Озерный мальчик

— Они ей и так ни к чему! — презрительно ответил Радослав. — Она никому не нужный паразит.

Лора вдруг побледнела, как полотно, словно вот-вот получит сердечный удар. И все-таки ответила ему с ледяным спокойствием.

— Если уж говорить о паразитах, то я не видела большего паразита, чем ты! И большего ничтожества!

— Я? Ничтожество? — Радослав не верил своим ушам. — Да ты просто дура, спятившая дура! Во всем министерстве нет человека более уважаемого и ценимого, чем я.

— Как же тебя не ценить? — взвилась Лора. — Кто же не ценит своего слугу? Лишь бы был слуга как слуга.

— Ты сама не знаешь, что мелешь! — заорал Радослав Радев.

Так заорал, что почувствовал, как в нем что-то оборвалось. Или, точнее, — что-то в нем сломалось, может быть, позвоночник, все его кости. Он все еще стоял перед ней, багровый и страшный, но чувствовал, что если его чем-нибудь ткнут, послышится только неприятный и тонкий звук, и он свалится на пол, как раздувшийся свиной пузырь.

— Постыдись! — все так же яростно продолжала Лора. — На кого ты похож? Не человек, а какое-то пресмыкающееся. Неужели у тебя нет хоть капли достоинства?

И только Радослав Радев собрался ей ответить — какими-то беспомощными, но ужасно обидными словами, как вдруг произошло нечто странное. Внезапно он увидел перед собой собственного сына. На лице мальчика было написано удивление, он явно слышал последние слова матери.

— Ты что здесь делаешь? — с яростью набросился на него Радослав. — Как ты сюда попал?

— Как попал? — вздрогнул мальчик. — Я становлюсь невидимым и могу входить, куда захочу.

— Марш отсюда!.. Шпана!..

Он подступил к Валентину и замахнулся, но Лора решительно встала между ними.

— Не смей трогать ребенка!.. Или ты больше меня не увидишь!

Радослав моментально понял, что она не шутит. Вся его смелость сразу же куда-то улетучилась, ярость сменилась испугом. И вдруг ему стало ясно, что он, по сути дела, бесхарактерен и беспомощен, что, может быть, он и на самом деле ничтожество. Но как бы он ни был слаб, все-таки смог бы обойтись без жены, особенно без такой жены. Но что скажут на это ОНИ? Что могут подумать о нем? Мужчина, которого бросила жена, уже не мужчина, у него нет достоинства. И если Лора действительно бросит его, разрушив его внешнее благополучие, что от него, Радослава Радева, останется?

— Какое падение! — глухо простонал Радослав, — Ради кого я убивался? Для кого создавал этот дом? Для себя, что ли?.. Для тебя, для вас!..

Но сейчас он прекрасно понимал, что это ложь. Всего несколько минут назад верил в это, а сейчас понимал, что это настоящая ложь. Лора схватила мальчика за руку и вышла из комнаты. Эту ночь она спала на диванчике в гостиной, а на следующую перебралась в комнату, которую уже называли «детской». А кровать Валентина перетащила в комнату мужа. Радослав мрачно наблюдал за этими маневрами, но молчал. Он был готов пасть на колени, просить прощения, обещать все, что мог и чего не мог выполнить. Но не сделал этого, понимая, что все будет напрасно. В мире не было силы, которая смогла бы вернуть ее обратно. Лора даже не пожалела бы его, она уже перешагнула этот горький порог. Могло стать даже страшнее и хуже — она могла на самом деле уйти. Именно это повергало в ужас его слабую душу. Он молчал, почти не разговаривал, в доме наступил какой-то глухой и страшный мир. Только мальчик, погруженный в свои мечты, как будто ничего не замечал.

6

Но это было не так. Он слышал все. Более того, он до глубины души понял своего испуганного отца. Нет ничего страшнее, чем когда из дому уходит мать. Конечно, она возьмет его с собой, но разве это не бесчеловечно — оставлять отца одного? Как он испугался, когда она бросила ему в лицо те страшные слова!

Ничего, пусть он поспит известное время в комнате отца, не так уж это страшно.

Только позднее он понял, что все намного страшнее, чем предполагалось. В первые дни отец действительно засыпал с трудом. Но потом как будто успокоился, и начинал храпеть сразу, как только голова касалась подушки. Вот это-то и было для мальчика самым неожиданным и страшным.

Конечно, никто не мешал ему мечтать и днем. Он так часто оставался совсем один, что хватало времени на все. К тому же он стал бережливее относиться к своим мечтам. Нельзя каждый день и каждый час придумывать новую интересную мечту. Это бесконечно труднее, чем играть в простые детские игры на улице. Он не только берег свои мечты. Он их и повторял, так что они становились все полнее и богаче. Всегда ведь можно придумать какую-нибудь новую, неожиданную подробность, которая окажется интереснее самой мечты.

Но все дело в том, что самые лучшие мечты рождались ночью — только ночью, когда стихал весь шум и везде гас свет. Он едва дожидался той минуты, когда заберется в прохладную кровать, как в огромный и роскошный зал. Занавес раздвигался, по сцене пробегали первые неясные тени. И именно в это время отец начинал громко храпеть. И как мальчик ни старался его не слышать, звуки эти просто разгоняли его мечты. Рушили замки, убивали принцесс, превращали все в бесформенные, ужасные, безжизненные пожарища. Проходили дни, прошли целые недели, — мальчик все надеялся, что привыкнет. Наконец погруженная в свои театральные видения Лора поняла, что с сыном что-то происходит.

— Что с тобой, мой мальчик? — спросила она однажды. — Ты кажешься очень задумчивым. Уж не по старому ли дому грустишь?

— Нет, мама! — тихо ответил мальчик.

— Что же тогда с тобой?

Валентин с трудом проглотил застрявший в горле комок, но сумел набраться смелости и сказал:

— Мамочка, можно я снова вернусь в свою комнату?

— Почему, сынок?

— Папа ночью храпит. И мешает мне думать…

Мать вдруг его поняла. Она все еще помнила свои детские ночи, когда, лежа с открытыми глазами, видела самые прекрасные сны.

— Хорошо, мой мальчик, — сказала она тихо. — Перенесем твою кровать в мою комнату. Так можно?

— Да, хорошо! — обрадовался Валентин.

Но он знал, что не так уж это хорошо. Все равно в мечты вторгался еще один человек, а каждый новый и посторонний человек может испортить даже самое лучшее представление. Но делать было нечего, приходилось примириться с этим и привыкнуть.

Когда эту новость сообщили Радославу Радеву, он нахмурился. В присутствии сына он не так уж нуждался. Но что крылось за этим шагом Лоры? Может быть, она хотела привлечь сына на свою сторону? И уйти от Радослава вместе с ним!

— Для чего тебе мальчик? — мрачно спросил он. — Ему вполне хорошо и у меня.

— Ты храпишь! — чуть ли не грубо ответила Лора.

— Он не может спать!

— Я храплю? — изумился он. — Я никогда в жизни не храпел.

— Ты всегда храпел! — ответила Лора. — Стоит тебе закрыть глаза, и начинаешь. Пока не продерешь глаза снова.

— Это ложь! — сердито сказал Радослав. — Ты сейчас специально выдумала все это.

— И для чего мне это, по-твоему? — спросила Лора презрительно.

— А я почем знаю? Чтобы оторвать от меня сына!

— Да ведь Валентин сам меня попросил… Не хочешь ли ты сказать, что мы сговорились?

Радослав удивленно смотрел на нее, и просто не мог поверить своим ушам. Но Лора сразу же поняла, что он колеблется, в его голосе исчезла уверенность.

— Если я на самом деле храплю, что ж ты мне раньше об этом не сказала? Просто молчала, так, что-ли?

— Именно так. Что тебе говорить? Как будто после этого ты перестанешь храпеть. У тебя только появился бы еще один кошмар.

Радослав изучающе посмотрел на жену, но на сей раз ничего не сказал. Скорее почувствовал, чем понял, что она его не обманывает. В старой квартире у нее не было иного выхода, кроме как терпеть. Или сбежать от него, что она, наверное, не раз и думала сделать. В этот момент Радослав даже не подозревал, как был недалек от истины.

— Хорошо! Возьми его к себе, если хочешь.

Так Валентин вернулся в свою комнату. Точнее — снова вернулся к себе. Мать ему и мешала, и не мешала. Скоро он свыкся с ее присутствием, хотя и не до конца. Получалось так, что каким-то непонятным образом она тайно присутствовала во всех его видениях. Он уже не смел мечтать о вещах, которые могли его посрамить.

И еще что-то новое и сказочное появилось в его жизни.

Валентину еще не было шести лет, когда он научился читать. Сам, без посторонней помощи. Просто время от времени спрашивал мать о той или иной букве. О раскоряченной и отвратительной «ж», например. О безличном и безгласном «ъ». Но вскоре после того как он выучил алфавит, он стал читать чуть ли не как взрослый — с внутренней легкостью, которая казалась совсем естественной. Естественнее, чем, например, бежать, — никогда в жизни он по-настоящему еще не бегал, быстро, изо всех сил, как другие мальчики.

Он не читал детские книжки, потому что никто их ему не покупал. И зачем покупать? Кто же мог знать, что он читает книги? Но как-то, совсем случайно, мать увидела его склонившимся над каким-то толстенным романом. Судя по переплету, из ее собственной девичьей библиотеки.

— Чем ты занимаешься, сынок? — удивленно спросила она.

— Читаю, — просто ответил мальчик.

— И что же ты читаешь? — улыбнулась Лора.

— «Братьев Карамазовых»4!

Лора посмотрела на книгу — она была открыта на середине. Погладила его по мягким волосам, — как и у нее, на макушке они были не такими густыми.

— Хочешь сказать, что ты прочел ее до сих пор?

— Ну… да! Очень интересно! — оживился мальчик.

Но мать все еще не верила. Детская фантазия безгранична, может быть, он только воображает себе, что читает. Когда-то в детстве и она так читала бабушкины книги — не читала, а просто выдумывала все, что придет в голову — о петушке, о лисе, о глупых утятах. И так быстро выдумывала, что бабушка не успевала понять обман.

— Хорошо, прочти мне что-нибудь! — попросила она.

— Сначала?

— Нет, оттуда, докуда дошел.

И Валентин начал читать. Он сразу увидел, что читать вслух намного труднее, чем про себя. И не понимал, почему — ведь буквы-то одни и те же. Сначала начал читать по слогам, чуть ли не заикаясь, но потом пошло все глаже и глаже.

— Хорошо, хватит! — сказала мать.

Она была настолько поражена и изумлена, что не узнала своего голоса. Она не помнила другого случая в жизни, который бы ее так потряс. Только прижала его головку к груди и взволнованно проговорила:

— Сынок!.. Мой милый мальчик!..

Потом отпустила его так же неожиданно, как и привлекла к себе, и отошла к окну. Ей не хотелось, чтобы в этот момент Валентин видел ее глаза. «Что мы знаем о своих детях, — думала она, потрясенная. — Что мы знаем о них?» Немного постояла там, потом обернулась и тихо сказала:

— Читай, читай, дорогой мой… В мире нет ничего лучше этого!

7

Сначала я думал, что человеку бесконечно трудно, даже невозможно провести настоящий и серьезный опрос, особенно когда его целью является определение вины, а не заслуг. К тому же я человек кабинетный, весьма замкнутый и необщительный. Трудно вступаю в контакты, почти не имею друзей. А искать незнакомых людей и разговаривать с ними мне казалось почти абсурдным. Сначала меня подталкивала к этому только совесть, всегда обостренная и немного болезненная, как обычно случается у людей, живущих уединенно. Она преследовала меня по поводу и без повода, просто издевалась надо мной, часто делала меня совсем бездеятельным, даже беспомощным. И все-таки, больше всего на свете я гордился своей совестью.

И так, ежедневно и ежечасно подгоняемый ею, я ощутил в себе какую-то необыкновенную энергию. Или, может быть, у меня просто пошло дело. Раны были все еще свежими, дремавшая совесть людей только что разбужена от долгого летаргического сна. Может быть, к этим неожиданным исповедям их подталкивала и моя довольно невзрачная внешность. Такой человек, как я, вряд ли мог причинить кому-нибудь зло, использовать их исповеди с какой-нибудь целью. Просто-напросто они хотели выплакаться и облегчить свою душу, или просто переложить свою вину на кого-нибудь другого. Сначала мне было довольно трудно отсеивать зерна истины. Я был готов выразить свое сочувствие каждому, ибо в нем нуждались все. Но потом привык.

Больше всего я терзал свою совесть этой рукописью. Грубо и неделикатно объявлять во всеуслышание о том, что тебе доверили люди. Но разве я имел право молчать? С этим вряд ли согласились бы даже те, кого это непосредственно коснулось. Каждый знал, что должен чем-то искупить свою вину. Впрочем, не каждый. Учительница, например. Когда-нибудь именно она заставит меня опубликовать эти строки. Может быть, не сразу, наверное, я подожду, чтобы прошло немного времени. Или побольше времени. Может быть, эту личность уволят или заставят выйти на пенсию. В конце концов я начал понимать, что с ней все обстоит не столь просто, как мне казалось. Сначала я испытывал к ней скорее чувство жалости, чем презрения за все то, что она натворила за все эти годы. И мне все еще не совсем ясно, как я выйду из этого положения.

Я хорошо помню первый день, когда встретился с учительницей Валентина. Звонок уже прозвенел, но Цицелкова где-то задерживалась. Я ждал в конце длинного коридора и рассеянно смотрел в окно. Голый цементный двор, несколько рахитичных городских деревьев с изуродованной корой, высокая мрачная ограда. Во дворе играли дети. Точнее, не играли, а просто буйствовали. Затаив дыхание я смотрел на то, как они пинали и толкали друг друга, с каким остервенением пускали в ход крепкие кулаки. Я смотрел на них и силился вспомнить — такими ли были дети в годы моего детства. Но в голове было пусто. Почему же я не могу вспомнить? Действительно ли они были другими? Или просто тогда я находил все совсем естественным. Может быть, мы тогда немного недоедали, и поэтому не были столь буйными. И намного строже относились к нам отцы и матери. В глубине души я жалел Цицелкову. Наверное, не так-то просто учителю справиться с этими маленькими зверятами, держать их в определенном подчинении, набивая их головы не весьма приятными и часто совсем ненужными знаниями. В мое время тонкая учительская указка служила не только для демонстрации написанного на доске. От тех далеких воспоминаний у меня до сих пор иногда чешутся уши. Но на душу камнем давили другие вещи, о которых в этот момент не хотелось вспоминать. Никто не любит вспоминать ранние годы ученичества, — это воспоминания, от которых каждый бежит сломя голову.

И еще одна мысль мучила меня, когда я смотрел на этот голый, страшный двор. Для Валентина я не видел здесь ни одного метра, даже ни одной пяди земли. Просто не мог представить его среди других — грустного, одинокого. Но если он действительно не походил на других, был единственным таким ребенком, разве он представлял собой какую-то проблему? Или это две стороны одной медали, одной правды, обе старые, как жизнь?

Наконец в глубине пустого коридора показалась Цицелкова. Я сразу ее узнал, хотя никто не описывал мне ее внешность. Она была удивительно похожа на грушу — уже довольно перезревшую, которая вот-вот сорвется с ветки. Она была желтой, мясистой, вся ее масса неудержимо сползла к тазу, даже к мощным, изогнутым дугой ногам. Желтым и мясистым было и лицо Цицелковой, в его чертах, нельзя было открыть никакой строгости или порядка. Она показалась мне плохо одетой, что было довольно нехарактерно для софийской учительницы. И вновь мне стало ее жалко. Может быть, эта женщина чем-то озабочена, может быть, у нее серьезные неприятности в семье. Это впечатление нарушалось только воинственным цоканьем толстых каблуков.

Когда я представился Цицелковой, ее равнодушное и немного усталое лицо вдруг оживилось и приняло довольно любезное выражение. В современном мире слово. писатель» часто служит лучше любых рекомендаций. Но когда она узнала, что именно меня интересует, ее лицо снова стало холодным и неприступным. Я едва сумел вырвать у нее несколько слов.

— Да, конечно же я его знаю. Два месяца назад он утонул…

Она немного помолчала, все с таким же пустым выражением лица, потом неохотно выдавила из себя:

— Как тут не утонуть!.. Более рассеянного мальчика я в жизни не видела.

Ее тон меня просто испугал. И все-таки я нашел в себе силы продолжить разговор.

— Извините, меня интересует, каким учеником он был?

— Никаким! — ответила она немного грубо и резко. — Рассеянный, невнимательный!.. Всегда словно отсутствовал на уроке, как будто находился где-то в другом месте. Что же это за ученик, который не может сосредоточиться?

Но ведь она говорила все-таки об умершем ребенке, боже мой! Неужели у нее было такое черствое сердце? Или дети были для нее не детьми, а всего лишь каким-то ежедневным рабочим материалом.

— Но у него были не такие уж плохие отметки! — попытался я возразить.

— Да, конечно, но спросите, чего мне это стоило!

Это было единственным, что я сумел из нее выжать. Она вдруг превратилась в какую-то непроницаемую каменную стену, от которой мои вопросы отскакивали, как теннисный мячик. Возможно, она смутно чувствовала опасность, которая нависла над ее головой. А может быть, вообще не понимала моих вопросов, как будто все они были выше ее понимания. Так или иначе, мне пришлось уйти, не добившись никакого результата. Какой же мальчик не рассеян? Даже среди моих студентов есть такие, которым я просто удивляюсь, — зачем они ходят на лекции, только время теряют.

Так что поневоле мне пришлось искать обходные пути. Я потерял целый месяц на расспросы родителей, просмотр тетрадей, в которые Цицелкова вписывала красными чернилами свои короткие, но резкие замечания. Поговорил со многими детьми — со всеми одноклассниками Валентина. Намного больше узнал о нем от девочек, чем от мальчиков. Что же касается учительницы, то мнения были очень противоречивыми. Большинство отцов и матерей считали Цицелкову чуть ли не образцовой учительницей. Да, правда, она была очень строгой и требовательной, но зато справедливой. Ее класс всегда ставили в пример по дисциплине. Она не мирилась с ошибками и недостатками своих учеников и всегда прибегала к помощи родителей.

— Вы хотите сказать, что она доносила вам на ваших детей? — довольно нетактично прервал я одну из матерей.

Она недоуменно посмотрела на меня.

— А что же, упустить их воспитание? Лично я ей благодарна!..

Но было двое-трое родителей, которые Цицелкову не могли терпеть. Положа руку на сердце, должен сказать, что они показались мне весьма пристрастными. Они считали ее совсем посредственной, даже простоватой, употребляющей просторечные слова, позволяющей себе со всеми держаться грубо, «ведь недаром ее муж офицер».

Особое впечатление произвела на меня одна молодая женщина. Позднее оказалось, что она приходится мне чем-то вроде коллеги. Она принадлежала к тому типу смуглых, темпераментных и вспыльчивых женщин, с которыми трудно справиться даже их мужьям. Она напрямик назвала учительницу «животным». Почему «животным»? Мне потребовались большой такт и терпение, пока она успокоилась и дала мне хоть какое-то объяснение.

— Почему животное? — резко спросила она. — Потому что не любит детей. У меня такое чувство, что она их просто ненавидит.

Женщина выглядела слишком возбужденной, чтобы я мог поверить в ее объективность.

— А почему вы думаете, что она их ненавидит?

— Потому что они ей мешают! Потому что сопротивляются ей!

— Не считаете ли вы, что она должна во всем им потакать? Если они действительно мешают ей исполнять свои обязанности.

Она с недоумением посмотрела на меня.