Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю

5. Все к лучшему

В одну из суббот гетто взяли в кольцо, и к великому хасидскому учителю рабби Иешуа прибежала с плачем и стенаниями толпа женщин. Когда они вошли в кабинет, ребе как раз надевал талит перед молитвой.

– Благочестивый ребе! – воскликнули женщины. – Мы живем у границы гетто, возле поста охраны. До сих пор нам кое-как удавалось сводить концы с концами. Теперь же мы заперты, точно живые трупы в гробах, и, не дай Бог, умрем с голоду. – Женщины плакали, причитали, что все евреи умрут от голода.

Рабби задумался на миг и ответил:

– Милые женщины, вы должны знать, что Господь Бог наш не оставит нас. Все, что ни делает Всемогущий, – к лучшему. Вскоре вы увидите, что даже стена вокруг гетто – к лучшему.

Услышав его слова, женщины успокоились и, ободренные, вышли из кабинета ребе.

Вскоре его правота подтвердилась. В один из дней по ту сторону ограды гетто убили актера Иго Сыма[79]. По другой стороне прокатилась волна арестов. Сотни поляков были брошены в тюрьмы, казнены, но ни один еврей не пострадал: ведь гетто обнесли стеною, следовательно, евреи никак не могли оказаться причастны к убийству.

Так все признали, что благочестивый рабби Иешуа был прав: что Бог ни делает, все к лучшему – даже стена вокруг гетто.

III. Шутки и каламбуры

1. Учитель спрашивает ученика:

– Скажи, Мойше, если бы ты был сыном Гитлера, кем бы ты хотел стать?

– Сиротой, – отвечает Мойше.

2. Если крадет ребенок, говорят: «Это мания».

Если крадет взрослый, говорят: «Это клептомания».

Если крадет страна, говорят: «Это Германия».

3. Зима 1939–1940 гг. Перед благотворительным учреждением выстроилась длиннющая очередь нуждающихся в помощи. Лютый мороз. «Теперь вы понимаете, как везет богатым, – переговариваются люди в очереди. – Ведь они-то стояли бы в очереди только летом, а летом тепло».

4. У еврея отобрали все нажитое имущество, но он все равно не унывает. «У тебя все забрали, а тебе и горя мало!» – дивится сосед. «Соседушка дорогой, – отвечает еврей, – они забрали Чехословакию, Польшу, Данию, Бельгию, Голландию, Францию и другие страны. Когда-нибудь им придется их вернуть. Значит, вернут и мои пожитки».

5. Другая версия той же шутки: Гитлер приходит на улицу Налевки[80]. Один еврей узнает его и подходит с вопросом:

– Что новенького, пан Гитлер?

– Пошел прочь, – отвечает Гитлер. – С ума ты сошел, что ли. С чего ты взял, что я Гитлер?

– Вы же знаете, еврея не проведешь, – отвечает еврей.

– Ладно, допустим, я Гитлер, – говорит тот. – И что с того? Что тебе от меня надо?

– Я хочу, чтобы вы у меня кое-что купили, – с этими словами еврей всучивает ему список того, что хочет продать.

– Отчего б не купить, – говорит Гитлер, – да вот беда, у меня с собой ни гроша.

– Если у вас нет денег, я вам одолжу, пан Гитлер, – обещает еврей.

– А почем ты знаешь, что я верну? – спрашивает Гитлер.

– Видите ли, пан Гитлер, вы захватили столько стран, вам наверняка придется их вернуть. Неужели же вы зажмете несколько моих злотых?

6. Гитлер просит генерала Франко:

– Друг мой, дай совет! Помоги! Плохи мои дела!

– Извини, я ничем не могу тебе помочь, – отвечает Франко. – Я не могу присоединиться к твоему пакту.

– Тогда хоть совет дай, – просит Гитлер.

– Протяни руку Англии.

– Я уже пробовал, не получилось.

– Тогда протяни ноги.

7. После поражения Италии в Греции и Эфиопии фюрер телефонирует дуче:

– Дуче, ты в Афинах?

Дуче (поняв, что Гитлер шутит):

– А? Что? Ты откуда звонишь? Не слышу. Ты в Лондоне, что ли?

8. Фюрер спрашивает у генерала Франко:

– Дружище, как ты решил еврейский вопрос?

– Ввел желтую звезду, – отвечает Франко.

– Ерунда, – говорит Гитлер. – Я обложил их налогами, учредил гетто, урезал их пайки, ввел принудительный труд. – И перечислил длинный список указов и притеснений.

– Еще я дал евреям автономность и еврейский совет, – вставил наконец Франко.

– Так вот оно что! – обрадовался Гитлер.

9. Германия ведет войну. Англия ведет игру. Германия выиграет войну. Англия выиграет игру.

10. Фюрер отправился с инспекцией по больницам. В очередной больнице директор провел его по зданию, все показал. В коридоре фюрер наткнулся на запертую палату. Это вызвало у него подозрение. Он велел директору показать, что за дверью.

– Если вы так настаиваете, я скажу, что за дверью, – отвечает Гитлеру директор больницы. – Там сидит сумасшедший, который внешне очень похож на вас. Вдобавок этот больной возомнил себя фюрером.

– В таком случае, – говорит фюрер, – я просто обязан его увидеть.

Гитлер вошел в палату один. Чуть погодя вышел, но никто не знает, кто именно вышел, а кто остался – Гитлер или сумасшедший.

11. Бог послал ангела с небес узнать, что нового на земле. Вернувшись, ангел признался, что не понял ни слова. «Англия безоружна, но мира не хочет. Германия вооружена и хочет мира. А евреи кричат, что все прекрасно».

12. Когда пошли слухи о том, что СССР захватит генерал-губернаторство[81], шутили, что пессимист учит немецкий, оптимист – английский, мечтатель – русский, а реалист – польский.

13. Евреи поклонялись другим богам и им даровали гетто[82].

14. Коэну запрещено жениться на женщине из гетто, потому что она геруша[83].

15. Арестовали еврея. Никто из его родных не знал, что его бросили за решетку. Еврей умолял позволить ему сообщить родным, но ему не разрешили. Он попросил, чтобы ему позволили быстренько позвонить семье. Надзиратель дал ему пять минут. Еврей согласился, поднял трубку, а надзиратель ему: скажешь всего одно слово. Еврей согласился и на это. Поднес трубку к губам и крикнул: «Помогите!»

16. Молитва современного еврея: «Господи, помоги мне стать председателем или вице-председателем, чтобы я сам выделял себе средства».

17. Из гетто запрещали вывозить мусор. Управляющий гетто пришел к своему начальнику-немцу и попросил позволения вывезти скопившийся дома мусор. Войдя в кабинет начальника, еврей не вскинул руку в гитлеровском приветствии, начальник рассердился и выгнал его, уверенный, что уж на второй-то раз еврей непременно поприветствует его как полагается. Через несколько дней управляющий явился к нему во второй раз, еврей уже поднял руку. «На этот раз, юде, – сказал начальник, – ты поприветствовал меня правильно». «Нет, герр комиссар, – ответил еврей, – я лишь хотел показать вам, какой высоты у меня куча мусора».

18. Где Гитлер чувствует себя лучше всего?

В туалете, возле коричневых масс.

19. Рубинштейн[84] говорит: «У меня был грошен, я его потерял, у меня был цвейер [монета в два гроша], я его потерял, у меня был драйер [монета в три гроша], я и его посеял. Только фирер[85] [четыре гроша] никуда не девается».

20. Боже упаси, чтобы война продлилась столько, сколько евреи способны вынести.

21. Другая версия: сколько продлятся эти невзгоды? Боже упаси, чтобы они продлились столько, сколько евреи способны вынести. Ведь, если невзгоды продлятся так долго, кто знает, вынесут ли евреи?

22. Продержимся двадцать один день – спасемся: восемь дней Песаха, восемь дней Суккот, два дня Рош а-Шана, два дня Шавуот и один день Йом-Кипура.

23. Мы едим как на Йом-Кипур [т. е. постимся], спим в сукках [т. е. домах, построенных не пойми из чего и на скорую руку] и одеваемся как на Пурим [т. е. нелепо].

24. Евреи сделались очень благочестивы. Соблюдают все заповеди: в них протыкают дырки как в маце, хлеба они едят как на Песах[86], их бьют как ошана [ивовые ветки, которыми на Ошана Раба, в завершении праздника Суккот, пять раз бьют об пол], их трясут как раашан [на Пурим при упоминании имени Амана трясут трещоткой], они зеленые как этрогим [плоды дерева этрог, которые используют на Суккот], постятся как в Йом-Кипур, их жгут как [свечи] на Хануку, а настроение у них как на Девятое ава [день поста в память о разрушении Храма].

Ок. 1941 года

Архив Рингельблюма I:1257Перевод с идиша на английский Давида Э. Фишмана

Шимон Хубербанд родился в 1909 году в семье раввина, дед рукоположил его в раввины. Религиозный сионист, Хубербанд основал в Отвоцке Еврейское научное общество, публиковал книги по теологии и истории. В начале Второй мировой войны овдовел, после чего перебрался в Варшаву и женился во второй раз. Хубербанд внес исключительно ценный вклад в архив варшавского гетто. Умер летом 1942 года во время великой депортации.

Перец Опочиньский

Дом № 21

В доме № 21 по улице Волынской автор жил и до, и во время войны. Время: первые месяцы немецкой оккупации, до возникновения гетто. При бомбардировках Варшавы в 1939 году здание получило серьезные повреждения.

На двор заезжает телега, груженная капустой, картофелем, хлебом; крестьянин продает картофель одному из жильцов, дожидавшемуся его у дороги из Воли[87]. Неизвестно, сколько заплатил этот покупатель, но не проходит и пяти минут, как продавец заламывает такую цену, что глаза лезут на лоб. Другие жильцы покупают хлеб – хлеб и капусту. Поднимается суета, толчея, крестьянину платят, не торгуясь, столько-то гульденов[88] за кило клеклого черного хлеба и столько же за кило капусты. Однако же в этой неразберихе одному удается стянуть из-за его спины буханочку, другой уносит вилок капусты, не заплатив ни гроша. Крестьянин, обнаружив, что его грабят, хватает из телеги вагу и размахивает ею с такой яростью, что толпа пятится, люди молча расходятся с добычей. Крестьянин стоит у телеги, сверкая глазами, жена его поливает евреев отборной бранью: кричит, что мало их мучат, они заслуживают худшей кары.

Желеховчанин[89], поживившийся несколькими кочнами капусты, довольно потирает руки. Даже после пожара он не утратил бодрого расположения духа, а теперь и вовсе развеселился. Квартиру его ремонтируют, стены уже возвели, правда, крышу пока не покрыли. Начались осенние дожди, и вода из разрушенных квартир льется на головы жильцов других этажей. Протекло аж до самого низа, до яичной лавки.

Хозяйка дома встает в пять утра и сама убирает двор, муж ее спит до полудня, ей же не спится. После ухода дворника хозяйкою овладела небывалая тяга к труду, пусть даже тяжелому. Работа ей в удовольствие. Напоминает о молодости. Но поработать в охотку ей не дают, то и дело отвлекают: вечно прибежит кто-нибудь из жильцов да заявит, она, мол, сама виновата, что дом ее превратился в руины, и, если она не поторопится с ремонтом, от него не останется камня на камне.

Услышав такие слова, хозяйка трепещет: только не это, что угодно, только не это. От ее дома не останется камня на камне, от всего, что она нажила кровью и потом? Она обещает как можно скорее закончить ремонт. Вот явятся каменщики, и дело пойдет на лад, а пока, думает хозяйка, не начать ли снова брать плату… Разве ж без денег восстановишь дом? Она знает, что Желеховчанин, сапожник и Перл ободрали все дерево со стен и потолка в своих разрушенных квартирах, все до голых балок, и припрятали под койками в своем временном убежище, чтобы зимою отапливать жилище, а она им и слова не сказала, она же понимает, что если не пускают с парадного хода, поневоле полезешь с черного, да и не стоит затевать ссору с Перл… ни к чему эти неприятности – скоро они снова станут платить. Ничего не ответив жильцу, хозяйка возвращается к работе: моет, метет, складывает в кучу валяющиеся во дворе кирпичи, подметает свою большую квартиру… весь дом…

Отовсюду съезжаются крестьянские телеги, груженные деревенскими товарами: картошкой, капустой, дровами и даже углем – с поезда уголь евреям кто же продаст? Поговаривают, что это не крестьяне, а жители варшавских окраин, желающие нажиться на евреях. Трудно сказать, как им удалось получить разрешение проехать в город на телеге: скорее всего, в здешних местах власти сговорчивы. В конце концов, немецкому коменданту в этом захолустье тоже надо на что-то жить.

Вся улица Милая запружена крестьянскими телегами. Вереницы телег тянутся по Колонии Любецкого и Волынской улице, по всему району; больше всего тех, что с дровами.

Перед лавкой Веделя[90] на Маршалковской, а потом и на Белянской выстроились длинные очереди; люди с подозрением посматривают друг на друга. Если прохожий спросит, за чем стоят, ему отвечают, что сами не знают, ждут и всё… В конце концов выясняется, что за два гульдена у Веделя можно разжиться плиткой довоенного шоколада и кульком карамелек в придачу. Покупают не для себя, а для перепродажи: осталась горстка евреев, у которых еще есть деньги на плиточку шоколада, хотя многие и многие уже падают на улице в голодные обмороки. Пусть будет шоколад, коль скоро он помогает выжить.

В государственных магазинах в христианском секторе – как те, что в дальнем конце Маршалковской, – можно купить для перепродажи молоко и даже конфеты. Жена скорняка, дочь перчаточника и жена сапожника, прослышав об этом, простаивают в очередях дни напролет, чтобы принести домой несколько плиток шоколада и немного дешевого молока. То молоко, которое крестьяне привозят из деревень, стоит очень дорого, как и сыр, и сливочное масло, и сливки.

Внезапно город наводняют мужчины с желтой звездой Давида на рукаве и женщины с желтыми нашивками на груди[91]. Тянутся вереницы грузовиков, в них мужчины, женщины, дети с красными от промозглого осеннего холода носиками. Что такое? Кто эти люди?