Озерный мальчик

— А я не шучу!.. Послушай, у меня сейчас нет времени. Одно тебе скажу — забери его из этой школы! Я хочу сказать, от этой учительницы… Она его просто погубит. Переведи его в другую школу…

— Сейчас детей нельзя переводить…

— Можно!.. Я его переведу, если тебе это неудобно… Это дарование, его надо беречь… Меня поймет и последний дурак.

— Не поймет! — сказала Лора мрачно.

— Все равно, главное сохранить ребенка.

Лора посмотрела на него с любопытством.

— Ну хорошо, кем, по-твоему, он мог бы стать? Писателем? Физиком?

— Все равно… Кем бы он ни стал — он достигнет вершин!..

Брат направился к двери.

— Подожди, а где Валентин? — остановила она его.

— В кино! — брат посмотрел на часы. — Скоро должен вернуться.

— Один в кино? — уставилась она на него. — Так поздно? У тебя что, не все дома?.. Да ведь он еще ребенок! — испуганно закончила она и тоже взглянула на часы.

— Нет, не ребенок! — ответил он с досадой. — Что ты знаешь!.. Ну ничего, сиди здесь и жди. Он сейчас вернется, уверяю тебя.

И брат вышел из кабинета. Трое игроков сидели на своих местах, нетерпеливые и нервные. Увидев, что он появился на пороге комнаты, тоже раскрасневшийся и нервный, они удовлетворились тем, что только проворчали что-то непонятное и снова схватились за свои карты.

— Мы трое пас! — сказал один из них. — Твоя очередь!

— Да, моя, моя! — сказал задиристо физик. — Разумеется, моя очередь!..

13

К профессору Мирчо Евгениеву, дяде Валентина, я проник, пожалуй, легче всего. Позвонил по телефону, объяснил ему в нескольких словах, кто я и почему хочу с ним встретиться. На другом конце провода замолчали, но я как будто слышал его тяжелое глубокое дыхание. Или мне по крайней мере так показалось. Я уже довольно много знал про него, и пытался представить себе профессора в этот момент — колеблющегося и нахмуренного.

— Откуда вы знаете про Валентина? — спросил наконец он.

Его тон был действительно неприветливым и мрачным.

— Я последний видел его в живых… Там, на озере… Может быть, за несколько минут до смерти…

Я очень хорошо рассчитал свои слова. И словно увидел, как он вздрогнул на стуле.

— Хорошо, приходите!.. Сразу же, если хотите. Вы откуда звоните?

— Из дома… Я живу недалеко…

— Все равно!.. Жду вас!

Я ясно почувствовал напряжение в его голосе. И очень хорошо знал, о чем он думает в этот момент. Я не садист, и поэтому как можно быстрее направился на знакомую улицу, зная, что он меня ждет, напрягшийся от нетерпения. Позвонил в дверь. И пока вслушивался в тишину, стараясь расслышать его шаги, до меня донеслись спокойные, но сильные медные звуки боя настенных часов. Это показалось мне каким-то предзнаменованием. Когда звуки в глубине квартиры затихли, дверь открылась и профессор сказал немного охрипшим голосом:

— Пожалуйста, проходите!..

Мы прошли в его кабинет, он молча указал мне на кресло. Я осторожно опустился в него, не отрывая взгляда от профессора. Я не обманулся — на его раскрасневшемся лице было ясно написано внутреннее напряжение.

— Слушаю вас! — произнес он.

Я довольно подробно рассказал ему о нашей встрече с Валентином — до последней минуты, и только тогда отвел от него взгляд. Он слушал меня с таким же огромным напряжением. И все-таки я заметил, как его лицо оживилось и во взгляде промелькнуло нескрываемое облегчение.

— Значит, ребенок показался вам довольно бодрым и жизнерадостным, не так ли?

— Да, почти так! — ответил я. — Тогда он не знал и не предчувствовал своей смерти. Или по крайней мере не понимал сущности этого слова…

Профессор резко откинулся назад, и мне показалось, что стул чуть не застонал под его тяжестью.

— Значит, все произошло совсем случайно?

Теперь его голос выражал явное облегчение — то внутреннее облегчение, к которому я напрасно стремился уже несколько месяцев.

— Нет, не случайно!..

Он снова впился в меня своими светлыми глазами.

— Что вы хотите этим сказать?

— И я не знаю!.. Но не случайно. Мы все в какой-то мере виновны в его смерти… В том числе и я… Главным образом в том, что мы не знали, не понимали ребенка.

Профессор внезапно осунулся, его лицо стало совсем серым.

— Да, вы правы! — с усилием произнес он. — Мы на самом деле его убили. Все, дружными усилиями, включая его отца и мать. А самый виноватый, пожалуй, я… Потому что, в сущности, только я понял его, знал, что он из себя представляет.

После этого он медленно, глухим голосом рассказал мне об их последнем лете. Когда он наконец закончил, мы оба сидели молча, каждый со своими мыслями и кроющимися в глубине души вопросами. Потом он снова нарушил тишину.

— Конечно, вы можете меня спросить… Почему мы все-таки не перевели Валентина в другую школу? Почему мы этого не сделали, если я был глубоко убежден в необходимости этого? Конечно, здесь известную отрицательную роль сыграл и его отец. Но не это самое важное — не это! Потому что в конечном счете и он не понимал смысла своего поступка. А я понимал. Тогда почему я этого не сделал? Не знаю почему, не могу найти ответа. Или наоборот — могу. В том-то все и дело, что мы живем в этом мире вяло и лениво. Живем, даже не стараясь вникнуть хотя бы немного поглубже в самих себя. Или в других, все равно. Но хотя бы в себя, потому что пришлось бы отвечать за свои дела…

— В том то и дело, что мы не можем понять и свои дела! — сказал я с горечью.

— Конечно! — живо откликнулся он. — В лучшем случае понимаем их практическое значение. Но не их глубокий смысл. Мы полностью погружены в будни, они лишают нас возможности отличать важное от незначительного, сохранить свои критерии, свое чувство ответственности… И думаем, что все как-нибудь уладится и исправится и без нашего личного вмешательства..

Он замолчал. Молчал и я, у меня не было никакого желания говорить. Я сознавал, что он прав, я уже давно понял это. И теперь вся эстетика Гегеля стала казаться мне заплесневевшей и безвкусной копной сена.

— Значит, вы считаете… — неуверенно начал я.

— Да, считаю! — он резко прервал меня. — Сейчас считаю, конечно… Потому что мы виделись с Валентином еще несколько раз. У меня была возможность поговорить с ним. Мне показалось, что он очень изменился. Я хочу сказать, в положительном смысле… И все-таки, как видно, я не понимал некоторых особенностей… Некоторых мелочей, как мне тогда казалось… А выходит, что они-то и были самыми важными, просто не знаю, какое слово подобрать.

Хотя и полный глубокой горечи, сейчас его голос звучал яснее и чище. Я слушал его, не трогаясь с места, слушал и снова погружался в странный и невероятный мир ребенка. Сейчас все, что он мне сказал, начинало звучать как притча.

14

Для постороннего человека эти вещи на первый взгляд действительно показались бы мелочами. Случилось так, что еще прошлым летом в руки Валентина попал фантастический роман Беляева «Человек-амфибия». Делать было нечего — чтобы понять мальчика до конца, я должен был прочитать эту книгу, сыгравшую в его жизни такую огромную и может быть роковую роль. Сначала она показалась мне довольно глупой и бездарной. Наверное, так оно и было, но когда я перевернул последнюю страницу, почувствовал себя довольно неуверенно. В сущности, какое значение имели достоинства или недостатки этого романа? Конечно же, никакого! Я давно понял, что книги были для него скорее поводом, чем основанием мечтать. Сейчас мне нужно было понять, что же мальчик увидел в этой книге. Она действительно была захватывающей и предоставляла простор его фантазии.

Вот в нескольких словах содержание самого романа. Какому-то аргентинскому ученому удалось пересадить оперативным путем искусственные жабры маленькому мальчику. И Ихтиандр вырос почти как рыба в океанских глубинах. Все его попытки жить после этого среди людей, используя собственные легкие, заканчивались чуть ли не трагически. В этом ослепительном земном мире человеческого шума и вони, алчности и кан-нибалистских нравов для него не оказалось места. И он снова вернулся в океанские глубины к добрым, кротким и безобидным рыбам и веселым дельфинам. На суше у него постоянно болели жабры.

Чем дальше я читал книгу, тем больше погружался в сказочный мир мальчика. И уже на все смотрел его глазами. Этот подводный мир тишины и призрачного света был ему близок и понятен еще из воспоминаний о лете. Тогда он часами с затаенным дыханием всматривался в его необыкновенную и неожиданную красоту. Иногда мне казалось, что в полупрозрачной бездне океана я вижу не Ихтиандра, а самого Валентина. Или вижу его где-то на отмелях, среди коралловых рифов, одного, окруженного желтыми и синими рыбами, как в какой-то волшебной сказке. Я видел его и с самым близким и верным другом — дельфином Лидингом. Они досыта ныряли и играли в морских глубинах среди близоруких и доверчивых рыб, которые не пугались своего подводного брата. Мальчик часами прогуливался на спине Лидинга по поверхности спокойного океана, они вместе ныряли в мрачную глубину, чтобы затем снова выскочить в сияние света. Наконец, уставший, Лидинг отвозил мальчика в подводную пещеру, в которой тот всегда прятался, когда чувствовал угрозу со стороны людей.

Да, от людей шли все его беды — от людей, которых он не постигал и не понимал. И они его не понимали и считали чуть ли не каким-то чудовищем или выродком. Не понимала его и Гутиере. Я видел, как он подносит ей свою огромную жемчужину, самую красивую, которую однажды нашел на дне океана. Гутиере была просто не в силах оторвать от нее свой изумленный взгляд, чтобы увидеть его — не Ихтиандра, а Валентина. Он вернулся в свою подводную пещеру огорченный, осторожно перенес со своей жесткой постели расположившегося там огромного сонного омара. Из мрака медленно выплывали крупные, полупрозрачные рыбы и сочувственно тыкались в него своими носами.

Мальчик жил этой мечтой долго — почти целый год. Все его существо прониклось ею. Благодаря мечте он стал спокойнее и увереннее и в жизни. А может быть, это было вызвано редкими встречами с дядей. Намного сосредоточеннее и внимательнее стал он и в классе. Даже отметки начал получать получше. Уже не читал так много и безразборно, как в прошлые годы. Его воображение было насыщено.

Успокоенная переменой, Лора перестала думать о переводе мальчика в другую школу. Да и Радослав Радев решительно воспротивился этому.

— Я в принципе не согласен! — категорическим тоном заявил он. — Хорошо, скажем, переведем его к другой учительнице, получше. Что мы от этого выиграем? Ничего!.. Он только станет еще рассеяннее, отметки совсем испортятся… Характер формируется в молодости. Если мы сейчас не настоим на своем, завтра будет уже поздно.

Лора молчала, хмурилась. Все-таки в доводах мужа была какая-то логика. Но в душе она инстинктивно чувствовала, что он не прав. Смутно ощущала, что над ее сыном нависла какая-то еще не ясная опасность.

— Не знаю! — подавленно ответила она. — Мне кажется, эта женщина просто убивает в нем чувство собственного достоинства. Она ничего в нем не формирует, а только разрушает. И делает это чуть ли не с удовольствием.

— Почему?

— Очень просто — потому что она его ненавидит!

— Ты слышишь, что говоришь? — чуть не взорвался Радослав. — Начинаешь болтать, как квартальные кумушки… Ненавидит нашего ребенка! Ты хоть отдаешь себе отчет в том, за что она вообще могла бы его ненавидеть? Уж не мешает ли он ее карьере?

— Мешает, конечно! — холодно ответила Лора.

На этом разговор закончился. И он совсем обезоружил Лору в ее благих намерениях. Да и дядя, погруженный в ежедневные заботы и маленькие холостяцкие развлечения, быстро забыл о собственной категорической позиции. Может быть, нам не следует его слишком за это винить. Он сказал то, о чем должен был сказать, а об остальном следовало позаботиться родителям.

Прошла зима, длинная и тягостная, как всегда серая, хмурая, мрачная, почти без снега, но с туманами и сухим морозом. Зато весна была чудесной, с таким высоким голубым небом, какого я давно не видел. Я ходил, словно зачарованный, по болотам и сельским водохранилищам, потому что рыбная ловля в реках была уже запрещена. И Валентин словно пробудился от своего оцепенения, начал выходить, хотя и редко, на улицу, засматриваться на небо. Наверное, в его душе со всей силой зародилась надежда снова поехать на море, вновь заглянуть в свое сказочное царство. Да, скоро он туда поедет, и все-таки придется еще бесконечно долго ждать! Нельзя ли сейчас хоть одним глазком взглянуть на море, чтобы набраться сил на оставшиеся месяцы? Однажды, в начале мая, он попросил отца:

— Папа, очень тебя прошу, отвези меня к морю!

Отец, казалось, был даже польщен. Мальчик никогда ничего не просил и не хотел от него.

— Сейчас на море холодно, сынок!.. И оно сейчас очень бурное, так что придется смотреть на него издалека!

Валентин не любил бурное море, оно было ему чуждо, пугало его слабую душу. Но все равно мечта увидеть какую-нибудь водную поверхность, величественную, спокойную, вечную, была, наверно, сильнее его самого.

— Тогда отвези меня к озеру!.. Я еще ни разу в жизни не видел озера.

— Ты не видел озера? — удивился отец. — Хорошо, отвезу.

И без того он недавно купил машину, отказавшись, конечно, от персидского ковра. Взял у кого только мог в долг, взял займ в сберкассе и все-таки купил машину — купил благодаря связям, не ожидая очереди. В первое же воскресенье посадил свою небольшую семью в синюю «Ладу» и отправился по шоссе в сторону Самокова. Вскоре они добрались до Аистового гнезда на берегу водохранилища Искыр, где находился ресторан. Конечно, водохранилище и озеро не одно и то же, но Радослав рассчитывал, что мальчик не поймет разницы.

— Вот тебе и озеро! — довольно сказал отец.

— Смотри на него, сколько хочешь!..

Этой весной водохранилище было полноводным, как никогда, вода дошла до самого основания каменного парапета на берегу. Валентин сам не свой устремился к нему. Перед его взором расстилалась бескрайняя голубая водная ширь, зеркально спокойная, чистая, может быть, даже красивее самого моря. В ней неестественно отчетливо отражались громады белых облаков. Когда через час Радослав вышел из ресторана посмотреть, что делает мальчик, то нашел его в той же позе, в какой оставил. Но лицо сына было еще более углубленное в себя, на нем ясно читались следы с трудом сдерживаемого волнения. Услышав шаги отца, он вздрогнул и покорно направился к нему.

— Валентин и правда слишком чувствительный! — озабоченно сказал Радослав жене.

Лора слегка нахмурилась, но промолчала.

15

Может быть, кто-то подумает — не уделяю ли я слишком много внимания Цицелковой? В самом ли деле она сыграла в жизни мальчика столь роковую роль? Конечно, я бы на этом не настаивал, если бы не был лично в этом убежден. И все-таки, чтобы не оставалось никаких сомнений, я должен рассказать и о последнем случае, который произошел между ними. К несчастью, это случилось незадолго до начала летних каникул. Приступив к выяснению причин случившегося, я зарекся быть объективным и не поддаваться собственным чувствам. Но это вовсе не означает, что я буду снисходительным — ведь правда в известной мере всегда бывает суровой и безмилостной.

Итак, в тот день Цицелкова должна была раздать тетради с сочинениями по картинке. Впрочем, я видел эту неуклюжую картинку. Не знаю, может быть, это известный рисунок, наверное, вы тоже писали по нему сочинение. На нем изображено раскидистое дерево, на одной из веток которого виднеется напоминающее колпак гнездо. Из него высовываются черепашьи головки нескольких птенцов. Под деревом стоит мальчик в смешных брючках. В руках у него вывалившийся из гнезда птенец, который кажется несоразмерно большим и похож скорее на петуха, чем на птенца.

Обычно в таких случаях учительница вызывала одного за другим нескольких лучших учеников, заставляя их читать свои сочинения вслух. Вероятно, Валентин был спокоен — никогда еще до сих пор учительница его не вызывала, его отметки по болгарскому языку всегда были средненькими. На сей раз он постарался над своим сочинением, даже может не столько постарался, сколько увлекся. Кто знает, наверное, у него в душе была какая-то надежда. До сих пор ему еще не удавалось заслужить благоволение учительницы. А в этот день она была в очень хорошем настроении. Взяв верхнюю тетрадку, Цицелкова прочитала первую фамилию:

— Василка Андреева!..

Встала высокая худенькая девочка с тоненькими ножками. Все знали, что Василка — одна из любимиц Цицелковой. Она прочитала свое сочинение громко, немного визгливо и как всегда самонадеянно. Потом учительница вызвала еще одну ученицу, потом одного из мальчиков — «Маленькую кобру», как его все называли в отличие от «Большой кобры», другого мальчика из класса в очках. Все сочинения были довольно короткими, из пяти-шести предложений: «Иванчо пошел погулять. Он увидел под деревом вывалившегося птенца. Иванчо очень обрадовался. Перевязал сломанную ножку птенца, потом…»

Потом мнения разделялись. Василка отнесла птенца домой, пока тот не выздоровеет. «Маленькая кобра», ясное дело, полез на дерево, чтобы посадить его обратно в гнездо. Что же касается…

— Валентин Радев! — внезапно произнесла учительница.

Валентин вздрогнул и молча встал. Цицелкова сунула ему в руки тетрадку.

— Читай!..

Он открыл первую страницу и начал читать — настолько смущенный, что начал заикаться и запинаться на каждом слове.

«Была весна, светило красивое ясное солнце. Маленький кукушенок выполз на край гнезда. И впервые увидел поляну, усеянную красивыми цветами. Высоко над ним сияла синева неба. Вдруг ему захотелось полететь ввысь, окунуться в синеву, вернуться оттуда красивым и синим, как никакая другая птица на свете.»

Валентин почувствовал, что его голос окреп, и продолжил уже более уверенно и спокойно.

«Ему так сильно захотелось взлететь, что он не заметил, как оказался в воздухе. Но его слабые крылышки не выдержали, он полетел на землю и свалился в расцветшую траву. Когда старая кукушка вернется, как найдет его в этой густой траве?»

— Ошибка! — радостно воскликнула учительница. — Две ошибки! — В ее голосе просто слышалось ликование. — Во-первых, кукушка сносит яйца в чужие гнезда! И во-вторых, трава не цветет, мальчик! Где ты видел, чтобы трава цвела?

Она окинула торжествующим взором притихший класс и продолжала:

— Вот что получается, когда невнимательно слушаешь то, что я объясняю!.. Читай дальше!

Валентин продолжал совсем упавшим голосом.

«Но в этот момент на тропинке показался добрый мальчик. Он нашел кукушенка в траве.

— Что с тобой, маленькая птичка? — спросил мальчик.

— У меня сломано крылышко! — ответила птичка.»

Учительница внезапно разразилась смехом. Она так смеялась, что были видны даже ее нёбные миндалины. Сначала класс смотрел на нее удивленно и недоверчиво, все молчали. Но ее смех был столь заразителен, что вскоре заржали и сидевшие на задних партах верзилы.