Озерный мальчик

— Нет, не случайность! — ответил я. — Он был сверхинтеллигентным мальчиком. Скорее, случайно могла бы утонуть ты, а не он…

— Спасибо! — обиженно сказала она и вышла из комнаты.

Как и все кабинетные люди, я трудолюбивый человек. Но все мое трудолюбие ограничивается моими книгами и рукописями. В обычной, как говорится, будничной жизни я совершенно инертен. Может быть, жена приучила меня к такому способу существования за долгие годы нашей совместной, общей жизни, — такой общей, что иногда я едва отличал себя от нее. Она всегда и охотно замещала меня везде, где надо было проявить какое-нибудь досадное усилие. Она была на самом деле очень доброй, не смотря на то, что так ловко превратила меня в свою собственность. Оставшись один, я тяжело вздохнул и как-то неосознанно сел за письменный стол. Он был моей истинной крепостью, здесь я чувствовал себя самым свободным и сильным. А сейчас мне как раз и были необходимы сила, безграничное терпение и упорство. Я должен был пройти весь путь — от начала до самого конца. Я знал, что не успокоюсь, пока не узнаю всю истину, пока не разберу колечко по колечку всю стальную кольчугу. Не могу носить в себе чувство вины, даже самая маленькая вина давит на меня камнем. Я должен смыть ее до конца или чем-то ее искупить.

В этот день я лег поздно ночью. Чувствовал, что жена не спит, но из-за гордости она не решалась заговорить со мной. Наверное, ждала, что первым заговорю я. Но я молчал, занятый своими мыслями. Теперь я уже понял, что оказался участником этой странной сцены жизни довольно поздно. Занавес только что опустился, его тяжелые складки еще покачивались и волновались. Притихшая публика все еще сидела в недоумении. Сейчас я хочу сделать только одно — восстановить факты. Постараюсь, насколько это возможно, скрыть свои чувства, все это время терзавшие мою душу. А как вы поймете, факты эти совсем обыкновенные, необыкновенный во всей этой истории только мальчик. Но если бы не он, мы трудно добрались бы до самой истины.

3

Величайшей гордостью в жизни Радослава Радева был его превосходный дом. Сегодня люди как будто все реже употребляют это слово. Сегодня обычно говорят «квартира». Но это совсем не одно и то же. Радослав считал, что у него есть дом, потому что построил его своими руками, хотя и не собственными.

В сущности, они жили в квартире, хотя и в одном из лучших кооперативов города. Здесь, по его собственному выражению, жили только «важные шишки». Но что он сам делал среди этих «шишек», людям было не совсем ясно. А в сущности дело обстояло совсем просто. «Шишки» потому и есть «шишки», чтобы не заниматься мелочами. Но кто-то все равно должен был делать за них черную работу. И тогда они нашли Радослава Радева. По их мнению, он был человеком чрезвычайно практичным, к тому же как юрист отлично знал законы, особенно те, которые надо было каким-то образом обойти. У него, несомненно, были самые обширные связи с различными учреждениями и ведомствами, от которых зависело строительство достойного своих обитателей жилого дома. Некоторые все же считали его бессовестным и наглым в достижении поставленной перед ним важной цели. Это было не совсем так, — он был, в общем, умеренным и тактичным человеком, хотя и умел преследовать свои цели до конца. А в данном случае ему действительно пришлось проявить исключительное упорство.

Дело в том, что для постройки этого красивого, облицованного белым камнем дома надо было разрушить весьма неприглядный домишко. К несчастью будущих жильцов, этот домишко был построен в конце прошлого века довольно известным деятелем эпохи болгарского национального Возрождения. Правда, потомки столь достойного человека не пошли по его стопам. Его сыновья и внуки стали совсем обыкновенными, безличными и безгласными служащими старых режимов. Только в последнем из оставшихся в живых потомков этой старинной фамилии как будто разгорелась какая-то частичка того священного огня, которым всю жизнь горел его прадед. И вместо того чтобы удовольствоваться прекрасной квартирой в новом здании, он вдруг неожиданно для всех заявил, в необходимой форме, конечно, что готов немедленно подарить и участок, и дом государству, если здесь будет создан музей. А дом на самом деле был доверху забит старинными книгами, рукописями и самыми разными архивными материалами, собиравшимися десятилетиями, которые до сих пор никто серьезно не изучал. Вообще весь этот дом представлял собой какой-то странный, чудом сохранившийся осколок старого мира, которого не коснулось ни одно бурное событие века. Два весьма солидных учреждения культуры поддержали эту идею. Известный архитектор выступил в прессе и заявил, что нельзя просто так, без стыда и совести, разрушать все старинные здания в городе, даже если они и не представляют собой особой архитектурной ценности. История, какой бы она ни была, не может существовать только в книгах, — тогда она просто перестает быть живой историей. Она живет и в вещах, которые ей принадлежали, в домах, даже в целых улицах. И не может претендовать на свою историю народ, который легкомысленно разрушает все ее следы.

Разумеется, архитектор был прав, хотя практичных людей эти проблемы мало интересовали. Вот с какими сильными противниками должен был бороться Радослав Радев. Некоторые наиболее предусмотрительные «шишки» сочли, что битва проиграна с самого начала и не следует впутывать сюда свое имя. Но все-таки местечко было чертовски хорошее, и было жаль так просто его упускать. В конце концов сошлись на решении, что немного рискнуть все-таки можно. Да и чем они рисковали, поручая это дело Радославу Радеву?

И Радослав Радев бросился в бой с необыкновенной яростью и остервенением. Перед ним маячил его личный идеал. И этот идеал был вполне современным — красивый каменный дом вместо старой развалюхи, полной плесени отдающих нафталином воспоминаний. И за белоснежным фасадом — его собственный дом, такой, каким он его представлял по проекту — с двумя туалетами и венецианской мозаикой. Со встроенными шкафами из государственного дуба в комнатах. Ради всего этого стоило напрячь силенки. Любой другой на его месте не выдержал бы, просто бы рухнул перед бесконечными и необозримыми преградами. Но Радослав не отчаивался. Он знал, что борется за себя, за свое священное право на дом. А его противники боролись за принципы, даже за параграфы. Он знал, что в этом мире никто не борется за принципы достаточно долго, все это не для конца двадцатого века. И незаметный в своем учреждении юрисконсульт не только не рухнул, но с каждым днем все более приосанивался, начинал казаться все внушительнее, все более достойным уважения. Его сила и власть становились все более очевидными. Он так часто сновал между кабинетами своих будущих соседей по дому, так много часов провел там, что в конце концов с полным правом стал и себя считать важной персоной. И понесся по учреждениям и ведомствам, как настоящий лев, хотя истинные львы ничем ему не помогали. Ему было вполне достаточно отблеска их величия.

И в конце концов Радослав Радев победил. Он сумел доказать во всех инстанциях, что старый дом не представляет никакой архитектурной ценности, и как экзема только портит величественное лицо социалистического строительства. И что его бывший владелец — честь и слава ему за его патриотические дела! — после Освобождения якобы стал видным деятелем консервативной партии, так что с чего бы это вдруг нам создавать музеи разных там буржуазных консерваторов. Когда же наконец документы, удостоверяющие собственность на квартиру, были подписаны, Радослав Радев заявил жене:

— Это самая большая победа в моей жизни!

— Помолчал бы лучше! — тихо ответила жена.

Чтобы приблизиться к истине, может быть, надо сказать несколько слов и о ней. Звали ее Лора, и все говорили, что девочкой она была очень похожа на известную красавицу начала века. Она происходила из семьи видного столичного сановника, крайне обедневшей после революции. В жизни Лоры была одна-единствен-ная страсть — театр. Ее ранние попытки стать актрисой закончились безуспешно. Конечно, ей все еще давали небольшие роли, в большинстве случаев почти без реплик, но постепенно ее фамильная гордость взяла верх — она исчезла со сцены, навсегда оставшись за непривлекательной изнанкой кулис. Из плохой актрисы она стала отличным суфлером одного из столичных театров. И отдалась своей новой работе с подлинной страстью. Уже много лет она не пропускала в театре ни одного спектакля, и хотя однажды довольно серьезно заболела гриппом, в театр ходить не перестала. Сидела в глубине директорской ложи, дрожа от болезненной слабости и своей испепеляющей театральной страсти. И так ненасытно смотрела на сцену, как будто каждый спектакль был для нее совершенно новым, словно она смотрела его впервые. Она знала наизусть все пьесы, которые ставились в театре, даже самые бездарные. Но и их она населяла своим собственным миром, и в ее душе они превращались в настоящие шедевры, с подлинными человеческими чувствами и страстями.

Лишь одну-единственную пьесу у нее не было сил смотреть — «Нору» Ибсена. Во время этого спектакля она скрывалась в каком-нибудь темном углу позади кулис, слушала только слова и неудержимо плакала. Никто не мог ее успокоить. Домой она возвращалась совершенно разбитой, к тому же на такси. Обычно его вызывал и оплачивал старый суфлер, который, как и она, перестрадал на своем колченогом суфлерском стуле все человеческие страсти.

— Как так — помолчал бы! — Радослав удивленно посмотрел на нее. — Разве это не правда?

— Ты победил старика! — сказала она. — Но он этого тебе не простит, вот увидишь.

— Дура ты! — со злостью ответил Радослащ — Вместо того чтобы целовать мне руки за то, что я даю тебе такой прекрасный дом… Тебе и твоему сыну.

Лора ничего не ответила, только встала и вышла из комнаты. Она вовсе не была тенью мужа, как думали некоторые. Была сильнее его, самостоятельнее, ее не так-то просто было сломить. Трудно признавала свои ошибки, даже перед самой собой. Она ни за что не призналась бы, что ошиблась и в этом громадном пустом мужчине. Искренне верила, что таким его знала и таким приняла. Но это было неправда — она просто обманулась.

4

В то время Валентину было всего четыре года. Они жили в холодной старой квартире на улице Шейново. В вечном полумраке высоких узких окон мальчик рос худеньким и бледным. Или, точнее, жил как бледная тень рядом с постоянно строящим какие-то планы отцом и витавшей в облаках матерью. Было бы ужасно несправедливо сказать, что они не любили своего ребенка. Любили его, каждый, естественно, по-своему, но были так заняты своими земными и неземными видениями, что часто совершенно о нем забывали. Мать работала только по вечерам. Потом спала почти до обеда, вставала мрачная и неразговорчивая, на скорую руку что-то готовила, но почти не ела. Выходила из дому редко. Люди ее раздражали, она сознательно их сторонилась. Терпеть не могла бритых-недобритых типов, непричесанных, длинноволосых, бородатых, без галстуков. А еще больше не выносила женщин. Ненавидела толкотню, очереди, хозяйственные сумки и авоськи, газеты, телевидение, большие праздники. Иногда не выходила неделями. Настоящая жизнь была для нее только там, под слепящим светом прожекторов, на сцене. Ей даже в голову не приходило, что ее сын нуждается в еще каком-то общении, в человеческой среде. Она всегда считала, что каждый ребенок, вступив в контакт с другими детьми, сразу же превращается из маленького человека в маленького зверя, тем более хищного, чем многочисленнее и крикливее ребячья орава. Великие люди, гении человечества, — думала она, — всегда жили в уединении и тишине.

Лора уходила на работу около пяти. К шести неизменно возвращался ее муж. У Радослава как будто не было никаких пороков. Не курил, не пил, не играл в карты. Единственной его слабостью были газеты и телевидение. Он часами смотрел все передачи подряд, пока не засыпал, уставший, в старом фамильном кресле. Там его и находила жена, вернувшись, взбудораженная, со своих спектаклей… Они на скорую руку ужинали и отправлялись в спальню. Спали они на отдельных кроватях. Если бы кто-нибудь наблюдал за ними в эти последние минуты дня, то трудно смог бы себе объяснить, как вообще появился на белый свет Валентин.

А Валентин был на самом деле тихим ребенком. Чем больше рос, тем более задумчивым и замкнутым становился. Не любил играть с другими детьми, не гулял. Иногда, очень редко, мать выводила его в ближайший скверик. Там они садились на какую-нибудь скамейку под огромными развесистыми деревьями, такими же старыми, как и сам город. Она сразу же погружалась в свой нереальный мир грез и героев, которые мучили себя и страдали под искусственным светом ламп. Валентин сидел на краю скамейки, как на краю берега могучей и бурной реки. И долго ждал, прежде чем решиться отправиться в какое-нибудь рискованное путешествие. И все-таки не удерживался. Иногда она вздрагивала, словно пробудившись, — там, на скамейке, — и искала взглядом сына. Видела его где-нибудь неподалеку, стоящим возле детей, которые играли в свои шумные крикливые игры, вели сражения, стреляя из деревянных автоматов, неслись, вытаращив от напряжения глаза, на воображаемых суперавтомобилях. Мальчик смотрел на них и словно не видел. Никогда не присоединялся к ним, как будто это были дети из какого-то совсем другого мира. Со своей дальней скамейки Лора не могла видеть его глаз, а то бы испугалась. Его глаза были полны недетского, даже нечеловеческого недоумения. Это были глаза не ребенка, а старика, наблюдающего за бессмысленной суетой мира. Там, на своей скамейке, она была им довольна. Мальчик был разумным, спокойным, самоуглубленным. Она и сама не могла терпеть детей крикливых и буйных, детей болтливых, детей любопытных. У ее сына не было ни одного из этих пороков. Но не было, по ее мнению, и никаких особых добродетелей. Это ее не особенно беспокоило — в конце концов все вундеркинды кончают плохо.

На первый взгляд Валентин действительно не отличался особенной любознательностью. Или по крайней мере редко задавал те извечные вопросы, которыми дети донимают своих родителей. Слово «почему» как будто вообще отсутствовало в его словаре. Даже когда он задавал некоторые из своих странных вопросов, этого слова не было.

— Мама, что красивее, цветы или люди?

Мать пожала плечами. Они сидели в сквере, и рядом на самом деле алели поздние осенние цветы. Лора безразлично и рассеянно взглянула на них.

— Это совсем разные вещи.

— Нет, не разные!.. — убежденно сказал мальчик. — Все живое похоже друг на друга.

— Не знаю, что представляют собой цветы, — ответила мать, — но люди — это животные.

Мальчик посмотрел на нее, но ничего не сказал. Потом повернулся и медленно пошел по аллее. За какие-то секунды мир изменился, стал совсем другим, непохожим на прежний. На скамейках сидели мясистые женщины с толстыми поросячьими ножками и острыми копытцами. Они еще не хрюкали, только поводили носами и сопели. Ребячья детсадовская мелюзга, затянутая в зеленые переднички, скакала, как лягушата, вытаращив свои круглые глаза. Внезапно в его сторону направилось несколько девочек, вытягивая длинные белые шеи и шипя, как гуси. Потрясенный мальчик шел между ними, пока его не покинули последние силы. Ему хотелось броситься назад, скрыться в теплых объятиях матери, но он не мог сдвинуться с места.

И тогда он увидел принцессу, которая шла навстречу и улыбалась. Светлые волосы свободно падали на ее плечи. Ее глаза сверкали, как звезды. В одной руке она держала шоколадное мороженое на палочке, а в другой — скакалку. На ее передничке была вышита огромная синяя бабочка. Внезапно бабочка полетела ввысь, огромная и сильная, как голубь. Кто-то выстрелил, она разлетелась на тысячи маленьких осколков, и они начали падать на землю, как синий снег.

Мальчик засмеялся и подошел к матери.

— Мама, люди не животные.

— А кто же, по-твоему? — спросила мать, не отрываясь от своей книги.

— Не знаю. Волшебники.

— Только этого им не хватало! — проворчала с досадой Лора.

— Знаешь, я буду волшебником! — решил в этот миг мальчик. — Совсем настоящим, не как тот, в цирке.

И его мать никогда не узнала, что он действительно им стал. Валентин тайно превратился в маленького волшебника, или колдуна, — все равно. И совершал различные волшебства и чудеса. Наверное, нет ничего более увлекательного на этом свете, чем совершать какие-нибудь чудеса. Вот и сегодня, например, когда он стоял на балконе и смотрел во двор, он совершил одно настоящее смешное чудо. Их сосед, низкий и толстый человечек, только что забрался в свою машину и собирался включить зажигание. И в этот миг Валентин превратил его в поросенка. В первый момент человек как будто не поверил своим глазам, начал визжать как бешеный, биться в дверцу, наверное, пытаясь ее открыть. Но что он мог сделать своими жалкими копытцами! Попытался ухватиться за руль, нажать педаль, но короткие ножки никуда не доставали. Наконец он все-таки как-то открыл дверцу и ужасно визжа бросился во двор. Он был так напуган, что дорогой перевернул все мусорницы — все до одной.

— Что ты там хихикаешь? — удивленно крикнула мать из кухни.

— Ничего, ничего, это я просто так! — виновато ответил мальчик.

И поспешно снова превратил поросенка в человека. Тот только отряхнулся, бросился к машине и исчез, как дым, из опасного двора.

Через два-три месяца Валентин уже мог делать самые разные чудеса, все, что пожелает. Он превратил город в огромный красивый парк, в котором цвели и благоухали огромные цветы, каких он до сих пор никогда не видел. Но так как люди их топтали и рвали и вообще делали разные пакости, он превратил их в бабочек. Только себя оставил человеком, точнее, мальчиком, хотя и значительно постарше, чем был сейчас. Он был одет в черные бархатные одежды, высокие серебряные чулки и золотые туфельки. После некоторых колебаний сделал свои волосы русыми и курчавыми. Нарядившись таким образом, он наконец понял, что ему не хватает принцессы. Попытался ее создать, но неизвестно почему ему это все никак не удавалось. То, что он создавал, все было не тем, что хотелось. И он, разочарованный, бросал работу на полпути.

Однажды к нему прилетела маленькая грустная бабочка. У нее были огромные красивые глаза, но на крылышках не было никакой пыльцы. Они были совсем прозрачными, как крылья пчел и насекомых. Маленькая грустная бабочка вернулась из страны людей. А так как она была очень красивая, они постоянно гонялись за ней — с шапками, сачками, или просто пытались схватить руками. Они ее так и не поймали, в последний миг ей всегда удавалось спастись. Но они сорвали с нее чудесную пыльцу, и сейчас бабочка была очень несчастной.

— Не плачь, милая бабочка! — сказал мальчик. — Я верну тебе твои прекрасные краски. И ты станешь еще красивее, чем была раньше.

— Только это невозможно! — ответила бабочка.

— Потеряешь ли пыльцу — с тобой кончено.

— Да, но не с тобой! — сказал мальчик. — А сейчас жди меня здесь, я скоро вернусь.

Маленькой грустной бабочке и без того было некуда идти. Она и так стыдилась показаться на глаза другим бабочкам со своими жалкими голыми крылышками, голой и некрасивой, как червячок. Мальчик пошел к цветам, взял у них их самые лучшие краски, а из стебельков сделал маленькие изящные кисточки. Потом вернулся к бабочке и глубоко задумался. Какие краски выбрать? Так он думал от восхода до заката, и наконец решил — синюю и золотую. На следующий день сразу же принялся за работу. Вокруг собрались сотни, тысячи бабочек, чтобы посмотреть, как он работает. И когда он наконец закончил, все восхищенно ахнули. Никогда еще в стране бабочек не жила такая красивая и изящная бабочка. Она была вся синяя, синее небесной лазури. Золотыми были только усики и нежные каемочки крыльев. Все бабочки онемели от восторга, даже сам мальчик подивился своему умению.

— Вам нравится? — спросил он гордо.

— Она прекрасна! — ответили все хором. — В нашей стране никогда не было бабочки красивее.

Они оба были настолько счастливы, что решили пожениться. Все начали готовиться к невиданной свадьбе. Одни собирали цветочный нектар, другие месили из цветочной пыльцы золотые караваи. Создали грандиозный хор из миллиона бабочек, который должен был исполнить свадебный марш.

Пока Валентин готовился жениться, Радослав Радев усиленно действовал. Или, точнее, строил, что намного более мучительно. Если бы он знал, какими скрытыми талантами обладает его сын, ему было бы намного легче, но в то время он почти его не видел — настолько был занят. Он безостановочно сновал между Софией и провинцией, поднимался и спускался по бесчисленным лестницам, стучал в бесчисленное число дверей. Иногда, охваченный беспокойством и роящимися в голове мыслями, он не мог заснуть целыми ночами. Но в конце концов его труд не пропал даром. Он сумел достать самый лучший цемент — такой, какой отправлялся на экспорт. Кирпичи, которые привез на стройку целый караван грузовиков, звенели, как хрустальные бокалы. Сам подобрал паркет, дубовую облицовку, фаянсовые плитки, унитазы и биде загадочного розового цвета. Сумел нанять в строительной организации лучшую бригаду мозаичистов. Только теперь и другие члены кооператива начали появляться на стройке, карабкаться по этажам, мерить свои огромные гостиные портновскими метрами. Многие заказывали различные улучшения — начиная с мозаики и кончая дубовой обшивкой коридоров и гостиных. Радослав разумно перенял от каждого самое лучшее и использовал все это в своей квартире. К тому же все эти улучшения практически ничего ему не стоили — и без того все материалы были в его распоряжении. И без того все ему абсолютно доверяли и превозносили, как бога. Он просто перестал ходить на работу — не слезал с лесов и этажей. Разумеется, основное время проводил в собственной квартире, наблюдая, как она рождается и формируется у него на глазах. Только Лора отказалась прийти взглянуть на нее. В театре репетировали «Дон Карлоса», и сейчас ей было не до таких обыденных земных дел.

— На что мне там смотреть! — раздраженно ответила она Радославу. — Голые стены и больше ничего. Схожу, когда все будет готово.

Тогда она даже не поняла, что нанесла мужу смертельную обиду. Он вложил в эту стройку столько труда и старания, столько любви! Он, наверное, мог бы часами любоваться биде. У них никогда до сих пор не было собственного биде — ни у него самого, ни у его отца, ни у его деда. Никогда не было у него и ванны. И когда носильщики подняли ванну на его этаж, он разволновался, как ребенок. Настолько разволновался, что не удержался и лег в нее. Полежал так некоторое время, щурясь от удовольствия. Представил себе, как у самого подбородка плещется и ласкает его зеленоватая, напоенная ароматами вода. От упоения чуть в ванне не заснул. А когда наконец встал, всем своим существом понял, что в жизни Радевых наступила новая эра.

А теперь вдруг он остался один со своим счастьем. Неразделенная радость — только наполовину радость, как говорят люди. Кто дал ей право лишать его этой законной и заслуженной половинки? Он впервые почувствовал к жене не только глухую неприязнь, но чуть ли не ненависть. Только женщины — думал он — могут быть такими эгоистками, замыкаться в своем собственном мире, не интересуясь другими. Он чувствовал себя не только разгневанным, но и бескрайне разочарованным.

В это же время большое разочарование пережил и Валентин. Впрочем, пережил его из-за своих мечтаний, но они были для него намного важнее настоящей жизни. Однажды он сокрушенно подошел к матери и чуть ли не со слезами на глазах спросил:

— Мама, это правда, что бабочки рождают гусениц?

— Нет, не совсем так, — ответила мать. — Бабочки сносят яйца, а из яиц появляются гусеницы.

— Все равно! — безутешно сказал мальчик. — А я думал, что дети всегда похожи на своих родителей…

— Слава богу, не всегда, — ответила мать.

Валентин чувствовал, как красивая мечта улетает, и горе разрывало его сердце. Он и так до сих пор специально откладывал свадьбу. Ему и так казалось как-то неестественно жениться на бабочке, какой бы красивой она ни была. Его просто пугала мысль, как он поцелует ее в день свадьбы. Конечно, для настоящей любви поцелуи не самое важное. Но когда он узнал, что кроме всего прочего у него родится целый легион маленьких гусениц, совсем отчаялся. Надо было отбросить эту мечту и искать другую. Он не мог жить без мечты, так же как и бабочки не могут жить без цветов.

Что же придумать? Отправиться в подземное царство! Почти целую неделю он обдумывал эту возможность. На самом деле, интересно, но немного грустно и страшновато. В подземном царстве нет неба, нет солнца, нет облаков. А что такое мир без облаков? Ноль с палочкой. К тому же и вода в подземных реках, наверное, черная, как деготь, и в ней плавают глянцевые асфальтовые рыбки. Нет, лучше в такой мир не соваться.

Отправиться на Марс? Да, это все-таки лучше. На Марсе живет юная грустная принцесса, красная, как вареный рак. И несмотря на это, неземной красоты. Но как завоевать ее любовь? В этой разреженной атмосфере наверное не живут никакие чудовища, от которых можно было бы ее спасти. А может быть, там есть злые волшебники? Почему бы и нет? Наверное, там живет Старый Паук. Он весь алмазный, его не берут ни пуля, ни меч. Конечно, ему ничего не стоит укокошить его из лазерного пистолета. На Марсе, наверное, все еще нет лазерных пистолетов.

Все это хорошо, но как же добраться до Марса? Он думал над этим почти целый месяц. Построил себе воздушный корабль, похожий на серебряную ласточку. Долго колебался, как улететь: тайно или провожаемым всем человечеством Земли — ликующим, полным восторга и преклонения перед этим невероятным мальчиком. И сколь скромным он ни был, все-таки выбрал второй вариант. На огромном космодроме собрались сотни тысяч людей. Впервые на красную планету предстояло ступить живому человеку. Он поднялся в космический корабль медленно и торжественно. Небо было ясным, серебряный скафандр блестел под лучами солнца, легкий ветерок ласково трепал кудри. «Какой великий мальчик! — шептала онемевшая толпа. — Господи, какой неземной мальчик!» Проводить его прилетели и бабочки, целые облака бабочек, которые становились то синими, то золотыми, то фиолетовыми. Не пришла только его бывшая невеста, которая с отчаяния вышла замуж за царя жуков, черного и блестящего, как сапожная вакса, рогача.

Три, два, один!.. Старт!.. И космический корабль устремился ввысь.

Прошло почти два месяца, прежде чем Валентин добрался до таинственной страны марсиан. Из-за разреженной атмосферы они жили глубоко в подземных недрах и дышали искусственным воздухом. Зловещий Старый Паук стерег подступы к хрустальным чертогам принцессы. Он быстро расправился со Старым Пауком своим лазерным пистолетом. Но беды на этом не кончились. Ему надо было пересечь реку из лавы, которую охраняли два гигантских чудовища. Их головы походили на… на что, например? Скажем, на головы крокодилов, с огромными бычьими рогами. Их шкура была такая толстая, что ее не могли пробить никакие лазерные лучи. Тогда он просто взорвал их двумя маленькими атомными бомбочками, перелетел через реку на своем ручном пропеллере и вошел во дворец. Увидев его, красная как рак принцесса с длинными до пят золотыми волосами бросилась в его объятия. Ведь он вызволил ее из вечного плена, в который ее заточили сами капиталисты.

5

Когда наконец отец Валентина построил новый дом, мальчику исполнилось шесть лет. За эти два года он уже о стольком успел перемечтать, что и не счесть. Мальчик стал понемногу уставать, повторяя некоторые мечты — конечно, несколько в ином виде, украшая их новыми подробностями. Только одного он не в силах был осознать — его мечты становились все более человеческими и земными, а это означало — все более обыкновенными. Он начал стыдиться своих первых выдумок — например, о принцессах. Уже сами по себе они — отсталое и реакционное понятие, коварно нашептывала его совесть. Может ли современный мальчик заниматься разными там принцессами и выдуманными стариками-пауками! Конечно же, все это глупости. Лучше всего совершать разные подвиги, — вот это на самом деле героично.

А его отец в это время уже совершил величайший подвиг своей жизни. Когда наконец Лора пришла осмотреть новую квартиру, даже ее лицо просияло — так она ей понравилась. Квартира была просторная, солнечная, паркет сверкал, встроенная мебель распространяла тонкий и приятный аромат чистого дерева. Впервые она посмотрела на мужа с безмолвной признательностью, и чуть не вздрогнула. На его лице не было радости. Оно было мрачнее тучи.

— Что с тобой? — удивленно спросила она.

— Построить новую квартиру ничего еще не значит! — неохотно ответил он. — Намного труднее ее обставить.

— Ну конечно же обставим… — еще больше удивилась Лора.

— Чем? — с иронией спросил Радослав.

— Как чем — нашей мебелью…

— Этой рухлядью?.. Да просто грех везти ее сюда, в эту новую, чистую квартиру!.. Она здесь весь вид испортит!

— Вовсе она и не рухлядь! — раздраженно сказала Лора. — А старинная, стильная мебель!

Лора была в какой-то степени права — их мебель была действительно красивой, по крайней мере красивее той, которую сейчас можно было купить в магазине. И все-таки она уже обветшала, пооблупилась, почти рассохлась. Радослав чувствовал, как сжималось его сердце, когда грузчики поднимали по широкой лестнице обитые бархатом и плюшем кресла, стулья со сплетенными из соломки сиденьями, темно-красного цвета буфет с резными стеклами. Надо было по крайней мере заново обить свое собственное обветшавшее кресло, канапе, на котором он отдыхал днем. А выцветший чипровский ковер, сломанные вешалки! Вся беда в том, что их сбережения почти иссякли. Даже если взять займ из кассы взаимопомощи, все равно не хватит на все, о чем мечтал Радослав Радев.

На время переезда в новую квартиру Валентина отправили к родителям Лоры. Дедушка был розовощекий приветливый старикан, зимой и летом ходивший в старой соломенной шляпе, с неизменной бабочкой на шее. Но бабушка, его жена, была суровой и мрачной, она постоянно жаловалась на рези в желудке, на запоры, артрит, шипы в суставах, на аллергию — на все что угодно. В сущности, она была здоровущей старухой, невероятной скрягой, и, как все скряги в мире, обладала железным здоровьем. Ничего у нее не болело, ее просто раздражало веселое легкомыслие мужа, отравившего ее жизнь своей дурацкой щедростью. Он и сейчас возмущал старуху, покупая внуку шоколадные конфеты и вафли.

— Дедушка, что бы ты сделал, если бы вдруг стал невидимым? — спросил однажды мальчик.

— Невидимым? Да я и сейчас невидимый.

— Совсем невидимым! — настаивал мальчик. — Как воздух!

— По мне, так лучше уж пусть твоя бабушка станет невидимой! — уклончиво ответил старик.

На следующий день мальчика привели в новую квартиру. Валентин, казалось, не был в особом восторге. Здесь было слишком много пространства и слишком много света в гостиной, что делало ее какой-то пустой и неуютной. Особенно его раздражал голый паркет, блестящий, скользкий и скучный, как лысая голова дедушки. При таком изобильном и беспощадном свете было просто невозможно мечтать — разве что в ванной. Но мальчик не знал, что отец страдает от этой пустоты еще больше. Иногда он видел, как отец, раздраженно ворча, с мрачным видом ходит из угла в угол. Или развалится в каком-нибудь кресле и без всякого интереса уткнется в телевизор. Его терзали какие-то мысли, он строил какие-то планы, но все еще не решался ими поделиться.

И однажды все-таки не выдержал. Дело было поздним вечером. Супруги направились в свою новую спальню, такую же голую и неуютную, как и все остальные помещения.

— Слушай, Лора! — начал Радослав. — Я хочу тебе что-то сказать, но обещай не сердиться.

— Обещаю, — рассеянно пробормотала она.

— Твой отец скопил порядочно деньжат. Не можем ли мы взять у него в долг две-три тысячи?..

— Две-три тысячи? — она удивленно посмотрела на него. — Зачем они тебе?

— Купим ковер в гостиную.

— У нас же есть ковер! Через несколько дней возьму его из химчистки.

— Это не ковер! — раздраженно сказал Радослав. — Это какая-то чипровская тряпка. Вчера вечером я был у Стайновых — их гостиная просто светится. Без настоящего ковра и дом не дом.

— Глупости! Сейчас это уже не современно, — сказала Лора. — Сейчас все стелят синтетические паласы.

— Ты меня не учи! — повысил голос Радославу — Лучше ответь на вопрос. Ты можешь взять у отца деньги?

Лицо жены потемнело.

— В том-то и дело, что деньги на сберкнижке матери.

— Что же из этого?

— Ты сам хорошо знаешь, что взять у нее деньги — все равно что отнять жизнь.