Озерный мальчик

— Кстати, мне ребенок тоже мешает!.. Но неужели я должна воевать с ним? Когда человек любит своего ребенка, он находит пути…

— К добру или к злу? — спросил я немного раздраженно.

— К его сердцу! — резко ответила она. — Ведь детское сердце зла не таит…

Нет, я не поверил этой молодой, раздраженной женщине. И возвратился домой совсем расстроенным. Действительно, у меня самого нет детей, а не имея собственного опыта, человеку трудно судить. Все-таки мне кажется, что в детях скрыто какое-то чувство зла, если не в сознании, то по крайней мере в инстинктах. Я вспомнил, что в детстве знал многих злых детей. Вспомнил, как безжалостно, без всякой причины меня били квартальные хулиганы. Вспомнил, как моя родная сестра, которой только-только исполнилось три года, изувечила кошку, изо всей силы прижав ее приоткрытой дверью. Тогда я отвесил сестре такую оплеуху, что она покатилась по полу и заорала, как резаная. Но и до сих пор я считаю, что поступил правильно.

На следующий день я с еще большим упорством продолжил свою работу. И только к концу месяца густой туман, в котором я плутал, начал понемногу рассеиваться, и перед моим взором стали проступать контуры истины.

8

Так уж получилось, что Валентин не пошел в школу вместе со всеми другими детьми. Перед самым началом занятий он внезапно заболел воспалением легких, и почти целый месяц провел в четырех стенах своей комнаты в легком приятном забытье лихорадки. Ему понадобилось еще две недели, чтобы восстановить силы и окрепнуть. Наконец однажды утром мать нарядила его во все самое лучшее — синий вязаный костюмчик дядя привез Валентину аж из Лондона. Приодела, заботливо расчесала и смочила водой его пушистые волосы и повела в школу. Ее сердце немного сжималось, ручонка сына, которую она держала, была нежной и холодной. Лора хорошо понимала, что провожает сына на войну. Все-таки школа — настоящая маленькая война. Там тебе могут поставить двойку, могут здорово излупить после уроков, даже разбить голову, как это случилось с соседским ребенком. К счастью Лоры, школа находилась недалеко от дома, и не надо было идти по улицам с оживленным движением. А к несчастью — день выдался пасмурным, холодным и мрачным, не предвещавшим ничего хорошего. Лора испытала какое-то огромное желание вернуться, но устояла. В этом мире можно убежать от всего, только не от школы.

Когда они вошли в здание, ее настроение совсем испортилось. Она училась здесь же — не вчера, так позавчера, — и вот теперь привела сюда сына. Как быстро течет это жестокое и неумолимое время! Они шли по коридору, который сейчас казался ей еще более неприветливым и узким. Вокруг носились дети с выпученными глазами и огромными тяжелыми ножищами, каких в ее время не было даже у толстого учителя господина Темелакиева. Неужели ее застенчивый и щупленький сын будет учиться с такими верзилами? Смущенная и взволнованная, она вошла в директорский кабинет — ей сказали, что сначала надо представиться там. Директором оказалась немного грубоватая женщина невысокого роста, с неестественно короткими руками, которые вряд ли доставали до ее собственных ушей, не говоря уже об ушах этих верзил. Но директору Валентин явно понравился — мальчик был милым, даже изящным, с очень умным личиком. Не было сомнений в том, что он будет хорошим учеником. Она даже погладила его по щечке своей короткой полной ручкой, от чего Валентин, к стыду матери, вздрогнул как ошпаренный. Лора только сейчас заметила, что он очень напуган. Школа его ничем не ободряла.

— Направлю его к Цицелковой! — сказала директор. — Она у меня лучшая учительница — строгая, но справедливая.

И послала дежурного за ней. «Почему справедливая? — мелькнуло у Лоры в голове. — Что это — школа или суд?» Когда наконец Цицелкова пришла, следуя за своим коротким обиженным носом, Лора чуть ли не отшатнулась — так ей не понравилась эта особа> Директор в двух словах объяснила суть дела. Только сейчас Цицелкова внимательно посмотрела сначала на мать, а потом и на мальчика. Как и следовало ожидать, она тоже почувствовала к этой худой и нервной женщине какую-то необъяснимую враждебность.

— Мой класс, кажется, и без того перегружен! — холодно сказала она.

Директор изумленно посмотрела на нее — она не ожидала от своей любимицы такой реакции.

— Все мы перегружены, Цицелкова! — соглашаясь, ответила директор. — Этот ребенок не будет тебе в тягость, скорее станет твоим помощником…

— Помощником? — чуть ли не обиженно воскликнула Цицелкова. — Чем же он будет мне помогать? Он и так отстал от других.

— В чем отстал? — холодно спросила Лора. — Валентин читает совсем свободно.

Только сейчас учительница посмотрела на него повнимательнее. Ее взгляд был недружелюбным, и мальчик это сразу почувствовал. И поспешил замкнуться, как улитка в своем домике.

— Это правда? — недоверчиво спросила Цицелкова.

Директор взяла с письменного стола какой-то детский журнал, который за долгие месяцы лежания стал совсем блеклым.

— Вот! — она подала журнал мальчику.

Валентин открыл первую страницу. Это было какое-то стихотворение, к тому же напечатанное крупными буквами. Вдруг все буквы слились и расплылись перед его глазами. Он поднял голову и беспомощно посмотрел на мать.

— Читай, читай! — мягко сказала она. — Ты так хорошо читаешь!

Но Валентин смотрел на страницу и молчал. Он словно забыл все, что знал, и не мог прочитать ни одного слова.

— Ясно! — сказала Цицелкова. — Только ради вас, товарищ Божкова. Вы знаете, как мне трудно отказать вам.

— Знаю, знаю! — с облегчением сказала директор.

— Можете идти.

И они вышли совсем внезапно — учительница и мальчик. Лора даже не поняла, как они исчезли. Валентин казался настолько сконфуженным и смущенным, что даже не обернулся. Лора испуганно попрощалась с директором и тоже вышла. Они были уже в другом конце пустого коридора, выглядевшего совсем серым от мутного утреннего света. Она хотела крикнуть им вдогонку, но в это время Цицелкова и Валентин вошли в какую-то дверь. Лора пошла вперед, остановилась перед дверью и посмотрела на нее. Ничего особенного, обычная коричневая безликая дверь, изъеденная временем, с грустными следами бесчисленных детских нападений. Может быть, так она выглядела и в годы ее детства… Но что с ней происходит, что за неожиданные нервы? Школа как школа, учительница как и все остальные, кого она помнила со времен своего детства. Никому не избежать этого испытания. Она пожала плечами и отошла, стараясь больше не думать о сыне.

В это время Цицелкова и Валентин стояли перед классом, и дети глазели на маленького худенького франта. Нет, он им не понравился, так обычно выглядели маменькины сынки. Будет неплохо поприветствовать его пинком на первой же перемене. Так думали некоторые, но двум-трем девочкам он понравился.

— Дети, это ваш новый товарищ! — сказала учительница. — Он немного отстал от вас… Но я уверена, что вы все поможете ему…

Класс отреагировал полным молчанием. Вот еще, помогать этому сопляку, пусть мамочка ему помогает! У стены, держа в руках складной деревянный метр, стояла миловидная девочка. Ее черные глаза смотрели так тепло, что Валентин невольно засмотрелся. Как и все остальные, она тоже смотрела на него, но ее взгляд был полон нескрываемой симпатии. Этот взгляд Валентин не мог забыть никогда, он навсегда остался в его памяти.

— Славче, продолжайте вместе с Валентином, — сказала учительница. — Ты будешь мерить, а он считать. Все понятно?

— Хорошо, — ответил Валентин как во сне.

Им надо было измерить длину и ширину класса. Они склонились над полом, Славка начала точными, размеренными движениями перемещать деревянный метр по всей длине, а Валентин смотрел и ничего не видел. К его первому смущению прибавились и блестящие черные завитушки, мелькавшие перед глазами. Никогда до сих пор он не дружил с девочками, и сейчас эта близость неизвестно почему смущала его. Так они добрались до конца стены. Оставался еще небольшой отрезок — неполный метр. Девочка измерила и его, а затем нетерпеливо выпрямилась. Не так уж это приятно ползти, как гусеница, по обшарпанному полу. Цицелкова, которая в это время засмотрелась в окно, повернула к ним свое равнодушное лицо.

— Закончили?

— Закончили, — с готовностью ответила девочка.

— Теперь, Валентин, скажи, какова длина класса?

Но Валентин не знал. В его голове все перепуталось, и он вообще забыл, что они измеряют класс. Он очень хорошо запомнил смуглую руку девочки, но вообще не обратил внимания на то, сколько раз она передвинула метр.

— Отвечай, когда тебя спрашивают! — строго сказала учительница. — Ведь вы мерили вместе? Или ты не умеешь считать до десяти?

— Умею, конечно! — обиженно ответил мальчик.

— А до ста?

— До скольких хотите.

— Хорошо, какова тогда длина комнаты?.. В метрах и сантиметрах! Ее ведь измерили у тебя на глазах?

Валентин молчал. Что он мог ей сказать?

— Значит, ты был невнимательным! — холодно сказала учительница. — В школе самое важное — быть внимательным… Понял?.. Внимание — это все! Кто не умеет или не хочет быть внимательным, тот не может быть учеником.

Валентин по-прежнему молчал.

— Сейчас ты измеришь комнату сам!.. Три раза подряд!.. И запомнишь ее длину раз и навсегда.

И пока учительница смотрела в окно, погруженная в свои ленивые будничные мысли, Валентин трижды измерил длину комнаты. И действительно запомнил ее раз и навсегда — точно восемь метров тридцать шесть сантиметров.

9

После того как Валентин научился читать, его мечты как будто еще немного обеднели. Теперь его бурное воображение черпало обильную пищу в основном из книг. Мальчик все еще не осознавал, что многие из тех книг, которые он читал, написаны людьми с более бедным воображением, чем его собственное. Все равно, он переносил на страницы сухо написанных книг свой невообразимо богатый духовный мир. Так что книги были в сущности больше поводом для игры его воображения, чем основой.

В обед он возвращался из школы обычно уставшим и изнуренным. Даже мать избегала в эти минуты смотреть на его посеревшее лицо. В глубине души она чувствовала, что мальчик мучается. Но что она могла сделать? Ободрить его? Чем ободрить — истиной? Она сама не понимала, в чем заключается эта истина. Сознавала только одно — он должен пройти этот путь, как проходят его все дети. Без этого испытания никто из них не сможет по-настоящему встать на ноги. Валентин обедал без всякого аппетита, не обращая внимания на то, что поддевает на вилку. Лора, и без того не умевшая готовить, теперь и вовсе все забросила. И для кого готовить, если слишком привередливый Радослав Радев питался в столовой у себя на работе, а сын оставался равнодушным как к отлично приготовленным, так и к безвкусным блюдам. Чаще всего она кормила его чем-нибудь всухомятку, только иногда ставила на стол мясные консервы, всегда кое-как подогретые.

Перекусив на скорую руку, Валентин спешил уединиться в своей комнате. И с какой-то неестественной страстью хватался за книгу. Он уже не читал так торопливо и алчно, как в первый год. Не так живо интересовался сюжетом, как вначале. В сущности, он не читал, он питал свое ненасытное воображение. Время от времени отрывался от страницы, но действие не останавливалось, а продолжало течь все так же неудержимо — конечно, немного наивно и по-детски, но неизмеримо более богатое деталями и красками.

В сущности, это были его новые мечты — дополняющие все прочитанное за день. И они были всегда намного богаче и сильнее того, что он читал. Его воображение работало в основном ночью. Днем перед глазами как будто всегда стоял упершийся в страницу длинный, немного кривой палец учительницы. Он знал, что должен отложить книгу. И немедленно взяться за учебник — этот надоевший и пустой учебник, в котором мечты не было и в помине. Противнее всего сидеть в классе и дрожать, когда чего-нибудь не знаешь. Страх, словно холодные щупальца осьминога, охватывал Валентина. Он не смел ни шелохнуться, ни взглянуть в сторону. Ему казалось, что если он будет сидеть неподвижно, Цицелкова не заметит его. А насколько лучше и спокойнее, когда урок выучен! Тогда можно спокойно думать в классе о своих делах, позволить себе не слушать Если учительница вызовет — он ответит, если не вызовет — еще лучше.

И хотя Валентин сознавал это, он не мог оторваться от книги. Словно какой-то внутренний голос нашептывал: «Еще немножко!» И у этого «немножко» не было конца. Мальчик не мог перебороть в себе желание читать и мечтать, не мог выйти из своего мира.

Ночью все было иначе. Валентин был твердо убежден, что только ночью человек чувствует себя полностью свободным. Он считал, что ночи принадлежат ему, и он может распоряжаться ими, как хочет. Безмерное чувство сладостной и чарующей свободы, не знающей границ и препятствий, делало его совершенно другим человеком или другим ребенком, все равно. Свободным и сильным. Быть сильным, быть всемогущим — вот что лежало в основе каждой его мечты.

— Папа, я хочу спать! — сказал мальчик.

Он сидел спиной к телевизору и видел в окне гостиной, как светлые и темные тени играют на гладкой поверхности стекла. Можно было даже следить за действием, не давая себе труда обернуться. Но зачем ему это? Он просто не понимал, как отец может часами сидеть, уставившись в этот огромный и скучный стеклянный глаз.

— Не слишком ли рано? — рассеянно спросил отец.

Было действительно рано, как раз показывали новости.

— Я хочу спать! — уныло повторил мальчик.

Он совершенно не умел врать, и очень хорошо, что отец на него не смотрел.

— Подожди, кончатся новости!.. И приготовлю тебе ужин!

— Папа, я могу сам!..

— Ну ладно, — сказал отец. — Там есть постные голубцы, их не надо подогревать…

Мальчик быстренько перекусил хлебом с брынзой и выпил стакан молока. Потом чуть ли не влетел в свою комнату Мать редко прибирала постель, так что ему ос — тавалось только забраться под одеяло. Он немного дрожал от холода и накрылся одеялом с головой. Хотя бы в начале ему была необходима полная темнота.

И вот — лампы погасли, занавес медленно раздвинулся. Пробежали неясные тени. Затем дымка рассеялась, и появились первые образы. Мальчик затаил дыхание. Еще немножко, и образы приблизятся. Еще немножко, и все станет действительностью.

…Он видел себя на вершине холма, гладкого, песочного цвета. Он сидел верхом на огромном коне с длинной желтоватой гривой. Конь нетерпеливо бил копытом рыхлую землю, пытаясь время от времени встать на дыбы. Но это ему не удавалось, потому что мальчик держал поводья железной хваткой. На его левом боку у бедра висел меч. Такого меча не было ни у кого, простому воину было не под силу поднять меч даже двумя руками.

Конь немного успокоился, только его злые глаза продолжали еще сверкать. Возбужденные своим вожаком, и другие кони начали фыркать и ржать, топот копыт нарастал. Он обернулся — шлем к шлему, меч к мечу, стремя к стремени. Лица бойцов напряжены и нетерпеливы, они еле сдерживают коней. Ждут его знака. Не в одну битву летели они вместе на своих конях, и будучи с ним, никто не ведал страха. Но он не торопился, и все так же внимательно смотрел на долину. У подножия холма, там, где вился еле заметный путь, медленно двигался караван с пленными. Их охраняли воины в кожаной одежде, с островерхими шлемами на головах. Он знал — их кони быстрее, чем его. И если бы они не вели с собой пленных, ему было бы трудно их догнать. Сейчас надо было выждать, пока они подойдут поближе, и только тогда напасть. Разогнавшись по пологому склону, его кони, отяжелевшие от доспехов воинов, получат хорошую скорость. Он ждал и молчал. Миг атаки приближался.

Он ее не видел, но знал, что она там — за спиной одного из кривоногих воинов. Те не спешили, наверное чувствовали себя в безопасности. Не озирались по сторонам, — иначе могли бы заметить его, спустившегося, словно железный орел, на вершину холма. Вот они совсем приблизились, и он поднял свой меч. Конница с яростным топотом сорвалась с места. Никогда еще его сильный, но тяжелый конь не несся так быстро. Грива коня развевалась, белая и желтая пена летела из его рта, но странно! — уже не слышно было топота копыт, резкого бряцания оружия, словно его в самом деле нес ветер. Он быстро настигал их, уже видел потные спины лошадей, их влажные хвосты. И вдруг все звуки восстановились — сейчас он уже ясно слышал дружный топот, их испуганные крики, нервные команды. Наконец он увидел ее. Ему показалось, что она словно прилипала к спине могучего всадника, крепко схватив его руками за пояс. В следующий миг он настиг их, изо всей силы взмахнул мечом, и шлем всадника глухо ударился о землю. Он успел схватить ее за талию — она была в черной шелковой мантии — и как перышко перебросил к себе на лошадь. И в следующий момент оцепенел: на лице, на котором он ожидал увидеть улыбку и выражение счастья, застыла гримаса гнева и презрения.

«Господи, я хочу, чтобы она меня полюбила! — его сердце обливалось кровью. — Хочу, чтобы она меня полюбила, господи!». Откуда в его душе родилось это странное слово — «господи»? У них дома его никто не употреблял. Наверное, услышал его от своей бабушки — она часто крестилась, бормоча под нос то молитвы, то проклятия. Но сейчас ему казалось, что никакая земная сила не поможет ему — настолько чужим и враждебным было ее лицо. «Помоги мне, господи! Пусть она меня полюбит!»

10

Конечно, она его любила, он это чувствовал. Она единственная из всего класса обращала на него какое-то внимание, смотрела добрым и сочувственным взглядом и улыбалась ему, даже совершая свои нелепые чудачества. Любила его только она, мальчики инстинктивно его ненавидели, словно он был из какой-то другой стаи или стада. И другие девочки редко обращали на него внимание, он казался им маленьким и безличным, они липли к верзилам, внушавшим уважение своими подвигами. Те могли прыгнуть из окна или подбить из рогатки какого-нибудь несчастного воробушка. Она его любила, но все-таки не так, как следует. Он был убежден, что настоящая любовь — совсем иное чувство, роковое и сильное, жестокое и неотвратимое, обжигающее до настоящей боли. «Господи, пусть она меня полюбит!» — думал он. Потом устыдился самого себя. Да разве этот рассеянный и равнодушный бог поможет ему? Если он и есть, то вряд ли станет заниматься детьми. Да и кто в этом мире серьезно занимается детьми? Не надо господа, не надо никакой помощи, он должен сам завоевать ее сердце, завоевать любой ценой.

Валентин попытался продолжить приключение, которое закончилось так неожиданно. Он отвез ее в крепость, но она продолжала молчать и враждебно смотреть на него. Что с ней произошло? Уж не полюбила ли она их князя? Но их князь был кривоногим и безобразным, с сухим, злым лицом, его голова походила на очищенную редиску, на которой развевался только маленький смоляной чуб. Да, но он был жестоким и сильным, покорял народы, совершал подвиги. Валентин мучился днем и ночью, стараясь придумать самый большой подвиг. Побеждал исполинов, разрушал крепости, а однажды достал со дна моря гигантского осьминога, большого, как старинный фрегат.

— Нет! — говорили ее мрачные глаза.

— Скажи мне, чего ты хочешь? И я немедленно выполню твое желание!

— Принеси мне сердце своей матери! — внезапно ответила она.

Валентин смотрел на нее, потрясенный.

— Как — сердце моей матери? — едва промолвил он.

— Да, твоей матери! — жестоко повторила она.

— Может быть, принести сердце моего отца? — неуверенно спросил Валентин.

— Нет, я уже сказала!

— Этому не бывать никогда! — вскричал Валентин.

— И теперь я знаю, что ты вовсе не принцесса!.. Ты просто переодетая ведьма!

После этого ужасного случая Валентин почувствовал, что ее образ стал медленно исчезать из его сердца. Не только тот, из мечты, но и другой — настоящий. Однажды они оба были дежурными и стояли у входа в класс. Она смотрела на него смеющимися глазами, и вдруг легонько погладила по щеке. Но он не испытал чувства радости, а только весь напрягся. Это его испугало, даже ужаснуло. Он знал, что подлинная любовь должна быть вечной. Теряя вечную любовь, он теряет все. «Господи, помоги мне! — думал он. — Я хочу любить ее до конца жизни!»

— Валентин, встань! — сухо сказала учительница.

Валентин испуганно поднялся.

— Скажи мне, о чем я сейчас говорила?

Валентин молчал. Откуда ему знать, о чем она говорила? Ведь в это время он переживал такие роковые и страшные события! Впервые с тех пор, как он пошел в школу, Валентин почувствовал к учительнице какую-то глухую враждебность, чуть ли не ненависть. Это его так поразило, что он не смел поднять голову и посмотреть ей в глаза.

— Ты слышишь, о чем я тебя спрашиваю?

— Слышу! — мрачно ответил он.

По его голосу Цицелкова сразу же поняла, что таится в сердце Валентина. И старая ярость, черная, неудержимая, которая мучила ее уже много лет, внезапно сдавила ей горло. Ей захотелось поднять руку и ударить по этому бледному, враждебному лицу, но она, конечно, сдержалась. Ей всегда удавалось сдерживаться, или почти всегда. Только однажды она выбросила в коридор, как тряпку, одного из таких маленьких бездельников, а потом у нее была целая куча неприятностей.

— Отправляйся за матерью!.. Немедленно! — закричала она. — И без нее не возвращайся!

Валентин молча вышел из класса. На улице моросил осенний дождик, едва видимый, как водяная пыль, сыпавшийся из низких облаков. Валентин шел, как во сне. На какой-то магазинной витрине увидел часы — шел девятый час. В это время его мать еще спала, уставшая после вечернего спектакля. Разбудить ее? Сказать, что случилось?.. Валентин чувствовал, что у него нет сил. Не только сейчас, у него никогда не было сил, кроме как в мечтах, конечно. Человек всегда мечтает о том, чего ему больше всего не хватает. Он не был ни сильным, ни храбрым, несмотря на то, что этой ночью так яростно преследовал кривоногих варваров. Он настиг их и рубил, рубил — в мечтах человек может делать все. Но как сейчас разбудить мать? Нет, на это сил у него не было!

И он, ничего перед собой не видя, шел под мелким дождем. Ему казалось, что он шел долго, несколько часов. Он уже почувствовал себя усталым и изможденным. Наконец пришел в церковный садик недалеко от их дома и присел на скамейку. Старая мрачная церковь, вся потемневшая от дождя, зябко ежилась за деревьями. В ней ли живет бог?.. Неужели ему не холодно среди этих влажных стен!.. И внезапно он с огромной силой почувствовал, что вот сейчас, в этот момент, может произойти чудо. Не может не произойти. Серое, печальное небо раскроется, и появится его мать, вся сверкающая, как настоящая небесная царица: «Вернись в школу, мой мальчик!.. Твоей учительницы нет! Просто ее никогда не было, и никогда больше не будет!» И она поведет его снова обратно, в ясный солнечный день, в котором носятся облака бабочек.

Он ждал с таким огромным напряжением, с такой надеждой, что чуть не потерял сознание. Никакого чуда, конечно, не произошло, в жизни, наверное, не бывает чудес. Он чувствовал себя раздраженным и обиженным, и это словно придало ему сил. Силы забили в нем ключом, он почувствовал, как они закружили его и словно пружина подняли на ноги. Сейчас все, что произошло, казалось ему скорее нелепым, чем страшным. Так в сущности и было. Он взял портфель и решительно отправился домой. В конце концов мать есть мать, не повесит же она его…

Но стоило ему переступить порог, как вся его смелость тут же испарилась. Мать уже встала и хлопотала в гостиной, прибирая вечно разбросанные надоевшие газеты мужа. Увидев Валентина, она подняла голову и рассеянно посмотрела на него. Наверное, она думала о чем-то своем, сейчас ей было не до разных там выгнанных из школы мальчиков.

— Почему так рано? — спросила она.

— У нас свободный урок, — ответил Валентин.

Но как Лора ни была погружена в себя, все-таки что-то в его голосе показалось ей странным.

— Не случилось ли чего?

— Нет! — ответил он.