Помоги проекту - поделись книгой:
Важный раздел архива «О[йнег] Ш[абес]» посвящен трудовым лагерям, в которых сгинули тысячи молодых евреев. Трудовые лагеря уступали только гетто в качестве эффективного средства истребления: эти лагеря уничтожали самый цвет еврейского населения – молодежь и мужчин трудоспособного возраста. Здесь не к месту описывать трудовые лагеря, скажу лишь одно: за редким исключением все они имели целью не труд, а гибель заключенных. Большинство тех, кого не убили ужасные условия труда, полуголодное существование, кого не пристрелили и не запытали звери-охранники, умерло по возвращении домой. И огромная доля вины за это лежит на юденрате, который не делал практически ничего, чтобы помочь узникам лагерей или сохранить жизнь тем, кто вернулся. Варшавский кагал хуже прочих еврейских советов относился к узникам лагерей. «О[йнег] Ш[абес]» удалось собрать богатый материал практически по всем трудовым лагерям (по крайней мере, самым крупным). Одно из самых важных и полных свидетельств – исчерпывающе-подробное описание трудового лагеря в Кампиносе, где на печально известном «Холме мертвецов» лагерная охрана закопала живьем, запытала или расстреляла более пятидесяти молодых евреев. Этот рассказ, составленный рабби Хубербандом, – один из самых важных документов о зверствах нацистов по отношению к евреям – заключенным трудовых лагерей[54].
Раздел, озаглавленный «Рассказы узников тюрем и концентрационных лагерей», скуден, и не потому, что евреи редко попадали в такие места, а потому, что оттуда почти никто не вернулся. В Аушвиц отправили тысячи евреев, не выжил ни один. Единственный документ, имеющий отношение к этим жертвам, – телеграмма их родным с шаблонным извещением, что «виновный» умер, вещи его можно забрать там-то. Я знаю двоих, вернувшихся из Дахау. Первый боялся даже заикаться о пережитом, второй – кстати, очень интересный человек, Рахель Ауэрбах написала о нем в дневнике – умер от голода.
Освободившиеся из тюрем были так запуганы, что боялись рассказать нам даже самую малость. Двух бывших узников мне удалось уговорить поделиться пережитым. Одним из них был Мейлех Штейнберг, активист социалистического сионизма. По профессии Штейнберг был печатником и до войны получал солидный доход от газеты «Арбетер-цайтунг», органа социалистического сионизма (из-за которого не раз сидел в польских тюрьмах). Вот и теперь, во время войны, его за былые «преступления» отправили в Павяк[55]. Штейнберг прикинулся дурачком, и довольно успешно: к великому счастью, его отпустили. Товарищ Штейнберг вместе с семьей погиб во время депортации.
«О[йнег] Ш[абес]» сохранял и материалы периода сопротивления поляков нацистам в 1939 году. Еврейское население отлично помнило, как страдали евреи в Германии и на других оккупированных территориях. Они догадывались, какую участь Гитлер уготовил польским евреям. Поэтому солдаты-евреи воевали с невероятным героизмом. Это признавали многие командиры польской армии. И для будущей истории, и для взаимоотношений евреев и поляков крайне важно собирать рассказы о том, как еврейские солдаты сражались с нацистами. Собранные материалы иллюстрируют перелом в настроении польского населения, на короткое время освободившегося от антисемитской заразы. Поражения в боях и необходимость найти козла отпущения вызвали новую волну антисемитизма; так, в Варшаве появилась новая Яблонна[56]: евреев не брали в регулярные войска, организовывали безоружные еврейские батальоны, которые использовали для строительства укреплений.
Антисемитские настроения, дававшие о себе знать в последние дни Польской Республики, буйно расцвели в лагерях для военнопленных: заключенные-евреи куда больше страдали от своих польских товарищей [по оружию], чем от охранников-немцев. В историях евреев-военнопленных в Германии приводится масса подобных примеров. Самая наглядная – рассказ Даниэля Флигельмана «Die Waren in Deutschland gefangen».
Эти рассказы сообщают нам исключительно приятный факт: евреи-военнопленные зарекомендовали себя в Германии людьми старательными и полезными. «Вы прибыли в Германию как проклятые евреи, а домой возвращаетесь как благословенные дети Израилевы». В таких лестных выражениях некий немец описал изменившееся отношение к евреям-военнопленным. Возможно, именно по этой причине еврейские солдаты вернулись домой из плена, а поляки сидят по сей день.
Невозможно перечислить все темы, которые затрагивает «О[йнег] Ш[абес]». Они столь же многочисленны и разнородны, как сама жизнь. Мы брались за разные темы, но нам недоставало подходящих сотрудников, чтобы охватить все. Впрочем, можно с уверенностью утверждать, что в жизни евреев в период войны не было значимого явления, которое не было бы отражено в материалах «О[йнег] Ш[абес]». Такой вопрос, как контрабанда, которая в военное время имеет первостепенное значение, представлен в архиве работой товарища Т[ительмана]. В этой работе мы видим невероятный по широте масштаб деятельности варшавских контрабандистов: за все время существования гетто контрабанда спасла от голодной смерти четыреста тысяч членов еврейской общины. Если бы варшавским евреям пришлось выживать на официальном пайке в 180 граммов хлеба в день, от еврейской Варшавы давным-давно не осталось бы и следа. Из-за контрабанды каждый день гибло несколько евреев, а накануне депортации – и несколько сотен. В освобожденной Польше будущего нужно поставить памятник контрабанде, которая, кстати, спасла от голодной смерти и польское городское население.
Работа товарища Т[ительмана] посвящена в большей степени фольклорным аспектам (жаргон, обычаи и т. п.), чем экономической важности контрабанды.
Вообще в области экономики «О[йнег] Ш[абес]» не удалось добиться сколь-нибудь заметных успехов. Мы строили большие планы, намеревались осветить различные вопросы, связанные с экономикой, мы четко представляли себе, как это нужно сделать, но воплотить эти замыслы не удалось из-за отсутствия подходящих кандидатур. Вдобавок экономика требует душевного спокойствия, времени и правильных материалов, основанных на сравнительных исследованиях, у нас же для такой работы не было ни времени, ни благоприятных условий. Однако нам все-таки удалось заполучить кое-какие ценные статьи. Одна из них, написанная товарищем В[инклером], раскрывает вопрос о способности общества в военное время адаптироваться к изменившимся экономическим условиям. Автор показывает, как евреи в невыносимой обстановке гетто создали целый ряд отраслей производства, чтобы обслуживать так называемую арийскую часть Варшавы. Изумительная ловкость, с которой евреи ухитрялись раздобыть сырье и всевозможные суррогаты, свидетельствует о невероятной изобретательности и умении найти выход из самых затруднительных ситуаций. Это доказательство энергичности и живучести еврейского населения, которое не только производило продукцию, но и настолько усовершенствовало контрабанду, что поставляло всю продукцию «за рубеж» [т. е. покупателям из «арийской» части Варшавы].
Из фрагментарных проектов в экономическом разделе следует упомянуть работу товарища Г[утковского] о торговле иностранной валютой – еще одном исключительно важном явлении военного времени[57]. Товарищу Г[утковскому] удалось раскрыть самые сокровенные тайны торговли валютой. Он описывает не только экономические аспекты этой деятельности, но и нравы, обычаи, жаргон менял. Он приводит исключительно важные таблицы, которые иллюстрируют колебания курсов валют практически на всем протяжении войны. Будущему исследователю наверняка окажется интересно отыскать в событиях мировой политики, в случаях из жизни окружающих евреев и поляков и в прочих факторах ключ к колебанию курсов валют. Кстати, из работы товарища Г[утковского] мы узнаем «тайну», что валютная мастерская находилась на улице Павя, где чеканили «твердую монету» (золотые доллары) и «чушки» (золотые рубли). После войны национальным банкам соответствующих стран придется потрудиться, чтобы выявить валюту
Среди фрагментарных статей о кагале есть одна о еврейской почте, почти сотню лет не функционировавшей и вот появившейся вновь. «Почтальоном», к примеру, был журналист Перец О[починьский], писавший на идише: он оставил нам рассказ о тяжком труде еврейских письмоносцев и отношении еврейского населения к почтальонам (зачастую им приходилось заниматься поборами со своих же соседей, поскольку кагал ввел дополнительную плату за письма и посылки).
В архиве есть несколько статей на тему санитарии, в том числе написанная журналистом Перецем О[починьским], она посвящена одной из десяти «египетских казней» гетто – дезинсекционной бригаде. Автор описывает
Тот же Перец О[починьский] провел интересный эксперимент, который, к сожалению, пока что не завершен. Он написал «Историю варшавского дома во время войны»[60]. Начинается этот очерк с рассказа о домовом комитете на фоне общего состояния дома и жильцов. Этот текст, задуманный как довольно краткий, вырос в историю целого двора и его обитателей начиная с кануна войны и до бомбардировок Варшавы, до прихода немецких войск, бегства [и скитаний по пути] в Советский Союз и т. д. Этот микрокосм может служить введением в историю макрокосма – Варшавы.
«История комитета дома № 23 по улице Налевки» описывает создание и деятельность одного из самых любопытных учреждений в Польше военных лет[61]. Из благотворительных организаций домовые комитеты превратились в учреждения общественного характера, выполнявшие многие административные функции. Кроме того, домкомы играли важную культурную и общественную роль, проводя всевозможные культурные и развлекательные мероприятия. Во время войны не было такой сферы еврейской жизни, в которой не участвовали бы домовые комитеты. Они заботились о бывших узниках лагерей, поддерживали детские организации, следили за состоянием канализации и водопровода, оказывали жильцам насущную помощь, улаживали споры между ними и, самое главное, несли ответственность за обездоленных, поскольку именно в домовый комитет можно было обратиться в случае нужды.
Доктор Селина Левина рассказала о работе одного из старейших и лучших домкомов, который несколько месяцев держал собственную бесплатную столовую, а на случай бомбежек даже приобрел генератор стоимостью в семь тысяч злотых.
Перец О[починьский] описывает деятельность другого комитета, в доме № 21 по улице Лешно.
В разделе, посвященном социальному обеспечению, отметим очерк писательницы Рахели А[уэрба]х о бесплатной столовой в доме № 40 по улице Лешно. Описывая организацию этой столовой и ее завсегдатаев, она приходит к прискорбному выводу: еврейские общественные столовые, обслуживавшие до сотни тысяч посетителей, т. е. весь еврейский квартал Варшавы, не спасли от голодной смерти никого[62]. Потому-то состав посетителей этих столовых и менялся так часто. Одни отправлялись в братские могилы на варшавском кладбище, их места занимали другие – вернувшиеся из лагерей, обнищавшие евреи, те, чьим единственным пропитанием была лишь бесплатная миска жидкого супа. Из всех персонажей, столовавшихся в доме № 40 по улице Лешно, сильнее всех мне запомнился мужчина из [?], беженец из Германии, чье здоровье было подорвано в печально известном лагере Дахау. Рахель А[уэрба]х заставляла его ежедневно съедать по пять-шесть порций супа, но ему это не помогло. Без жиров и прочих жизненно важных питательных веществ его органы отказали и, несмотря на все старания А[уэрба]х, несчастный умер от голода.
Эта смерть наглядно доказала, что социальное обеспечение может функционировать, лишь если располагает значительными денежными средствами и имеет возможность оказывать нуждающимся существенную помощь, в условиях же нехватки средств благотворительность – пустая трата сил.
Важная составляющая архива «О[йнег] Ш[абес]» – дневники. Мы уже упоминали, что в теперешнюю войну каждый что-то да писал, в том числе и дневники. Некоторые придавали своим дневникам завершенную форму, другие ограничивались краткими записями, рассчитывая после войны дополнить и расширить их. Большинство этих дневников сгинуло во время депортации или потому, что их авторов отволокли на умшлагплац, а брошенные ими дневники уничтожили вместе с прочим имуществом. Некоторые авторы потеряли значительную часть своих рукописей из-за постоянных облав и вынужденных переездов с одной улицы на другую. С уверенностью можно сказать, что утрачены десятки, если не сотни дневников, поскольку нужно помнить, что лишь немногие из тех, кто вел дневник, признавался в этом. Большинство держало их в секрете.
Написанный на иврите дневник [Хаима Аарона] Каплана, учителя и писателя, автора произведений на иврите, насчитывал тысячи страниц и содержал массу сведений о том, что каждый день происходило в Варшаве[63]. Каплана нельзя назвать человеком широких интересов, однако опыт каждого простого варшавского еврея, его чувства и мучения, его жажда мести и проч. отражены в его дневнике очень точно. Важность дневнику придает именно то, что автор его – обычный человек. Я не раз просил Каплана передать дневник в архив, обещал, что после войны ему всё вернут. Но он с большой неохотой позволил нам лишь снять копию. Это была очень сложная работа, и в результате часть рукописи осталась в архиве «О[йнег] Ш[абес]», а полный текст сгинул во время депортации – вместе с автором, которого забрали на умшлагплац. […]
Председатель варшавского юденрата, злополучный [Адам] Черняков, вел журнал учета событий в гетто во время своего правления[64]. Этот дневник (точнее, конечно, журнал учета), бесспорно, вызывает интерес, поскольку Черняков ежедневно контактировал с немецкими властями и с польскими городскими властями и, как глава кагала, держал в руках бразды правления еврейской повседневной жизнью.
Профессор Майер Балабан во время войны взялся за мемуары, начиная с раннего детства. Его сын, Александр Балабан, сообщил мне, что отец довел свой труд до военных лет и уже немало написал о войне. Дневник находится в «арийской» части Варшавы[65].
Известный польско-еврейский детский писатель и не менее известный педагог доктор Януш Корчак (доктор Гольдшмидт) вел дневник, этот дневник тоже находится на
Мои поденные (впоследствии понедельные и помесячные) записки уцелели. Особенно важными оказались записи первых месяцев войны, когда другие люди не вели дневники. Еженедельные и ежемесячные отчеты содержат не только информацию о самых важных событиях этого периода, но и их оценку. В силу моей общественной деятельности эти оценки – важные документы, поскольку выражают то, что думали о жизни еврейской общины ее немногие остававшиеся в живых члены.
Также важный документ – дневник А[враама] Л[евин]а[67]. Автор с присущим ему литературным талантом вел дневник последние полтора года. Каждое предложение продумано. Товарищ Левин отражает в дневнике все, о чем удается узнать, не только о жизни Варшавы, но и о страданиях евреев в провинции. Даже в период депортации, когда Левин тяжело переживал потерю жены Любы, он каждый день вел дневник – в условиях, когда, казалось бы, невозможны ни работа, ни творчество. Благодаря чистоте и лаконичности стиля, точной передаче фактов и выдающемуся содержанию дневник можно назвать значимым литературным памятником, который после войны, безусловно, следует напечатать. До начала депортации дневник велся на идише, после – на иврите.
Депортация, начавшаяся 22 июля 1942 года, ознаменовала начало новой эры в истории варшавских евреев. Изменился и характер работы «О[йнег] Ш[абес]». На несколько месяцев наша деятельность прекратилась. Когда тебя в любую минуту могут поймать и [отправить] в Треблинку, о систематическом сборе материала речи не идет. Лишь немногие наши сотрудники продолжали вести дневник и описывать происходившее с ними день за днем. Едва ситуация немного успокоилась, мы снова взялись за дело. Но невозможно было писать очерки о городах, которые[68]
Сотрудники «О[йнег] Ш[абес]» составляли и по-прежнему составляют сплоченную группу: их объединяет общий дух и ведет общая идея. «О[йнег] Ш[абес]» – не ассоциация ученых, которые соперничают и сражаются друг с другом, но сплоченная группа, братство, члены которого помогают друг другу и стремятся к единой цели. Многие месяцы набожный рабби Хубербанд сидел за одним столом с социал-сионистом Хершем В[ассером] и сионистом-центристом Авраамом Л[евиным]. При этом мы работали дружно, слаженно. «О[йнег] Ш[абес]» не забыл своих соратников. С самого начала существования архива его преданным участником и добытчиком был Менахем К[он] (ныне, к несчастью, здоровье его пошатнулось), он спас Херша В[ассера] и рабби Хубербанда от смерти от тифа, он ухаживал за заболевшим ребенком товарища Г[утков]ского, он неустанно помогал голодавшему писателю и журналисту Перецу О[починьскому]. Наш кроткий голубь, Даниэль Флигельман, давно бы умер, если бы не постоянная и преданная забота нашего дорогого товарища Менахема. Он не раз уговаривал меня покинуть Варшаву после кровавой ночи [18] апреля 1942 года[69]. Все сотрудники «О[йнег] Ш[абес]» знали, что их усилия и труды, их тяготы и невзгоды, опасность, которая ежеминутно подстерегает их в нашем секретном деле, когда приходится регулярно перепрятывать материалы, – все это служит благородной идее, и во дни свободы общество непременно их оценит и воздаст им по заслугам, окажет им величайшую честь свободной Европы. «О[йнег] Ш[абес]» был братством, орденом братьев, начертавших на своем знамени: «Готовы к самопожертвованию, верны друг другу, служим обществу».
Владислав Шленгель
Телефон
Поэт, журналист и актер
Йозеф Кирман
Говорю тебе прямо, дитя
(короткие стихотворения в прозе)
Дитя мое, морозным днем (а ветер дул такой, что сотрясал и землю, и людей) отец твой влачился устало, надеясь найти себя. Он брел по улицам мимо домов и прохожих.
Но себя не нашел, а нашел он проволоку – колючую проволоку, разрезающую улицу на куски. По обеим сторонам проволоки ходили люди. Голод и бедность гнали их к изгороди, сквозь которую было видно, что происходит на той стороне. По одну сторону от изгороди были евреи с позорными знаками на рукавах, по другую – маленькие христиане, мальчики и девочки. Вдруг через изгородь перебросили буханку хлеба, и мальчишки попытались ее поймать. Полицейские в сапогах избили ребенка резиновыми дубинками. Ребенок рыдал, а немецкие солдаты, наблюдая за этим, покатывались со смеху. Девочка-еврейка умоляюще затянула песню: «Мне холодно, мне голодно», но полицейские прогнали ее прочь, а солдаты ухмылялись, глядя на хлеб, валявшийся на земле.
Мимо ходили люди. А твой отец стоял и смотрел на ту сторону. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетела стайка голубей. Они бесшумно опустились на проволоку и негромко заворковали. Я почувствовал боль их печали и скорби, я слушал плач их сердец, понимал страдание замерзающих голубей.
Но до чего жаден человек, дитя мое! В сердце его сочувствие, в глазах – зависть. У голубей есть крылья, и если они захотят, то вольны вспорхнуть на проволоку или выше, на крыши, и улететь прочь!
Твой отец стоял, погрузившись в раздумья. Подошел полицейский и ударил его по голове. Униженный, он направился было прочь, но ему захотелось еще разок взглянуть на голубей. И тогда, дитя мое, твой отец увидел нечто ужасное:
Голуби сидели на прежнем месте, на колючей проволоке, но… клевали крошки с солдатских ладоней!
Дитя мое, твой отец очень опечалился, и печаль его не прошла по сей день: не потому, что ему жаль голубей на ледяной проволоке, не потому, что у них есть крылья, а у него нет, а потому, что теперь он ненавидит и голубей, и предостерегает тебя: держись от них подальше, раз даже сама невинность берет хлеб из рук убийц…
Дитя мое, когда стальные птицы обрушили на нас смерть, мы укрылись в лесах. Ты помнишь, как нам было страшно, когда на нашем пути загорелись деревья, и мы неслись вперед, утратив надежду, отчаявшись однажды достичь цели? Теперь все иначе… Выйди же, выйди на улицу, несмотря на поздний вечер и на то, что мороз кусает за уши. Мой дорогой, мой любимый сыночек, выйди, и я покажу тебе пламя, что озаряет небо над Варшавой. Я не знаю, откуда оно и почему. Может, эти самолеты явились с русских полей или с другого берега Ла-Манша, а может, это дело здешних невидимых сил[72] – кто знает… Но посмотри, как багровеет небо. Как прекрасен этот багрянец над заснеженным городом – вечер, свет, там, где Висла спит подо льдом, пламя взмывает всё выше и выше, до самого неба: гигантские языки пламени и дыма. Куда ни повернись, повсюду пламя озаряет бескрайние просторы. Пахнет серою, белым калением, хотя стоит трескучий мороз и толстый слой снега покрывает стены и крыши. Как прекрасен этот зимний вечер! Что-то великое и внезапное исходит оттуда, из-за Вислы, где пылает пламя.
Дитя мое, ты жалеешь, что не можешь погасить огонь, что ты не поляк-пожарный с маленькою трубой:
Не глупи, малыш! Однажды ты станешь пожарным. Но потом, не сейчас. Слишком рано тушить пожар. Пусть горит, пусть горит, пусть горит, дитя мое!
Дети, давайте водить хоровод, танцевать и хлопать в ладоши:
Жаль, пламя слабеет… Кто-то спрашивает меня:
– Вы не знаете, пане жид, что там горело? В чем дело?
– Пороки нашего мира, наверное…
– Правда? – И вопросившая кивает головой.
Сын мой! Не жалей, что ты был со мною на запертых улицах гетто – на Дзикой, Ставки, Милой.
Сын мой, не жалей, что сегодня ты плачешь. Неважно, что, когда ты смотришь на солнце, на глаза твои наворачиваются слезы.
Ты увидишь, дитя мое, непременно увидишь: там, где сегодня плач и уныние окутывает дома, там, где, точно пьяный безумец, правит бал ангел смерти, там, где люди в лохмотьях – груды разбитых надежд – жмутся к темным старым закопченным стенам, где гниют на пороге и голом полу тела стариков, заваленные газетами или камнями, где дети, содрогаясь, шепчут: «Мы голодаем» – и роются в отбросах, точно крысы, где изможденные женщины воздевают руки, тонкие, точно ленты, в последних бесплодных молитвах, уносящих их силы, где мороз и болезни закрывают глаза несчастным, что в предсмертной агонии грезят о корке хлеба —
Шимон Хубербанд
Фольклор гетто
Когда 17 элула 5699 года (1 сентября 1939-го) разразилась война, все евреи верили в то, что в 5700 году придет Мессия и настанет избавление, потому что в священных книгах, напечатанных сотни лет назад, было множество упоминаний об этом. В тех из них, что были опубликованы несколько десятилетий назад, говорилось и о других знамениях, равно как и о народных верованиях, передававшихся из уст в уста.
1. Самый ранний источник, утверждающий, что избавление настанет в 5700 году, – комментарий рабби Йозефа Яхьи на книгу пророка Даниэля. Этот текст не дошел до наших дней.
2. В книге рабби Гедальи ибн-Яхьи «Шалшелет га-Каббала» [«Цепь традиции»], много раз переиздававшейся за последние триста лет, в варшавском издании 1899 года на странице 64, в разделе «Маймонид», говорится следующее: «Мой отец и учитель в своем комментарии на книгу Даниэля показывает, что конец света наступит в 5700 году». По современному календарю это 1939–1940 гг.
3. В «Оцар Исраэль» [«Еврейская энциклопедия»] под редакцией Й. Д. Айзенштадта[73] в разделе «Конец света» читаем следующее: «Каббалисты сходятся в том, что время, в которое мы живем, подходит для избавления Израиля, поскольку десять божественных сфер[74] достигают совершенства раз в тысячу лет. А если вычесть три сферы, которые суть сосуды разбитые, из года 6000-го, получим 5700-й – год избавления».
4. Поскольку в священных текстах утверждается, что избавление настанет в 5700 году, люди стали искать указания на точную дату избавления. Самым веским из найденных было упоминание о том, что избавление настанет на второй день Песаха в 5700 году.
5. Наступил второй день Песаха, Мессия не пришел, и люди стали искать другую дату в том же году. А поскольку война началась 17 элула, ровно через девять месяцев, в день шабата, читают: «Когда ты придешь в землю…» [Втор. 26:1-29:8][75]. По окончании утренней шабатней службы евреи стали надеяться на время минхи, вечерней молитвы, когда же настало время минхи, стали надеяться на исход шабата. Когда в небе загорелись три звезды, зажгли свечи, прочли хавдалу, а Мессия так и не пришел, люди приуныли. Но ненадолго. Вскоре отыскался новый знак, подтверждающий избавление в 5700 году.
6. Знамение состояло из слов в строке
Когда 5700-й подошел к концу, а Мессия так и не появился, люди стали искать знаки, указывающие на 5701 год.
7. От лица некоторых хасидских раввинов утверждали, что «Когда мы вострубим в шофар[76], враг будет разгромлен».
8. В Таргуме Ионатана на ежедневное чтение «…когда ты будешь зажигать лампады…» (Числа 8:1–12:16), в [главе 11], стих 20, говорится о народе, Магоре[77], который накануне избавления восстанет на землю Израиля. Народ этот будет дисциплинированный, организованный и прекрасно вооруженный. Он победит и поработит многие народы. Потом дойдет до земли Израиля и развяжет войну. И тогда все воины Магога погибнут, мертвые воскреснут и придет Мессия.
9. Придумывали и фальшивые знамения. Поговаривали, что в книге «Алума» великого каббалиста рабби Моше сказано, что во дни Мессии правитель одной страны будет мучить евреев и покорит многие земли. И правителем этим будет демон по имени Гитлер. В 1940-м Гитлер развяжет войну, будет разгромлен, и придет Мессия.
Впоследствии выяснилось, что подобного утверждения в «Алуме» нет: это чистый вымысел.
10. После празднования Песаха 1941 года распространились самодельные листовки, которые люди переписывали друг у друга. В листовках предположительно цитировали фрагмент из «Сефер Этаним» [«Книги Эйтаним»]. В этой книге якобы утверждалось, что в двадцать второй день месяца ияра 5701 года настанет избавление. Впоследствии оказалось, что книги под названием «Сефер Этаним» не существует.
1. О падении Польши
Коженицкий магид был большим патриотом Польши. Он дружил с семейством польских князей Чарторыйских. Члены этой семьи часто приезжали в Коженицу, чтобы попросить магида помянуть их в молитвах и вручить ему бланк,
До наших дней дошло несколько польских песен, афоризмов и высказываний магида. Перед кончиной магид, помимо прочего, предсказал будущее Польши.
Магид назвал Польшу львом. Однако придет время, когда льва поймают и посадят на привязь. И около полутора веков лев будет тщетно рваться с привязи, не в силах освободиться[78]. Но в назначенный срок лев разорвет путы и обретет свободу.
Однако недолго льву гулять на свободе, продолжал магид. Всего лишь двадцать с небольшим лет. Потом явится народ, который поймает и покорит льва. Но плен продлится недолго, поскольку вслед за этим придет Мессия.
2. Женщина с обрезанными косами
Это случилось в первые дни после падения Польши. Еще не было ни продуктовых карточек, ни гетто, ни «знаков отличия» евреев от христиан. Евреи и неевреи вместе стояли в длинных очередях за хлебом. Причем стояли в основном еврейки: мужчины боялись, что их схватят и отправят на принудительные работы.
Немцы следили за порядком в очереди. Они не могли определить, кто из женщин христианка, а кто еврейка. Но поляки, недолюбливавшие евреев, указывали немцам на евреев в очереди. Немцы кричали: «Евреи, выйти из очереди!» Заслышав эти крики, еврейки сразу выходили из очереди. Однако некоторые женщины, по внешности которых нельзя было догадаться, еврейки они или нет, оставались стоять, не обращая внимания на приказы немцев.
Так в Польше распространилась легенда, каждая версия которой якобы приключилась в разных городах и местечках.
В очереди за хлебом стояла еврейка, внешне непохожая на еврейку. Немецкий солдат велел евреям выйти из очереди. Все еврейки подчинились, эта же осталась стоять в надежде, что ее не раскроют. Но стоящий рядом поляк подозвал немецкого солдата и указал ему на нее.
Солдат вытащил женщину из очереди и в наказание за ослушание отрезал ей косы. Поляк-доносчик, увидев это, расхохотался.
Еврейка повернулась к нему и сказала:
– Что тебя так развеселило? Мои волосы отрастут раньше, чем ваша страна вернет себе свободу.
Поляк рассвирепел и набросился на женщину с кулаками. Немецкий солдат не знал польского и не понял, что случилось. Ему объяснили, и тогда он отвел еврейку в голову очереди и велел продать ей две буханки вместо одной.
Другая версия: немец отрезал бороду еврею. Прохожий, поляк, при виде этого зашелся от смеха. «Моя борода отрастет раньше, чем вы вернете себе свою страну», – сказал ему еврей. Немец понимал по-польски и сказал еврею: «Ты мудрый
3. Чудо в гетто
За оградою гетто были два немецких полицая, которые жестоко мучили поляков. И поляки решили с ними поквитаться. Но, понимая, что за этим последует кровавая расправа, придумали план: разделались с немцами, потом запихнули тела в телегу, заваленную мусором, и провезли мимо охраны в гетто, рассчитывая их там закопать.
Но не дремлет и не спит хранящий Израиля! [Пс. 120:4] В ту ночь, когда мусорная телега подъехала к караулке, часовой решил потыкать мусор штыком, почувствовал, что тот вошел в плоть, и велел полякам вывалить мусор из повозки.
Когда содеянное поляками обнаружилось, их арестовали на месте. Под пытками они во всем признались. Немцы жестоко отомстили полякам. А гетто избежало великой опасности.
4. Другая версия
Поляки застрелили двух немецких полицаев по ту сторону стены гетто. Дабы избежать кровавого возмездия, решили ночью перебросить трупы через ограду гетто – в том месте, где не было охраны.
Но поздно вечером, когда поляки взялись за дело, поблизости случился немецкий патруль и заметил происходящее. Патрульные перемахнули через стену и схватили убийц, которые признались в содеянном. Еврейское гетто избежало великой беды.
Поделиться книгой: