Помоги проекту - поделись книгой:
— Социалистический Интернационал Молодежи?
— Да, он самый. Так вот, СИМ переживает затяжной кризис. Теряет очень многих членов, и его вожди, естественно, нервничают.
— Пришла ко́за до во́за, — вмешался Шюллер, делая ударения на «о».
— Вот именно. И в данном случае — коза австрийской породы. Некий господин Канитц. Твой старинный камрад, Рихард, — не без лукавства сказал Шацкин. — Он пишет, что…
— Канитц есть старый безмозглый ликвидатор, — перебил Шюллер. — После Венского восстания рабочая молодежь плюется, когда слышит его имя.
— Канитц утверждает в своей статье, что основная причина кризиса социалистических организаций молодежи во влюбчивости их руководителей, — бесстрастно продолжал Лазарь. — Он так и пишет здесь: «К сожалению, большинство руководителей преждевременно покидают юношеские организации. Они уходят от нас потому, что влюбились, — тут так и сказано: «haben sich verliebt», — и опасаются насмешек или каких-нибудь препятствий со стороны своей организации». Что и говорить, славный марксистский анализ!
Я понимал, что утверждения неизвестного мне Канитца нелепы и смехотворны. Но, к стыду своему, не знал и подлинных причин кризиса социал-предательского интернационала. И рискнул спросить:
— А что у них там происходит?
— Старая история, — сказал Шацкин, пожимая плечами. — Пытаются восседать сразу на двух стульях. Чтобы не обидеть добрых буржуа! Вместе с тем не учитывают роста политической активности пролетарской молодежи. Панацеей от всех бед считают культурно-просветительную работу. А мир бурлит и клокочет. Стачки приобретают политическую окраску, и молодежь не желает стоять в стороне. — Он презрительно помахал раскрытым журнальчиком. — Вот, пожалуйста, прямой призыв превратить социалистические организации в культурно-просветительные союзы.
— Я, пожалуй, напишу статью для нашего австрийского бюллетеня, — сказал Шюллер. — Канитц, со своей навязчивой идеей о влюбчивых лидерах, сам… как это говорится… подставляет незащищенный живот.
— И сразу апперкот! — возбужденно крикнул я и, вскочив со стула, показал, как это делается.
— Очень убедительно, — усмехнулся Шацкин и тут же обратился к Рихарду: — Пиши, разумеется. Своди счеты со своим старым приятелем.
— Уж я сведу, — пообещал Шюллер, и его ласковые глаза потемнели от гнева.
Шюллер, как и Шацкин, считался выдающимся деятелем международного коммунистического юношеского движения, его теоретиком и страстным пропагандистом. И вот, узнав сейчас, что я буду работать в аппарате исполкома, он основательно уселся на край стола, закурил папиросу и принялся, на пару с Шацкиным, обрабатывать новичка. С меня, что называется, полетели пух и перья. Вся «теоретическая» самоподготовка, которой я в глубине души очень гордился — я ведь прочел все брошюры и книги по истории юношеского движения, авторами которых были те же Шацкин, Шюллер, Тарханов, Курелла и другие, — рухнула ко всем чертям.
В моем представлении легальные зарубежные комсомольские организации мало чем отличались от ВЛКСМ. Понятно, я знал, что условия их работы несколько иные: нет великолепных зданий, где размещаются комсомольские клубы и Дома рабоче-крестьянской молодежи; под их съезды и конференции вряд ли предоставляются лучшие залы Берлина, Парижа и Лондона, как, скажем, у нас Дом Союзов в Москве или Актовый зал Смольного в Ленинграде; демонстрации и митинги разгоняются полицейскими, которые частенько применяют против молодых революционеров резиновые дубинки и даже слезоточивые газы… И всё же зарубежные секции КИМа выглядели для меня примерно так: парень в юнгштурмовской форме, светловолосый и голубоглазый, — Германия; чуть пониже ростом, в широкой блузе и берете, — Франция; еще пониже, в плоской кепке и с короткой трубкой в зубах, — Англия; ну, а потом пошли совсем крошечные человечки. Это Австрия, Бельгия, Швеция, Норвегия…
Но вот Шацкин и Шюллер короткими точными штрихами набрасывают картину нынешнего состояния зарубежных комсомольских организаций.
Сейчас на повестке дня непримиримая каждодневная борьба с троцкистской оппозицией, которая вновь пытается сделать ставку на молодежь, противопоставить ее старой, проверенной гвардии большевизма. Но за последние годы зарубежные секции КИМа достигли известной политической зрелости и не склонны клевать на троцкистскую приманку. Вот что произошло, например, в Бельгии. Там, оказывается, на пленуме Центрального. Комитета партии голоса разделились поровну: тринадцать человек голосовало за резолюцию троцкистов и тринадцать — против. А в комсомоле все члены ЦК, кроме одного, высказались за линию Коминтерна и против троцкизма. Им угрожали: смотрите вы, желторотые, неподчинение партийной дисциплине может кончиться для вас плохо! Но ведь была еще и другая дисциплина, по отношению к Коминтерну, безоговорочно осудившему троцкистско-зиновьевскую оппозицию с ее залихватски революционной фразеологией и оппортунистической практикой. И бельгийские комсомольцы выступили за Коминтерн, против теперешнего руководства своей партии.
— Ты как считаешь, правильно поступили наши бельгийские товарищи? — внезапно спросил меня Шацкин. — Ведь неподчинение партийной дисциплине неизбежно приводит к анархии и распаду.
— Конечно правильно! — воскликнул я. — Коминтерн — это… это же все партии мира! Коллективный разум революции. Ее штаб… И… и почему ты меня об этом спрашиваешь?
— Надо же мне знать точку зрения будущего кимовца, — сказал Шацкин и, прищурив грустный карий глаз, посмотрел на меня озорным зеленым.
— Вот если бы и Дорио стоял на позициях этого юноши, — вздохнул Шюллер.
— Дорио. Постойте… Это Жак Дорио? — спросил я.
Шюллер кивнул головой.
— Так ведь я его немного знаю, — обрадованно говорил я. — Он приезжал в Тулу вместе с Грамши, как делегат Четвертого конгресса Коминтерна. Я тогда учился на рабфаке. Они и у нас в гостях побывали. А что же случилось с Дорио?
— Ты спрашиваешь, что с ним случилось? — Шацкин строго свел прямые брови и задумчиво постукал пальцами по краю стола. — Самое страшное, что может случиться с коммунистом. Он больше не верит Коминтерну, не верит, следовательно, и Ленину. Верит исключенному из партии Троцкому.
— И некоторые пылкие головы во французском комсомоле тянутся за ним, — добавил Шюллер. — Дорио сейчас… как это говорится… делает хорошенькое лицо при плохой, совсем плохой политической игре.
И тут Дорио, высокий, краснолицый, с несколько развинченными жестами, в тяжелых темных очках, отчетливо возник в моей памяти. Громким, чуть хрипловатым голосом опытного трибуна он громил Фроссара за его подрывную деятельность во французской компартии. А потом и сам… Вот уж действительно оборотень!
Как бы подслушав мои мысли, Шацкин сказал:
— Да, Жак Дорио — зловещая фигура. Он авантюристичен и адски честолюбив, а это как раз те темные струны души, на которых умело играет Троцкий. Но довольно о нем… Тебе, Муромцев, надо прежде всего понять, что нет и не может быть единой схемы деятельности наших зарубежных организаций. И для легальных и для нелегальных союзов боевые задачи ставятся конкретной обстановкой в стране. Вот, к примеру, Италия. Там за последние десять месяцев арестовано более восьмисот комсомольцев. Мы подсчитали: активист в Италии работает в среднем три-четыре месяца, а затем попадает в лапы фашистской охранки — ОВРА. Значит, надо исключительное внимание обратить на постановку нелегальной работы. Использовать богатейший опыт большевистского подполья в России. Быть бдительными и беспощадными к провокаторам, засылаемым в наши организации, но ни в коем случае не поддерживать террористические настроения некоторых наших товарищей, всё еще оглядывающихся на Бордигу[1]. Понимаешь, индивидуальный террор — это уже эсеровщина и ничего общего не имеет с коммунизмом!
Я напряженно слушал. Боялся пропустить хоть одно слово. И томился и нервничал от сознания, что вся моя «теоретическая подготовка» — прочитанные статьи и брошюры — на поверку, оказывается, мало чего стоит. Легальные и нелегальные условия еще не определяют характера комсомольской работы. И во Франции и в Бельгии комсомольские организации не запрещены. А характер деятельности у бельгийских ребят имеет свои особенности. Ну что, товарищ теоретик, приуныл? Вот то-то и оно!
И тут я вспомнил, как четыре года назад пошел записываться в кружок бокса. Прочитав предварительно толстую книгу «Английский бокс», не говоря уже о «Мексиканце» и «Звере из бездны» Джека Лондона, я запросто рассуждал о преимуществе короткого «кроше» над размашистым «свингом» и многократно проводил чистые нокаутирующие удары в подбородки моих воображаемых противников.
И когда самый известный преподаватель бокса в Ленинграде Эрнест Жан Лусталло, скептически оглядев меня со всех сторон, спросил на чудовищном русско-французском жаргоне: «Ви, мон гарсон, имель раньше какой-нибудь практик?» — я нахально ответил, что весьма прилично знаю приемы бокса. «Очень карашо!» — обрадованно, как мне показалось, прокартавил Лусталло, и его черные остроконечные усики зашевелились, как у таракана. «Сделайть, пожалюста, стойка и один шаг вперед». Я величественно принял позу бронзового монумента: левая рука вытянута вперед, правая защищает ладонью подбородок, а локтем — солнечное сплетение и… широко шагнул правой ногой. «Формидабль! — завопил разъяренный француз. — Ви ходить, как старый баба на базар, и говорить, что знаете бокс. Млядшая групп». И тут же покарал мою наглость молниеносным прямым в лоб, сопроводив его ехидным замечанием: «Биль, как в пустой бочка».
Мне тогда было здо́рово не по себе. И сейчас тоже. Оказывается, я взялся за работу, не имея ни малейшего понятия, какая она. Я так и сказал Шацкину.
— Ты не огорчайся, Муромцев, — пытался подбодрить он меня. — Мы с Рихардом на этой работе уже зубы съели.
— И потеряли, как это называется… многочисленность волос, — вмешался Шюллер. — Ты, товарищ, принес сюда революционный энтузиазм. Это колоссально! Мы поможем тебе превратить его в рычаг и… как это… сдвигать им высокие горы.
Он улыбнулся (я редко видел такую милую, обезоруживающую улыбку), довольно легко спрыгнул со стола и, сказав Шацкину что-то по-немецки, вышел.
Лазарь потер двумя пальцами лоб и на мгновение задумался.
— Так и порешим. Будешь работать в агитпропотделе. Кроме того, введем тебя в Международное детское бюро — твой пионерский опыт несомненно пригодится. И в Комиссию связи. Тебя это устраивает?
Господи, он еще спрашивает! Я и мечтать не смел о такой ответственной работе! Просто что-то делать в ИК КИМе. Выполнять любые поручения. Ездить, бегать, писать, переписывать. Даже каким-нибудь международным курьером… Лишь бы каждый день, к девяти, приходить в этот необыкновенный дом на Моховой, подниматься на лифте, и иногда, если повезет, вместе с Эрнстом Тельманом, Эрколи или Марселем Кашеном. Референт агитпропотдела. Это же просто замечательно!
— Я готов выполнять любую работу, товарищ Шацкин.
Ладно еще, что голос не подвел, не дрогнул.
— Только одно непременнейшее условие: как следует изучи язык. Навались на него медведем.
— Я прилично знаю французский. Ну и чуть-чуть по-немецки.
— Французский, конечно, не повредит, но необходим именно немецкий. На нем всё: и заседания, и официальные материалы. К тебе прикрепят хорошего преподавателя. Это устроит Зусманович.
— Зус! — крикнул Шацкий.
Вошел уже знакомый мне Зусманович.
— Муромцеву нужно оформить удостоверение и прикрепить к нему Венцеля. Постой, постой… А как ты устроился в Москве?
Я развел руками:
— Да пока никак. Переночевал у одной знакомой отца. Но там тесновато, четверо в одной комнате.
— В «Люксе» и «Малом Париже» свободных номеров нет, — предупредил Зусманович.
— Знаю, знаю. — Лазарь опять потер двумя пальцами лоб. — Ты позвони Кивелевичу, пусть даст направление в общежитие Первого дома Советов. Если станет рыпаться, я поговорю с Пятницким. — Ободрил меня взглядом своих разноцветных глаз. — Ничего, Муромцев, поживешь месяца два-три, а там что-нибудь подвернется. И вообще, Зус, приглядывай за парнем.
— А куда он от меня денется!
— Никуда я от тебя не денусь, товарищ Зусманович, — заверил я, ликуя, что всё так хорошо получается.
— Просто — Зус.
— Ну, Зус.
— Вот так-то лучше! Мы все здесь дружные ребята, Митяй.
Митяй так Митяй. Меня еще никто не называл так. Но в этом простецком «Митяй», вместо официального Муромцев, таился залог будущей хорошей дружбы. Зусманович, несмотря на его солидность, оказался простым, веселым парнем.
— Так тебя зовут Дмитрием? — спросил Шацкин.
Я кивнул головой. По тому, как взгляд Лазаря скользнул куда-то мимо меня, по тому, как тонкие крепкие пальцы его нащупали на столе бумагу, подняли и отбросили в сторону, я понял, что ему уже трудно думать о моих делах. И то сказать, секретарь исполкома говорил с Митькой Муромцевым почти полтора часа!
— Так я пойду, Лазарь…
— Ладно. Когда устроишься с бытом, приходи работать. И повидайся с Рудольфом. Он должен скоро приехать.
— С Рудольфом? Кто это?
— Ты, вероятно, о нем слышал: Рафаэль Хитаров, секретарь исполкома.
— Постой… Как же так? А ты?
— Я уже бывший. Меня отпустили с комсомольской работы.
Ну, ясно, Шацкин уже «старик». Вон ведь какие у него залысины и даже поперечные морщинки на лбу. Комсомол всегда передает партии своих лучших, самых проверенных, самых пламенных вожаков. Ушел на партийную работу первый председатель Цекамола двадцатитрехлетний Оскар Рывкин. Весной двадцать четвертого мы проводили Петю Смородина и Тарханова, а год назад попрощались и с Николаем Чаплиным. Мы же — смена большевистской партии. Придет когда-нибудь и мой черед получить путевку райкома или губкома ВКП(б). «Где бы ты хотел работать, товарищ Муромцев?» — «Там, куда вы найдете нужным меня послать». Вот так, значит, и с Шацкиным… Жаль, что не придется с ним поработать. И ничуть он не зазнался, и ничего надменного в его поведении я не заметил.
— Будешь работать в Коминтерне?
— Нет, иду учиться. Теоретический багаж у меня скудноват.
— Да ты же крупнейший наш теоретик, — возразил я, ошеломленный признанием Шацкина.
Он быстро поднялся, вышел из-за стола и положил руки мне на плечи. Лицо его вдруг помолодело. Прямые темные брови разошлись, а полные губы раскрылись в мальчишеской усмешке.
— Никак ты огорчен за меня! Ораторский навык и умение писать хлесткие брошюрки — еще не признак теоретической подготовки. Впрочем, в твоем возрасте я считал себя законченным марксистом. — Он легонько тряхнул мои плечи. — Ты даже не представляешь, как это великолепно, что меня отпустили на учебу.
Почему-то мне ужасно захотелось носить такой же открытый френч из плотного серого вельвета, какой был на Лазаре, и «удавку» — пестренький, небрежно повязанный галстук, обложиться толстенными книгами: Марксом, Гегелем и даже этим самым, неимоверно непонятным, Кантом, написавшим «Критику чистого разума», и настойчиво просить, чтобы меня отпустили на учебу.
Я как во сне вышел из кабинетика Лазаря и сразу же попал под теплое крылышко Зуса.
СТРАНСТВУЮЩИЕ РЫЦАРИ
— Как же быстро перерос ты краевые масштабы, — сказала Тоня, насмешливо и чуть печально.
Тоня в Москве! Я обернулся, как от толчка в затылок. Всей силой души хотелось мне поверить в невозможное — в нежданный и негаданный приезд Тони, пусть даже вместе с Сергеем, в Москву.
Спор, начатый там, на перроне вокзала, и еще раньше, в маленькой комнате домика в Боготяновском переулке, спор, прерванный тремя прощальными ударами станционного колокола — навсегда, навсегда, навсегда, — ведь не был еще закончен. Ни я ее, ни она меня не смогли тогда переубедить. И вот сейчас, когда, казалось бы, я обладаю вескими неоспоримыми доводами своей правоты, Тоня напомнила о себе.
Итак, я обернулся, как от толчка в затылок.
Шагах в трех позади шла худенькая стройная девчонка. В смутно-синем вечернем свете со светящимися прожилками редких рекламных огней ее фигура, белая блузка и короткая юбка и в самом деле чем-то напоминали Тоню. Но вот она шагнула в желтый сектор фонарного света: короткие, доходящие до мочек ушей черные блестящие волосы, скуластенькая, большеротая… Ничего девчонка! Топ, топ, топ… — и прошла мимо, одарив мимолетной, не для меня, а для себя самой, улыбкой.
Потом пошли другие: высокие, кургузенькие, в летних открытых платьях, в белых блузочках, красивые и просто милые, улыбчивые и ужасно строгие, хмурящие свои тонкие бровки.
А с ними, конечно, парни, с самыми разными полномочиями: держать под руку и бедром ощущать доверчивое и жаркое тело подруги; идти рядом, но только иногда прикоснуться пальцами к полураскрытой ладошке и ощутить пронзительный удар током в самое сердце и, как бы между прочим, вспомнить душещипательные стихи Иосифа Уткина; идти на полшага сзади и делать обзор всех запомнившихся анекдотов и вообще блистать остроумием; наконец, просто молчать и любить, не смея поднять глаза на неприступную гордячку.
Словно где-то на Страстно́й площади вытряхнули их всех из просторного синего мешка, обсыпанного золотыми звездами. И весь майский вечер заулыбался и завздыхал.
…«И жизнь хороша, и жить хорошо!» Удивительно звучный голос у Леопольда. Помнишь, Тоня, порой казалось, что плоская его грудь не выдержит скопившихся в ней железных октав и разорвется в клочья, как жестяная банка, начиненная динамитом. Что ж, жизнь действительно отличная! Вот я иду по Тверской. Только что смотрел в «Арсе» «Дона Ку», Дуглас Фербенкс изображал в ней сына Зеро. Собственно, он играл и отца и сына. Сверкали шпаги. Сверкала улыбка Дуга. Я был один. Но ведь я только четвертый день в Москве и ни с кем еще не успел подружиться.
Сегодня я уже работал. Геминдер попробовал ввести меня в круг обязанностей референта по письменной агитации. Это я — референт по письменной агитации! Но так как я пока еще плохо понимаю по-немецки, а Геминдер говорит только по-немецки и по-чешски, он быстро отказался от этого безнадежного предприятия и попросил Сама Черню, нашего секретаря, всё мне объяснить.
«Вот твой стол», — сказал Сам и подвел меня к столу, вплотную приставленному к столу Фрица Геминдера. Стол был заслуженный, кособокий, в разноцветных чернильных пятнах.
«А теперь пойдем завтракать!» Мы спустились в буфет и съели отличные раскаленные сосиски с горчицей и песочные пирожные. «Что мне надо делать?» — допытывался я у Сама. «Приходи вовремя, держись возле Фрица и обязательно запирай все бумаги в стол», — посоветовал мне Черня. И тут же предложил: «Давай-ка съедим еще по пирожному!» Не торопясь мы закончили завтрак, а когда вернулись в отдел, Геминдер передал мне несколько номеров «Синей блузы» и через Сама попросил, чтобы я их тщательно просмотрел и отметил всё, что может пригодиться для «Красного рупора» — живой газеты германского комсомола.
Я читал журналы целый день, а за пять минут до окончания работы спрятал их в ящик стола и дважды повернул ключ. «Точно по курсу!» — одобрительно воскликнул Черня и ушел, забыв запереть свой стол.
Зусманович познакомил меня с геноссе Венцелем — толстощеким плешивым дядькой, и тот заверил, что уже через полгода я буду говорить по-немецки, как депутат рейхстага… Сегодня он дал мне первый урок и даже похвалил за произношение.
В общежитии Первого дома Советов, — вот это высокое здание на углу Тверской и Охотного ряда, где, как говорят, до революции был самый роскошный отель «Националь», — мне предоставили замечательную кровать с пружинным матрацем и тумбочку из красивого блестящего дерева. Это, Тоня, не то, что Третий дом Советов на Садово-Кудринской, где со всей страны собиралась наша горластая, непримиримая в принципиальных спорах, дружная в работе и в песнях комсомольская бражка. Там что ни спальня, то манеж. Если бы не множество тесно поставленных коек под застиранными байковыми одеялами, скачи хоть на вороном коне: коридоры содрогаются и гудят от топота сотен быстрых и сильных ног, у умывальников очереди, как в голодные годы перед булочными, комендант мечется, уговаривает, грозится… Здесь поднимаешься по широкой лестнице, ковровые дорожки в коридоре, шагов и вовсе не слышно, портьеры фиолетового бархата на окнах. Захочется попить чаю — милости просим в круглую гостиную, там овальный стол, мягкие кресла, диван, даже зеркало чуть не до потолка. Одним словом, самый настоящий буржуйский комфорт.
А хорошо ли это, Митька Муромцев? Может, думаешь, что ухватил бога за бороду, «достиг я высшей власти» и всё такое прочее?
Нет, Тоня, это не ты меня спрашиваешь, а я сам. И ответить я должен собственной совести, которая почему-то ехидно всматривается в меня твоими темно-серыми глазами. Нет, ты подожди минуту… Вот есть такое слово — карьерист. Оно и цеплючее и совсем гладкое, как разрезной нож из слоновой кости. И где-то рядом с ним существует другое — подлец. Если наложить их одно на другое, то они сольются, как два равнобедренных треугольника.
Карьерист на славу работает локтями, а когда понадобится — плюхается на брюхо, и ему наплевать, что под брюхом грязь.
Мы все презираем карьеристов. От них воняет плохим цветочным одеколоном. Ну точно так, как от Юрки. Ведь и он на поверку оказался самым обыкновенным карьеристом. А уж каким благородным рыцарем представлялся! Прямо тебе граф де ла Фер, то есть Атос.
Если бы не Юрка, не дружба с ним, никуда бы мы с Сергеем из Ленинграда не уехали. Руководили бы своими пионерскими базами, и всё тут. Но Юрка уговорил нас ехать вместе с ним. «Создается орден странствующих рыцарей, — азартно говорил он. — Искателей правды. На щитах — глаз орла. Рыцари зорко всматриваются в даль».
Юрку, как и многих других партийных и комсомольских работников Ленинграда, разделявших взгляды так называемой новой оппозиции, направили в распоряжение ЦК ВКП(б).
«Вот, — говорил он своим звенящим напряженным тенором, — вырывают с корнем. Из родной питерской почвы. Бросают на ответственную советскую работу. — Тут он пренебрежительно хмыкал. — Подумаешь, чем удивили — от-вет-ственная! Нас, братцы, не купишь, не на таковских напали».
Мы смотрели на чеканный профиль Юрки, на его соболиную, презрительно приподнятую бровь и просто млели от восторга. Ну и парень! Выкован из булатной стали. С таким дружком хоть на край света! Просто поразительно, что Юрку на Выборгской стороне так и не оценили. Заведовал учетно-статистическим отделом райкома комсомола. Даже в члены райкома никогда не избирался. А мог бы быть ого кем!
Вот он и предложил: «Поедемте вместе, ребятишки. Не всю же жизнь в красных галстуках щеголять. Пора и вам браться за настоящее дело. Не маленькие, слава аллаху!»
И в самом деле, не маленькие! Мне шел восемнадцатый, Сережа на три месяца старше.
А что, если и в самом деле поехать? На Дальний Восток, к берегам Тихого океана, или в Туркестан, для ликвидации остатков басмачества. Посоветовались мы с Серегой и решили — едем. Но только уж не на пионерскую работу. И тут пришлось схитрить. Пошли прямо в губком партии, и нас, под горячую руку, снабдили направлением в ЦК, и тоже для использования на советской работе. Вышли мы с Сергеем из Смольного важные-преважные. Как же: недавно приняты в кандидаты партии, а в кармане направление в ЦК! И хотя ни я, ни Сережа никакого отношения к оппозиции не имели, нам представилось, что вот и мы теперь «страдаем за правду». Смешно и даже немного стыдно вспоминать об этом. Получилось вроде как бегство в Америку, к индейцам…
Поделиться книгой: