Озерный мальчик

— Скажи, скажи!..

Валентин вдруг заплакал. Он не помнил, когда так плакал в последний раз, но слезы ручьями текли по его лицу. И медленно, всхлипывая, он рассказал матери, что случилось в классе. Мать слушала нахмурившись, но мальчик чувствовал, что она на его стороне. Когда он наконец кончил, она погладила его по голове, но ее голос прозвучал суховато.

— Ничего, сынок, все это мелочи. В жизни случаются вещи намного страшнее.

Валентин невольно вздрогнул. Намного страшнее? То, что он пережил, совсем его измотало. И впервые в жизни его душу наполнил какой-то темный, ужасный страх того, что его ждало во мраке будущего.

На следующий день Лора пошла в школу. Тщательно оделась, даже немного подгримировалась, что делала очень редко. Она шла, полная внутренней ярости, с острым желанием сопротивляться. К ее удивлению Цицелкова приняла ее довольно любезно. Может быть, она сама немного испугалась своего поступка, а может, суровый вид Лоры просто подсказал ей, что надо вести себя с ней повнимательнее. Она хорошо знала тех матерей, которые обычно были перед ней робкими и смиренными, готовыми на любые унижения. Но эта на них не походила.

— Да, Валентин симпатичный мальчик, — начала учительница. — Очень тихий, даже немного робкий. Но плохо то, что он ужасно рассеян.

— Все дети рассеяны, — ответила мать.

— Да, вы правы, конечно! — закивала Цицелкова.

— Но у него эта рассеянность совсем неестественная. Он вообще не слушает, что я говорю. Все равно, что его нет в классе, он словно где-то витает. Как мать, вы должны ему помочь.

— Как? — сухо спросила Лора.

Цицелкова посмотрела на нее с удивлением. Действительно — как? Она сама до сих пор не задавала себе этого вопроса.

— Советами, — неохотно ответила она. — В конце концов вы его мать, вы должны знать.

— А я вот не знаю! — все так же сухо ответила Лора. — Ребенок есть ребенок, он живет в каком-то своем мире. Можем ли мы силой забрать его оттуда? И зачем?.. Может быть, его мир лучше нашего!.. И наверное, так оно и есть.

Во взгляде учительницы впервые промелькнуло что-то враждебное.

— Он ученик! — нетерпеливо сказала она. — И должен в классе слушать.

— Хорошо, внушите это ему! Учительница ведь вы, а не я… Сделайте так, чтобы он вас слушал… Это зависит не от меня, а от вас.

— Что вы хотите этим сказать? — на сей раз Цицелкова посмотрела на нее с вызовом. — Я действительно учительница, а не нянька ваших детей. Что вы хотите — чтобы я показывала им фокусы, кукарекала?.. Сомневаюсь, что и это поможет!

— А я не сомневаюсь! — уже совсем раздраженно ответила Лора.

Учительница уставилась на нее своими безжизненными глазами.

— Простите, мне не до шуток!.. Я серьезно предупреждаю вас о состоянии ребенка!.. Вам надо показать его врачу.

Лора вдруг испугалась. Впервые ей пришло в голову, что, может быть, действительно идет речь о чем-то опасном и серьезном. Но мысленно махнула на это рукой. И речи быть не может — эта противная женщина со взглядом змеи виновата за все.

— Вы просто не понимаете детей! — мрачно заявила Лора. — Дома сын ведет себя совершенно нормально… Может быть, в этом возрасте показаться врачу следует именно вам.

И отомстив этими словами за все обиды, Лора раздраженная, но удовлетворенная покинула комнату. В последние дни, хотя и скрытно, она старалась наблюдать за сыном. Нет, совсем нормальный мальчик, это понятно с первого взгляда. Чувственное лицо, живой взгляд, быстрый и смышленый ум. Да, конечно, время от времени он где-то витает, но кто знает, может быть, и у него, бедняжки, есть свои мечты. Но в его поведении Лора не замечала ничего странного, не было причины, чтобы ее сын был плохим учеником. Наверное, эта скучная учительница вызывала у него отвращение к школе и урокам, поэтому-то время от времени Валентин герметически замыкался в себе. А разве такое не случается и со взрослыми в этой шумной и напряженной городской жизни? Действительно, он не отрываясь читал одну за другой книги из ее библиотеки. Наверное поэтому у него и не хватало времени на учебники. Но разве у нее нашлись бы силы вырвать из рук сына «Парм-скую обитель», которую он сейчас читал, и всучить скучную математику? Нет, пусть этим занимается Цицелкова, за что же она получает зарплату?

11

Валентин перешел во второй класс с четверками. Но это Лору абсолютно не тревожило. Было еще слишком рано беспокоиться за его отметки. Она совсем успокоилась, и сын снова исчез из ее поля зрения. Но если бы она была немного понаблюдательнее, то заметила бы, что он становится все более молчаливым и замкнутым. Ест мало и через силу, почти не гуляет. Читает. Она так привыкла видеть его склонившимся над книгой, что вообще перестала обращать на него внимание. Иногда у нее появлялась смутная надежда — если он так много читает, не выйдет ли из него кто-то… — она даже не смела мечтать, кто. Но Лора очень хорошо знала, что биографии всех великих людей начинались с неестественной и огромной любви к книгам. И никто из них, даже Эйнштейн, не был кто знает каким учеником.

Зимой Валентин заболел гриппом, правда, в не очень тяжелой форме. Войдя однажды в его комнату, Лора заметила у сына на лице необычный румянец. Его щеки просто горели. Она положила руку на лоб Валентина — он был горячим.

— Ты болен! — сказала она испуганно.

— Болен? — мальчик посмотрел на нее с надеждой.

— Не знаю, может быть, и болен.

Он на самом деле заболел. И пролежал в постели почти две недели. Он был тихим и не капризным больным, и Лора даже не заметила, как прошло столько дней. Время от времени она входила в комнату проведать его. Сын неподвижно лежал на своей узкой кроватке, и его лицо светилось во мраке, словно озаренное каким-то внутренним светом. Лора мерила температуру, давала ему сироп. Иногда ее сердце сжималось от материнской любви и страдания. Кожа Валентина стала такой прозрачной, что сквозь нее словно проглядывала бледно-розовая плоть. Она его жалела — такого маленького, тихого и беспомощного. Ей и в голову не приходило, что он счастлив.

Валентин был действительно счастлив, как никогда в жизни. Он был свободен. Никто его не мучил, никто не беспокоил, не угнетал, никто не навязывал ему свою волю. Не было школы с ее невыносимыми переменами. Не было детей, которые орали ему в уши, били по голове твердыми портфелями, хихикали, ставя в коридорах подножки, пихали ему в карманы разные гадости и потом снова хихикали, хихикали. Не было зловещей тишины класса, в которой, как безжалостный бурав, ему в уши ввинчивался голос учительницы.

Не было и самой учительницы. Было просто невероятно не слышать ее голоса, ее шагов, не видеть ее мясистой продолговатой фигуры. Полностью избавился он и от ее надоедливых вопросов. «Валентин, где твое домашнее задание? Валентин, ты почему не слушаешь? Скажи, ты это делаешь нарочно? Нарочно, чтобы вывести меня из себя? Валентин, почему не слу-у-у-у-ша-ешь». В ее голосе звучали злые, обиженные, даже беспомощные нотки. Иногда она смотрела на него с отчаянием, ей хотелось просто сбежать из этой проклятой школы, навсегда, навсегда… Настолько опротивел ей этот бледненький и хилый мальчишка, который единственный из всего класса спасался от ее власти, замыкаясь в себе.

Он избавился от всего, даже от мелких забот и неприятностей. Избавился от молока, от жирной еды, от утреннего умывания холодной водой, от чистки обуви, от хождения в булочную — от всего. Спасся даже от книг — от прекрасных книг, от самых прекрасных, чудесных книг. Как они ни были хороши, все-таки его к чему-то обязывали. Самыми лучшими и вольными были книги, которые он писал сам — в любое время дня и ночи, когда пожелает. А самыми прекрасными, самыми странными были книги, которые рождались когда начинала повышаться температура. Самыми лихорадочными, самыми радостными.

Из всех окружавших его в жизни людей он радовался только матери, когда та входила в его комнату, как всегда немного спешащая и далекая. Клала свою холодную руку на его лоб, переодевала его, давала лекарства. Ночью, вырывая его на короткое время из мягких теплых объятий постели и сновидений, она давала ему большую и гладкую розовую таблетку. Валентин с трудом проглатывал ее, запивая кипяченой водой, после чего снова начинал погружаться в счастливое небытие. Просыпался он рано, с тихим приятным чувством, что впереди его ждет длинный день свободы, который он проведет наедине со своими мислями, со своими самыми новыми, еще непридуманными мислями, которые сотворит сам, как время творит жизнь. Дни были облачные, он любил облачные дни, ненавидел солнце, которое слепило глаза и мешало думать. Часто шел мягкий, пушистый, теплый снег, совсем редко дул ветер, который, наверное, уже пах весной и влагой. Иногда в приоткрытую дверь просовывалось раскрасневшееся от холода лицо отца. Он ласково спрашивал его: «Как ты себя чувствуешь, мой мальчик?» Но не входил, как это было хорошо, что не входил…

Наконец Валентин выздоровел, и теперь ему не оставалось ничего другого, как вернуться в школу. Он действительно пошел туда с новым чувством, вынужденный отдых придал ему смелости. К тому же в последние дни у него в душе как будто появилось какое-то слабое желание снова увидеть свой класс. Так бывает всегда, человек быстро привыкает и к счастью, и к свободе, и готов пожертвовать ими при первом же испытании. И не из любви к испытаниям, а просто из желания придать им какой-нибудь фон, на котором они выглядели бы еще более привлекательными. Люди не могут лепить свое счастье слой за слоем, с сиропом из грецких орехов посередине, подобно сладкому слоеному пирогу.

И как только Валентин появился в школе, сразу же произошло несчастье — он получил первую в своей жизни двойку. Разумеется, по математике — он пропустил много уроков. Это его так поразило, что он не заметил, как по щекам потекли слезы. Но мать приняла эту в сущности ожидавшуюся новость не столь трагично.

— Не так уж это страшно! Наверное, она будет в твоей жизни не последней…

Делать было нечего, Лоре пришлось засесть с сыном вместе за учебники. И, конечно, ее поразило то, как изменилась обыкновенная детская арифметика. Какими усилиями ее сделали трудной и непонятной. К ее удивлению, сын оказался довольно сообразительным, и быстро наверстал пропущенное. Но все равно она чувствовала, что Валентин занимается без интереса, механически, через силу. Он так часто отвлекался, словно исчезая из комнаты, что Лора наконец разозлилась.

— Ты что, действительно не можешь сосредоточиться?.. Ни на минуту?

Валентин виновато молчал.

— Ты несчастный мальчик! — сказала мать. — Твоя тупая учительница, пожалуй, окажется права…

Не сумев справиться с собственными колебаниями самой, в конце учебного года Лора отправилась к своему знаменитому брату, который к тому времени стал чем-то вроде главы фамилии. Этот занимавший большой пост человек ничем не походил на свою младшую сестру. Крупный, мясистый, с бурлящей в жилах горячей кровью, с плешивой макушкой, на которой даже зимой выступал пот. Он был больше похож на мясника, чем на известного физика-атомщика. Пока Лора делилась с ним своими страхами и сомнениями, он так тяжело и презрительно сопел, что она чуть было не прервала рассказ посередине. Да и что, в сущности, мог ей посоветовать этот закоренелый старый холостяк, презиравший женщин и обходивший стороной квартальные скверики, чтобы не слышать детских криков. Когда Лора наконец закончила, он достал из кармана огромных размеров носовой платок, старательно вытер лысину и сказал:

— Хорошо!.. Дай мне его на две-три недели… Мы с ним вместе отдохнем на море.

Лора не могла поверить своим ушам.

— И что переменится после того, как вы проведете эти две-три недели вместе?

— Пойму, что это за мальчик… Но скажу тебе прямо — то, что ты мне рассказала, пожалуй, с отрицательной стороны рисует тебя, а не его… Что ты хочешь от мальчика?.. Неужели будет лучше, если из него вырастет хулиган или драчун?

Как бы там ни было, Лора вернулась домой успокоенная. По крайней мере ей удалось разделить груз сомнений с другим человеком. Да и Валентин закончил второй класс лучше, чем первый. Лоре уже казалось, что тучи над головой мальчика начинают медленно расходиться.

12

Они действительно вместе поехали на море — в Ах-тополь. Лора проводила их в аэропорт с тревогой в душе. Не слишком ли она доверяла этому огромному, небрежному человеку, известному своей ученой рассеянностью? Ведь ему ничего не стоит забыть Валентина еще на аэродроме в Бургасе. Они оба были слегка тронутыми. Ко всему прочему день выдался дождливым, с грозой, на западе громоздились тяжелые тучи, время от времени их прочерчивали яркие, еще беззвучные молнии. Вылет самолета два раза откладывали, пока наконец он не набрал на взлетной полосе и скорость, и смелость. Лора вернулась домой подавленная, но в тот же вечер получила аккуратную телеграмму — до места они добрались благополучно.

Лора никогда так и не поняла, что Валентин провел на море свое лучшее, самое счастливое лето. И самое свободное. Сначала дядя действительно несколько раз водил его на пляж. Лежал на песке, выставив свой гладкий, как у женщины, живот, недовольно смотрел на море и сопел. А там уже разные мальчики и девочки посвящали Валентина в тайны моря. Но так продолжалось до тех пор, пока не собралась вся дядина компания, с которой он договорился вместе провести лето в Ахтополе. И после этого он вообще перестал мучить себя искусственным поджариванием на солнце. Передал Валентина заботам жен своих приятелей, а сами мужчины презрительно повернулись к морю спиной. С раннего утра они собирались на веранде дома, в котором жили, всего утопающего в тени винограда, расстилали-одеяло и доставали две колоды карт. Их руки чуть ли не дрожали от нетерпения. Они играли в бридж так самозабвенно, словно в течение всего года только и мечтали об этих прекрасных летних днях, когда наконец останутся наедине с картами. Где-то к обеду Костаки, жилистый и темный, как высушенный осьминог грек, подносил им анисовую водку, редиску, иногда холодное пиво. Но даже тогда они не выпускали карты из рук, разве что игра становилась более шумной. Потом нетерпеливо обедали в каком-нибудь отвратительном ресторанчике и снова усаживались вокруг стола. Дядя не беспокоился о племяннике — тот находился в заботливых руках Нушки.

Нушка была всего на год старше Валентина, но на целую голову выше. Русоволосая, пухленькая, необыкновенно красивая. Ее голубые глаза сияли, как море утром, когда оно блестит на солнце. Она купалась как мальчики, в одних трусиках. Валентин озадаченно смотрел на ее мясистый, но гладкий, как у мальчика, бюст — неужели это и есть таинство женщины? Нушка вела себя с Валентином как с маленьким неразумным братишкой — давала советы, посвящала в многочисленные тайны моря. Научила его плавать — не так уж далеко, но все-таки теперь он мог продержаться на поверхности воды несколько минут.

— Правда, красиво? — ненасытно спрашивала Нуш-ка. — Правда, очень красиво?

— Очень! — совсем искренне отвечал Валентин.

— Особенно дно! Видно мельчайшие песчинки.

— Ты видишь дно? — озадаченно спросил Валентин.

— Разве в воде можно смотреть?

— А как же!.. Ведь это-то и есть самое красивое!

Сначала Валентину казалось невероятным — смотреть в горько-соленой воде. Он с трудом решился открыть под водой глаза — ему казалось, что он сразу же ослепнет. Но в тот же миг перед Валентином предстал новый, сказочный мир, в чудесном зеленоватом сиянии, более захватывающий, чем самый-самый захватывающий пейзаж, который только может встретить человек на обожженной солнцем, сухой и голой земле. Вокруг плавали рыбки, покачивались голубоватые и розовые шляпки медуз, по перламутровому дну ползали маленькие, полупрозрачные рачки. Какая странная и невиданная жизнь существует в зеленой бездне моря! Валентин так пристрастился к новому, незнакомому миру, что стоял, погрузив голову в воду, пока не начинали болеть глаза или Нушка силой не вытаскивала его на берег. А когда он впервые надел и маску для подводного плавания, мир этот показался ему намного сказочнее.

На какое-то время Валентин забыл про свои мечты, для них просто не было времени. Да как будто не было и желания. Счастье, которое он испытывал от соприкосновения с этим теплым, лучистым миром, окружавшим его, было так близко и доступно, что не стоило напрягать свой ум и воображение, чтобы создавать другой. Мечты дремали, убаюканные морем. Золотистая жаровня дюн, колыхавшаяся с утра до вечера, как будто накаляла и само небо — такое же белое и сверкающее, как освещенная солнцем внутренность раковин. Даже море на горизонте блестело и кипело, как молоко. Они не отходили от него по целым дням. Валентин как-то незаметно вытянулся, высох, его движения стали намного увереннее.

Вечером они с Нушкой долго сидели на вымытых волнами прибрежных скалах. Было очень красиво, особенно когда всходила огромная луна, кровавая и живая, как только что вырванный аденоид. Валентину становилось даже немного страшновато, когда он видел ее такой. Потом луна быстро поднималась по небу, ее кровавое лицо очищалось до призрачности, она серебрила не только дальний горизонт, но и близкие, совсем близкие колени Пушки.

— Ты все молчишь! — сказала она недовольно. — Тебе скучно со мной?

— Вовсе нет! — искренне ответил он. — Даже наоборот.

— Даже наоборот? — она засмеялась. — Тогда поцелуешь меня в щеку?

Она сказала это так спокойно и естественно, что по телу Валентина пробежали мурашки. Неужели можно так обыкновенно говорить о столь необыкновенных вещах?

— Ты вообще слышишь меня? — недовольно спросила она.

— Конечно, слышу! — ответил он слабеющим голосом.

И поцеловал ее в щеку. Ее кожа была очень холодной, словно она только что вышла из воды. Тем горячее казалась волна, залившая его лицо. Но Нушка выглядела все такой же спокойной и даже как будто немного ленивой, поцелуй не произвел на нее какого-то особого впечатления. И Валентин вновь убедился, что он сам не похож на других, он совсем, совсем другой, что видит вещи, которые не видят другие, и ощущает все вокруг себя с какой-то нечеловеческой силой.

— Опять молчишь! — откликнулась она. — Тебе не понравилось?

— Понравилось! — вырвалось у него.

— Я в сущности сделала это только ради тебя! — внезапно сказала Нушка. — Знаю, что вы, мальчишки, только об этом и думаете.

— Я не такой! — обиженно вспыхнул Валентин.

— Тем лучше! — ответила Нушка и снова засмеялась.

— Тогда не буду зря и стараться!

И этот быстрый поцелуй, холодный, ошеломляющий, так и остался последним в его жизни. Нушка больше не предлагала поцеловать ее, даже как будто немного охладела к нему, хотя все так же ласково и сердечно наставляла его в море. Она знала, что отвечает за него «головой», как ее предупредил тот толстяк, его дядя. И было бы не совсем честным, если бы она вернула ему Валентина порядком нацелованным.

Так пролетели две счастливых недели. Только на третьей дядя вдруг вспомнил, что приехал сюда с какой-то миссией. В шесть часов они заканчивали игру, и он брал мальчика с собой на прогулку. Но где могут прогуливаться сангвинический толстяк и хрупкий чувствительный мальчик? Самое большее — это, конечно же, дойти до пивной. Все знают, что для тихих дружеских бесед вряд ли есть в мире место лучше, чем летние павильоны у моря. Здесь подавали чешское пиво, а для детей холодный лимонад. К тому же пиво помогает беседе, во всяком случае лучше, чем лимонад. Дядя умел расспрашивать — тактично, без особой назойливости или нажима. Незаметно располагал к себе своими детскими воспоминаниями о времени, проведенном у моря, своими детскими мечтами и выдумками. Мальчик смотрел на него с тайным интересом и вниманием — может быть, и он сам не единственный в своем роде экземпляр в этом странном мире людей.

Поэтому через несколько дней разговорился и мальчик. Сначала очень стеснительно, не выдавая всего, что таилось в душе. Но дядя слушал его с таким вниманием и заинтересованностью, что он начал поддаваться искушению и чувствовать себя все свободнее. Так что в конце концов рассказал ему и часть своих приключений невидимки. Рассказал даже о том, как однажды ночью явился в образе господа бога своей учительнице (Цицелковой). Как только она погасила лампу и приготовилась лечь, он произнес гробовым голосом: «Слушайте, женщина, я запрещаю вам больше заниматься мальчиком Валентином. Оставьте его мне, я за него отвечаю!»

— И она ничего не ответила? — с любопытством спросил дядя.

— Нет, ответила. «Господи, вы ведь знаете, что мне запрещено разговаривать с вами!»

Дядя так захохотал, что опрокинул стол с превосходным чешским пивом и салатом из вяленой скумбрии. Вскоре после этого в ресторан вошли его приятели с женами и Пушкой. Разговор оборвался на самом интересном месте.

Через два-три дня они вернулись в Софию. Родители Валентина все еще не вернулись с курорта, поэтому он целую неделю оставался у дяди. Стояло скучное и жаркое городское лето, было просто некуда пойти. Ему ужасно не хватало моря. И так как делать было абсолютно нечего, он снова вернулся к книгам и мечтам. Ему никто в этом не мешал. Днем в квартире было совсем тихо, только утром сюда приходила старая молчаливая домработница, которая хлопотала по дому, пока не приводила все в порядок. Потом она готовила, они вдвоем молча обедали, и она уходила так же бесшумно, как и появлялась. Валентин оставался совсем один. Его ждало хорошее, спокойное послеобеденное время, полное солнца и тишины.

Дядя возвращался обычно к пяти часам, такой оживленный и веселый, словно только что смотрел какой-нибудь смешной фильм. Валентин всегда искренне радовался его возвращению. Дядя ему не мешал. Вечерами они долго беседовали, смеялись, иногда ходили в летний кинотеатр, где садились на первые ряды вместе с ребятней. Валентин часто ходил в кино и один, так как дядя иногда играл в карты. Валентин любил смотреть на него, когда тот играл, это было даже интереснее кино. Дядя пыхтел и сопел с таким напряжением, словно играл не в карты, а пробивал какой-то бесконечный тоннель. Однажды после неудачного паса он так сильно ударил кулаком по столу, что несколько карт вылетело в окно.

За картами и застала его Лора, когда наконец пришла забрать Валентина. Толстяк встретил ее у двери в квартиру и недовольно посмотрел на нее.

— Иди в кабинет! — сказал он. — Подожди немного!.. У меня беспроигрышная комбинация!

Лора вошла в знаменитый кабинет. Через некоторое время голос брата гневно прогудел в гостиной — беспроигрышная комбинация явно уплыла из его рук. Но вернувшись к Лоре, он выглядел уже спокойнее.

— Послушай, сестра, в другой раз поговорим поподробнее! А сейчас хочу сказать тебе только одно — у тебя славный сын!

— Ты так думаешь? — спросила, польщенная, Лора.

— Не думаю, а знаю! — брат был все еще разгорячен игрой. — Он не только умный и чувствительный мальчик. Таких много. По-моему, он наделен необыкновенным, я бы сказал колоссальным воображением.

Но сестра, казалось, не была так уж обрадована этим открытием.

— Не понимаешь? — озадаченно спросил физик.

— Такие рождаются один на сто тысяч. Да что я говорю — один на миллион, на сто миллионов!

Лора сдержанно улыбнулась.

— Каждый ребенок… — начала она.

— Не каждый ребенок! — раздраженно прервал ее брат. — Не каждый ребенок!.. Запомни самое важное, что я тебе скажу. Хотя я и не психолог, а физик… Память — это только основа сознания. А воображение— его высочайшая вершина!.. Эверест, Джомолунгма!

— В кого он такой? — иронически спросила она. — В меня? Или в тебя?

— Почему бы и не в меня?.. Должен честно тебе сказать, что мне это льстит. Если хочешь знать, Эйнштейн отличался от своих современников-физиков не столько умом… И вряд ли знаниями… А воображением. А мы считаем воображение чуть ли не лишним. Как считает, наверное, и его учительница.

— Да, она считает, что оно просто ему вредно!..

— Как так — вредно? — нахмурился он.

— Да вот так — вредно!.. В конце концов, он пока еще не отличник.

— И что из того, что не отличник? — чуть ли не крикнул брат. — Я не променяю его на всю ее школу!..

— Я не пришла сюда шутить! — неохотно сказала сестра.