окулов учинил от обыщиков побег, которой и навел на себя существителные подозрении[49]. А потому в потерянии оной женки Авдотьи по разным обстоятельствам, явствуемым в деле силою законов, тот преступник Окулов в расправе осужден, чего ради с положением об нем Окулове мнения отослано дело на ревизию в Вятскую верхнюю расправу[50]. А малолетнаго ямщика Макарова в неосторожности ево при воске им означенной женки Логиновой, коя неизвестна оказалась из телеги пропадшею, как тот Макаров должен был по приезде к пристани за лошадью своей иметь присмотр, а когда и женка та имелась спящею, то и к охранению оной должен же был он Макаров из шалаша выходить частовременно, чего им не учинено единственно с глупости. Но как уже тот Макаров несовершенного возраста и малолетен, почему в силу высочайшаго учреждения XXVI-й главы 399-й статьи[51] оной Макаров в ево деянии и прислан в совестный суд при уведомлении. Который того ж числа со учиненной резолюции в пополнении со увещеванием[52] спрашиван и показал»[53].
«Сего малолетка освободить безо всего»
«Подлинно он не знает, каким случаем телега, на которой он привез к перевозу здешнему пополудни в 10-м часу живущую в городе Вятке Котельнитской округи Гостевской волости деревни Черемиской крестьянина Меркурия Зыкова жену Авдотью, Логинову дочь (коя лежала в телеге пьяная, напившись еще в Слободском), очютилась от берегу сажень с десять в воде без перетков[54]; а лошадь с передками очютилась близ перевозу ходячая, потому что он кликнут был по приезде перевощиком Орловской округи Леонтием Окуловым в шалаш для обогрения и был в оном. И той женщины каким же случаем не оказалось, кроме товару купленова, он не знает же.
А из шалаша уходил только перевощик один, вышеписанной Леонтий Окулов. А что от телеги в шалаш отошел, то от глупости своей и по зву перевощика для обогрения, до тих[55] пор, пока перевощики перевозить их стали б. И он, сидя в шалаше, как выше показано, ничего не видал и открыть произшедшего случая совсем не знает.
А высочайшего учреждения главы XXVI в статье 397 напечатано: “Совестный суд вообще судит так, как и все прочие суды по законам, но как совестный суд установляется быть преградою частной и личной безопасности, и для того правила совестного суда во всех случаях должны быть: 1-е человеколюбие вообще; 2-е почтение к особе ближнего, яко человеку; 3-е отвращение от угнетения или притеснения человечества; и для того совестный суд никогда судьбы ни чьей да не отяготит, но вверяется оному совестный разбор и осторожное и милосердое окончание дел ему порученных, в чем пред Богом и пред Нашим Императорским Величеством подлежит во всякое время ответу и отчету”[56].
ПРИКАЗАЛИ. Как из обстоятельства и показания, учиненного со увещеванием в суде совестном, сказаннаго малолетка Макарова означают: поступок ево, учиненной отойдением при перевозе в здешнем по ту сторону реки Вятки в шалаш перевощичей от телеги и везущей им женщины по найму (коя из телеги безвестно пропала), по единственному отозванию перевощика Окулова, для обогрения при огне в шалаш, произведен от глупости по малолетству еще ево сущему и имению только одиннадцати лет. И не найденной, чтоб оной произшел чрез подкупление со стороны перевощиков и предательство и пропадению неизвестно из телеги женщины, кою он и прежде неоднократно в Слободской важивал по найму отцом ево крестьянином Макаровым. Да и судом совестным не замечается, чтоб крылось какое злоумышление со стороны сего малолетка, кроме отлучки от телеги с лошадью, по глупости и отзыву, как выше упомянуто, в шалаш.
Дело ж в нижней расправе, хотя и с неясностию, но открылось, по сущему касательству и сумнительству до перевощика Окулова, которой и осужден по законам, и дело представлено к расмотрению и на ревизию в верхную расправу. Но сего малолетка, вменяя ему за отлучение от телеги от глупости сострадание бытием по стражею в нижней расправе, теперь, вследствие правил совестного суда, изображенных в высочайшем учреждении главы XXVI статьи 397-й, и матернего милосердия, освободить безо всего. И как ево родной отец, сказанной крестьянин Макаров же, находится здесь в городе для извозу, то призвать ево в суд и отдать ему на руки с роспискою, с подтверждением, чтоб он впредь одного сына своего по малолетству в ызвозе без себя или других надежных и доброго поведения людей не употреблял. А затем сие положение суда при отце оному малолетку прочесть при открытых дверях. И сие дело по суду совестному числить решенным и внесть в реэстр».
Как в водУ!
Эта история интересна не только детективным сюжетом. В ней просвечивают ценные для нас чёрточки обыденной жизни XVIII столетия.
Основные действующие лица – крестьяне, приписанные к сельским местностям, но жившие и работавшие в городе.
Авдотья Зыкова отправилась из Вятки в Слободской не в первый раз. Да, там жило семейство её взрослой дочери, так что Авдотья заодно погостила у неё (и угостилась!). И всё же главная цель поездки – прикупить кое-что в Слободском. Шерстяные чулки, шерстяные рукавицы, кожаные черезы и прочий мелочный товар – вещи вроде бы вполне обыкновенные, которые можно было бы и в Вятке раздобыть. Но Авдотья предпочитала делать закупки не в Вятке.
Известно, что Слободской во второй половине XVIII века был значительным торгово-ремесленным центром, превосходя даже ближайшую к нему Вятку (Хлынов). Спустя несколько десятилетий всё изменилось, и Слободской уступил первенство губернскому центру. Как следует из писем уроженца Слободского, ученика Вятской духовной семинарии Фёдора Пинегина, в 1835–1837 годах он в Вятке регулярно заказывал для своих домашних обувь и одежду, покупал медикаменты для бабушки, клетку и корм для канареек, да и многое другое, включая даже кровать, сработанную вятскими мастерами. И отправлял всё это в Слободской[57].
Наклюкалась же Авдотья знатно! От Слободского до дымковского перевоза возле города Вятки по осенней дороге, на телеге, запряжённой одной лошадью, с малолетним возчиком, даже по накатанной дороге и даже в ясный день нужно ехать много часов. Добрались они в десятом часу вечера. И всё это время Авдотья спала – и на пути домой, и тогда уже, когда телега стояла на берегу в ожидании переправы. Даже вечерняя промозглость поздней осени (по новому стилю это уже ноябрь) не протрезвила несчастную.
Куда подевалась Авдотья – сие осталось тайною. Как говаривал Женя Лукашин, надо меньше пить!
Надгробие 1767 года, вмонтированное во внешнюю сторону стены Царёво-Константиновской Знаменской церкви в Вятке (Кирове)
Глава 3
Любовный напиток с чемерицей
В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО), в фонде Вятской губернской палаты суда и расправы, хранится дело 1799 года, тогда же озаглавленное: «Дело по доношению Нолинского уездного суда, о крестьянской женке Мавре Осиповой дочере Гущиной, в поении мужа своего травою»[58].
Опой травы
Нолинск (или, как в архивных документах, Ноли) – уездный городок Вятской губернии, а ныне – районный центр Кировской области. В тех краях жила эта «жёнка» и её близкие. Дело сначала разбиралось в инстанциях Нолинска, а затем поступило наверх, в Вятку.
Обвинялась не одна только Мавра Осиповна Гущина. Вместе с нею привлекли к ответственности крестьянскую девку Акулину (иначе: Акилину) Мартыновну Машарову, которая, согласно показаниям Гущиной, дала той смертоносную траву. К счастью, муж Мавры Варлам Герасимович Гущин выжил: спустя месяц он «находится жив и ходит» (л. 6 об.). Потому судили их не за убийство.
Обложка архивного дела. Центральный гос. архив Кировской обл. Ф. 1. Оп. 2. Д. 471. Надпись: «1 799-го года маия 6-го дня. Дело по доношению Нолинского уездного суда, о крестьянской женке Мавре Осиповой дочере Гущиной, в поении мужа своего травою»
Я стану здесь цитировать отрывки из присланной в Вятку «выписки, учиненной в Нолинском уездном суде», где вкратце излагается суть дела.
Началось всё 15 марта 1799 года, когда крестьянин Герасим Гущин, отец Варлама, доставил в мирской двор сноху свою Мавру. Герасим утверждал, что она дала своему мужу Варламу выпить пива, куда была подмешана какая-то трава, от чего тот «находится при своем доме в тягчайшей болезни и к выздоровлению не благонадежен» (л. 2).
Через три дня лекарь и мирские люди освидетельствовали Варлама: «…Оной Варлам имеет колотье в животе, сопряженное с лихорадкою. Но сомнително, де, чтобы оное могло произойтить от опою неведомо какой травы, потому что оной травы налицо не оказалось. И по сему, де, и судить заочно о ней не можно, столь ли оная была ядовита, чтобы возмогла действием своим приключать вышеозначенные болезненные припадки» (л. 2 об.).
На следующий день после осмотра больного допросили саму Мавру.
Версия жёнки Мавры
«А 19 марта Нолинской округи ясашной Стретенской волости починка По речке Сосновке ясашного крестьянина Варлама Гущина жена Мавра Осипова в отраве ею означенного мужа своего в Нолинском земском суде допрашивана и показала.
Маврой ее зовут, родная дочь крестьянина Ботылинской волости деревни Голиков Осипа Прилукова. От роду ей 20 лет. На исповеди и у святого причастия от роду своего ни разу не бывала. В замужество вышла она за реченного Варлама доброволно, сего 799 года прошедшим мясоястием, на Сплошной неделе в пяток, чему минуло толко недель с пять. Мужа ж своего напоила она в пиве на 15 число месяца марта ночью травою, не с намерением, чтоб ево тою травою умертвить, но сие учинила по глупости своей таким образом. Хотя во первых после свадьбы с тем своим мужем она жила согласно и ласково до первой недели Великого поста и он ей ни на словах, ни делом никаких обид и притиснениев не чинивал, равно до сего времяни и домашние не делали ж. А на той первой неделе муж ее подрал за уши, сказав, что сие он ей чинит за то, что с ним она мало говорит. Из чего и взяла она сомнение, что он ее не очень любит. И для того в бытность ее в городе Нолях в первое поста воскресение, на базаре, сошедшись с прежнею своею подрушкою, крестьянина Мартына Машарова дочерию, девкою Акулиной на улице наедине, и между разговоров ей сказала, что муж с нею живет не очень ласково. Которая, де, ей на то отвечала, что у нее есть такая трава, когда оную дать в чем-нибудь напитца, то любить ее муж будет. И обещала оную ей дать, сказывая, что оная называется чемерицею, которую она Окулина ей в бытность на второй неделе Великого поста, но которого дня, не упомнит, у своего отца родного в гостях, в вышеупоминаемой деревне Голиках, на улице, завернутую в тряпке, наедине и дала. После чего с нею разошлись. И потом вскоре воротилась она Мавра в дом мужа. И, ночевав толко со оным одну ночь, при наступлении другой, в сумерки, когда уже затемнело и огня еще не было, попросил ее муж пить, то она, пошедши за пивом и при налитии онаго в ковш, высыпала ту траву всю, ибо оной было весма мало и то истертая в мелкой порошок, похожей по цвету на табак, но сзелена. И более у нее травы той нисколко не осталось. Коего пива по выпитии муж ее часа чрез два зделался внутренностию болен, а прежде того был здоров и толко что тем вечером приехал из лесу с лучиною. А поутру, узнав свекор ее от мужа, что он крайне зделался болен, по сказанию ево, будто бы от выпития пива, при питии коего чувствовал он, что был в нем какой-то сор, то и объявил в мирском дворе. А потом, по прошению своего свекра, села Стретенского священник Мокей Лошкин мужа ее исповедал и приобщил святых тайн. Напредь сего убивств, воровства и других преступлениев никаких она не чинивала и под судом ни за что не бывала» (л. 2 об. – 4).
Позднее Мавра дополнила свои показания: оказывается, муж её «по недопитию пива отдал оное выпить брату своему, которого также вырвало и которой теперь жив и здоров» (л. 6 об.). Доза отравы, таким образом, пришлась на стороннего человека. А муж Мавры мог бы получить из рук жёнушки той гадости и побольше, но обошлось – «жив и ходит».
В тот же день в Нолинске допросили подружку Мавры Акулину.
Версия девки Акулины
«А оговорная оною женкою Маврою девка Акулина в земском суде допросом изъяснила.
Акулиной ее зовут, крестьянина деревни Голиков Мартына Машарова дочь, девка. От роду ей 18 лет, на исповеди и у святого причастия у духовного своего отца Петра Сушкова ни разу с роду своего не бывала. Что она сего года в марте месяце на второй неделе Великого поста и никогда крестьянской женке Мавре Осиповой, по муже Гущиной, в своем селении и нигде никакой травы для отравы или опою мужа ее Варлама, чтоб ее впредь любил, не давала. И будучи в первое воскресение Великого поста в городе Нолях на базаре, о даче таковой травы ей Мавре обещания не толко не делала, но с нею нигде тогда не схаживались и не видались. Да и в своей деревне с ней Маврой в бытность ее у отца в гостях нигде не видалась же. Да и в девках будучи, оная Мавра с ней короткого знакомства не имела, ибо живут друг от друга в неблиском разстоянии, чрез целое почти селение по концам» (л. 4–4 об.).
Поскольку Акулина ни в чём не сознавалась, то ей в тот же день устроили очную ставку с Маврой. Акулина и там запиралась. Она, дескать, Мавру вообще не знает.
Похоже, Мавра очень старалась доказать знакомство с Акулиной и подкрепить свою версию. На очной ставке она припомнила, что один мужик проходил мимо них, когда они встретились на деревенской улице и Мавра получала от Акулины траву. Факт их знакомства могла бы подтвердить ещё двоюродная сестра Акулины, которая, мол, видела, как они вместе стирали бельё (л. 4 об.).
Сосед Акулины Семён Марков заявил: действительно, во время Великого поста, когда Мавра гостила у отца своего Осипа, вёл он как-то раз по улице лошадь и заметил стоящих поодаль Мавру с Акулиной. «…Но что они говорили или делали, не всмотрелся, кроме того, что Акилина имела с собою водоносные ведра лужении. Осиповой снаружи никаких вещей не приметил, изключая имеющейся на ней одежды» (л. 5). А двоюродная сестра Акулины Катерина Мосеева (Моисеева) не засвидетельствовала знакомства Акулины с Маврой: ну не видала она, как те вместе бельё мыли, не бывала при том мытье и вообще не ведает, сходились ли они для разговора (л. 5–5 об.).
Версия следствия и суда
Итак, и Акулина, и её родственница Катерина Мосеева всё отрицали. Тогда провели «повальный обыск», то есть опрос всех, кто хоть что-либо знал об обвиняемых. Обратились к крестьянам тех деревень, где жительствовали Мавра и Акулина.
Соседи отвечали: «…Крестьянская женка Мавра Осипова дочь поведения замечена добраго и напредь сего в штрафах и подозрениях и наказаниях не бывала». В замужество взята «ныняшнего году прошедшим мясоедом на Сплошной неделе». А те, кто знавал Мавру девкой, когда она жила в одной деревне с Акулиной, про них обеих поведали кое-что любопытное: «…Но по слыху и по подозрителным обращениям замечены они в блудодействе с разными людми, но за то по невыимке и по необъявлению ни от кого суждены нигде не были и доказать совершенно в том по неимению явных улик не могут, кроме слуху…» (л. 5 об. – 6).
Дело было заведено в марте в Нолинском нижнем земском суде. Затем в апреле его рассмотрели в Нолинском уездном суде. Отравительнице жёнке Мавре прописали плети. Вина же девки Акулины не была доказана (л. 13 об. – 14).
Решение о необходимости покарать Мавру пояснялось так: только с её слов известно, что это была чемерица. Хотя муж остался жив, «но от таковаго ее суеверия естьли б вместо чемерицы дал ей кто-нибудь какое-либо другое едовитое вещество, то б она, как видно, по глупости своей, конечно, и оное мужу своему для привлечения изъясненной себе любви выпить или съесть дала, а через оное, не зная действия вещества того, зделалась причиною смерти ево» (л. 13 об.).
Чуть позже, в мае, решение Нолинского уездного суда подтвердили и в Вятке. Да, Мавру было «велено наказать плетми и отдать в жительство» (л. 19). Акулина ни в чём не созналась, даже в знакомстве с Маврой. Потому «по непризнанию ея и по недоказателству» повелели передать её на поруки (л. 1).
Нерадивые прихожанки
Обе обвиняемые утверждали, что ни разу в жизни не бывали на исповеди и у причастия.
Между тем в свои 18 и 20 лет они уже неоднократно должны были бы исповедоваться и уж тем более – причащаться. Люди ходили к исповеди и причастию хотя бы раз в год, перед Пасхой. Государство строго требовало этого от своих подданных православного вероисповедания.
В указах Петра I и Анны Иоанновны, подтверждённых указом Екатерины II от 30 сентября 1765 года, говорилось о необходимости «исповедываться и Святых Таин приобщаться по всягодно»[59]. И позднее, в указе Павла I от 18 января 1801 года «О наказывании людей Грекороссийского вероисповедания за уклонение от исповеди и Святого причастия, вместо денежного штрафа, церковным покаянием» содержалось требование, «чтоб всяк хотя единожды в год непременно сего исполнял…»[60]. Внимание властей к этому вопросу объяснялось не только желанием узнавать о тайных помыслах (начиная с Петровского времени, священники должны были доносить о противозаконных деяниях, которые открывались на исповеди). На протяжении первой половины и середины XVIII века шла ожесточённая борьба государства с расколом, и если кто-нибудь не желал приходить на исповедь и к причастию, то такой мог оказаться явным или тайным раскольником. А приверженцев старой веры не считали возможным привлекать в качестве свидетелей в судебных тяжбах. Соответственно, 17 декабря 1745 года было принято постановление Сената «О праве подсудимых отводить свидетелей, не бывших три года у исповеди и Святого причастия»[61]. Кроме того, исповедь и причастие (наряду с ношением креста и посещением церкви) в обыденном сознании той эпохи означали, что человек не замешан в колдовстве[62].
Первое причастие происходит уже при крещении младенца. И Мавра, и Акулина, разумеется, получили должное причащение в младенчестве. Когда они признавались, будто «от роду своего ни разу» у причастия и исповеди не бывали, то имели в виду – в сознательном возрасте. Церковь определяла семилетний возраст как рубеж, когда наступает ответственность человека за свои поступки. После можно было не только причащать, но также исповедовать. Государственная власть, дисциплинируя подданных в их отношении к исповеди и причастию, указывала, что это должны делать все люди «от седьми и до самых престарелых лет»[63]. 22 декабря 1785 года был подписан указ Екатерины II «О дозволении малолетным, коим минуло 14 лет, просить Попечителей, по прошествии же от роду 17 лет вступить самим в управление имения, но прежде 21 года не продавать и не закладывать оное без согласия Попечителей». Там говорилось определённо: «Малолетному по прошествии от роду 17 лет вступать в совершеннолетство», причём это касалось людей обоего пола[64]. Так что и 14-летие тоже было важной вехой юридически определяемого взросления. Указ этот касался дворянских детей, но, по логике тогдашнего законодательства, его формулировки можно было применять и к иным ситуациям. Из него следует, что, имея от роду 18 или 20 лет, человек вполне мог отвечать за себя и уж к исповеди и причастию обязан был являться[65].
В то время действовали губернские совестные суды. Они служили в качестве специальных учреждений, в частности, для процессов над малолетними обвиняемыми. В 1787 году Вятский совестный суд разбирал дело о крепостном парнишке из Уржума, который бежал из-за побоев. Когда выяснилось, что ему не 16, а 18 лет, то дело передали в другую инстанцию – Вятский уголовный суд[66]. Похоже, что именно 17-летие было расценено как рубеж, после которого прекращается подсудность совестному суду.
Ещё два дела из практики Вятского совестного суда за тот же 1787 год показывают отношение к возрасту совершеннолетия, а заодно к посещению исповеди и причастия. «Крестьянский сын» знал о том, где скрывались беглые рекруты, но властям не донёс. Этот случай рассматривался в совестном суде, поскольку «от роду ему пятнатцатой год». Меж тем мальчик «на исповеди и причастия святых таин бывал»[67]. Другой малолетний вместе с двумя товарищами напал на прохожего, избил его и отнял имущество. Был ему «шестнадцатой год», «а на исповеди и причастия святых таин бывал»[68]. Оба моложе 17 лет, и оба исповедоваться и причащаться ходили.
Позднее, 29 ноября 1818 года и Сенат подтвердил, что «малолетство» продолжается вплоть до 17 лет (а не до 15, как решили было смоленские чиновники, проконсультировавшись с местной консисторией). Соответственно, и подсудность совестному суду простиралась до такого возраста[69].
Насколько строго следили за тем, регулярно ли народ исповедуется и причащается, видно по некоторым архивным делам. В 1783 году епископ Вятский и Великопермский Лаврентий разослал по уездным духовным правлениям распоряжение, требуя подготовить и прислать реестры о тех, кто не ходил к исповеди и причастию во время прошлогоднего Великого поста. На них нужно было наложить взыскание[70]. В 1787 году Вятский совестный суд рассматривал дело о посещении исповеди и причастия. Оказалось, что два человека у исповеди бывают, а к причастию не ходят[71].
В 1793 году Вятский совестный суд разбирал слова и поступки дворцового крестьянина Михайлы Балобанова и его жены Авдотьи. Эти пожилые люди, дескать, знали «волшебную науку», произносили «похвальные слова к порчению людей», а баба к тому же летала сорокой. Было установлено, что она и на исповедь является, и к причастию. Но он «у исповеди бывает каждогодно, а святых тайн не приобщался»[72].
Спустя четверть века после истории с чемерицей, в 1825 году было заведено «дело по отношению Вятской духовной консистории о небывших у исповеди и причастия прихожанах и о наложении на них церковного наказания». Епископ, ссылаясь на указ 1801 года, конкретизировал вразумление церковное таким людям: кто не бывал у исповеди и причастия один год – тому по воскресеньям и праздничным дням бить в церкви сто земных поклонов, кто два года – тому двести, кто три – триста и т. д. Проделывать это нерадивые должны были «под смотрением духовных их отцов и полиции». Покуда не отбудут наказания, их нельзя никуда отпускать из жительства. И затем надлежало взять у них подписку, что они больше так поступать не станут[73].
Поделиться книгой: