Помоги проекту - поделись книгой:
Выполняя так свои обязанности, епископы лишь следовали примеру Пап, которые или сами непосредственно, или через своих агентов были благодаря своему лихоимству грозой христианских церквей. Арнольд, бывший с 1169 по 1183 год трирским архиепископом, снискал себе огромную популярность тем, что защищал население своей епархии от чрезмерных требований папских нунциев; всякий раз, когда ему сообщали о их приближении, он сам выезжал им навстречу и, богато одаривая их, добивался, чтобы они, к великой радости его собственного стада, не останавливаясь у него, проезжали прямо в соседнюю епархию.
В 1160 году тамплиеры жаловались Александру III, что все их труды в интересах Святой Земли сводятся почти на нет из-за страшного лихоимства папских легатов и нунциев, которые не довольствуются готовой квартирой и содержанием, выделяемыми им по праву, а вымогают еще и деньги.
Папа милостиво предоставил тамплиерам право сокращать аппетиты его послов, за исключением тех случаев, когда ими являлись бы кардиналы.
Еще хуже было, когда приезжал сам Папа. Избранный Папой в Лионе Климент отправился оттуда в Рим через Бордо. По дороге он и его свита так беззастенчиво грабили церкви, что после их отъезда из Буржа архиепископ Эгидий оказался совершенно разоренным и был вынужден ходить ежедневно по своим каноникам и выпрашивать у них крохи из того содержания, которое отпускалось им. Пребывание Папы в богатом приорстве Граммон настолько разорило монастырь, что приор, отчаявшись поправить дела, удалился на покой, а его преемник был вынужден обложить огромными налогами все приписные монастыри.
Англия, после позорного изъявления королем Иоанном покорности, была особенно изнурена папскими поборами. Все богатые бенефиции были розданы иностранцам, которые и не думали жить в них; а между тем суммы, собираемые ими ежегодно с острова, достигали солидной цифры – 70 000 марок, т. е. в три раза превышали доход Церкви.
Всяким протест, всякое сопротивление подавлялось отлучением от Церкви. На Лионском соборе 1245 года был подан адрес от имени английской церкви, где все злоупотребления были указаны в выражениях, правда, малопочтительных, но зато очень энергичных. Однако это ни к чему не привело. Десять лет спустя папский легат Рустан потребовал от имени Александра VI огромную субсидию; на долю одного только С.-Альбанского аббатства приходилось 6000 марок. Тогда лондонский епископ Фульк заявил, что он скорее даст себя обезглавить, а епископ Ворчестерский, Вальтер, заявил, что он даст себя скорее повесить, чем подчинится подобным вопиющим вымогательствам, но их упорство было сломлено. Были предъявлены подложные долговые обязательства, будто бы заключенные ими в итальянских банках на расходы по ведению некоторых дел, возбужденных ими перед римской курией. Чтобы признать эти долги законными, Рим не остановился даже перед угрозой отлучения от Церкви. Когда линкольнский епископ Роберт Гростест увидел, что все его усилия исправить подчиненное ему духовенство не что иное, как пустые мечты, благодаря апелляциям в Рим, где виновные всегда могли откупиться, то он лично отправился к Иннокентию IV, надеясь добиться от него некоторых реформ. Не добившись ровно ничего, он перед самим Папой воскликнул: "О деньги, деньги! чего только не можете вы сделать, в особенности у папского престола в Риме!"
Это злоупотребление правом апелляции в Рим началось уже давно; и уже с эпохи Карла Лысого, когда только что было установлено это право, раздаются жалобы на то, что оно деморализует духовенство. Прелаты вроде Гильдебера Мансского, которые искренне старались поднять нравственность духовенства, свидетельствовали, что все их усилия оставались тщетны, и горько жаловались на это. Но жалобы их были почти безрезультатны, хотя, правда, время от времени порядочный Папа, как, например, Иннокентий III, и соглашался уничтожить свою грамоту о помиловании, так как он издал ее, не ознакомившись с подробностями дела, или давал своему прелату право безапелляционного суда. Биограф Иннокентия III воздает ему особую хвалу за то, что он отменил propinae, т. е. дары или приношения, делаемые Папе за получение от него грамот.
Другие Папы, более коварные, старались устроить дело так, чтобы не подрывать доходов своей канцелярии и в то же время не требовать приношений за свои послания. Когда узурпатор Владислав заточил в 1172 году в тюрьму св. Луку, архиепископа Гранского, то последний отказался прибегнуть к помощи посланий об его освобождении со стороны Александра III, сказав, что он не желает покупать свободу ценой симонии.
Но не одними только этими печальными сторонами своего судопроизводства римское судилище сеяло неизгладимое зло в христианских странах. В то время когда феодальные суды были строго ограничены известной территорией, в то время когда судебные функции епископов не выступали за пределы их епархии, так что всякий знал, перед кем ему предстоит держать ответ, всемирная юрисдикция Рима вполне естественно допускала всевозможные злоупотребления. Папа, в своем положении верховного судьи, мог передать, кому ему было угодно, часть своей повсеместно признанной власти; мало того, папская канцелярия не особенно разборчиво раздавала грамоты людям, которым она передоверяла судейские права Папы, подтверждая в то же время, что всякое неисполнение их решения влечет за собой отлучение от Церкви.
Если верить современным свидетельствам, эти грамоты продавались открыто всем, кто мог заплатить за них. По самым глухим углам Европы бродили люди, снабженные папскими грамотами, которыми они беззастенчиво пользовались как неотразимым оружием для вымогательства денег и достижения своих самых низменных целей.
Эти папские грамоты давали тем, кто реально или мнимо владел ими, полную свободу творить беззакония, сводить личные счеты и набивать свои карманы. В довершение всего грамоты эти подделывались в больших количествах; обращаться же в Рим за справками об их подлинности было, само собой разумеется, весьма неудобно. Луций III в 1185 году приказал строго преследовать шайки подделывателей папских грамот, которые действовали в Англии и прибыльное ремесло которых подрывало уважение к грамотам, исходившим действительно от римской курии. Целестин III упоминает о подделывателях, которые были обнаружены в самом Риме; его преемник Иннокентий III, вступив на папский престол, обнаружил новую подобную же мастерскую, которая была завалена работой. Хотя им и были приняты все меры к закрытию этой фабрики, тем не менее торговля ложными грамотами была настолько прибыльна, что даже и этот энергичный Папа не в силах был положить ей конец. До самых последних дней своей жизни он неустанно преследовал подделывателей, но уничтожить их полностью так и не смог.
Примерно в это же время епископ Стефан открыл в своем городе Турнэ шайку подделывателей, которые изобрели даже особый инструмент для подделки папских печатей. Но в глазах народа цена и подлинным и поддельным папским грамотам была одна и та же: и те и другие влекли за собой одни и те же притеснения, вымогательства и насилия.[5]
Таким образом, римская курия была предметом ужаса для всех, кому приходилось с ней сталкиваться. Гильдебер Мансский рисует нам служителей курии торгующими правосудием, затягивающими под тысячью пустых предлогов окончательное решение и забывающими о своих обещаниях, когда истощались средства тяжущихся. "Они понимали, как камень; судили, как бревно; воспламенялись, как огонь; они хитры, как лисица; горды, как вол; прожорливы, как минотавр". Столетие спустя Роберт Гростест открыто говорил Иннокентию IV и его кардиналам, что римская курия – источник всякого бесчестия и что, благодаря ей, звание священнослужителя стало позорным и бесславным во всем христианском мире. Полтора века спустя лучшие знатоки римской курии подтверждали, что в этом отношении она нисколько не изменилась.
Раз сам глава Церкви подавал подобные примеры, то понятно, что и многие епископы пользовались всяким удобным случаем, чтобы стричь свою паству. Петр Кантор, свидетель, достойный полного доверия, говорит о епископах, что они были ловцами денег, а не душ и что к их услугам были тысячи хитроумных подлогов и обманов, при помощи которых они очищали карманы бедных.
"У них три крючка, – говорит он, – на которые они ловят рыбу в мутной воде: во-первых, исповедник, который заботится о душах; во-вторых, диакон, архидиакон и другие духовные лица, которые блюдут интересы прелатов всеми законными и незаконными средствами; и, наконец, сельский священник, при назначении которого принимается во внимание умение обирать бедных и драть с них последнюю шкуру в пользу своего господина". Часто эти должности отдавались на откуп, и право мучить и грабить народ давалось тому, кто больше заплатит.
Многочисленные рассказы и анекдоты показывают, с какой ненавистью относился народ к этим людям. Рассказывают, что один священник проигрался так, что у него осталось только пять су; обезумев от гнева, он закричал, что готов отдать последнее тому, кто научит его нанести Богу самое тяжкое оскорбление. Выигравшим признали одного из присутствовавших, который сказал священнику, что если он желает оскорбить Бога сильнее всех грешников, то пусть он сделается епископским служителем или сборщиком. "Раньше, – продолжает Петр Кантор, – хоть немного стеснялись присваивать себе имущество богатых и бедных, но теперь это делается открыто на глазах у всех посредством всевозможных подлогов и разных новых хитрых способов вымогательства".
"Служители прелатов – не простые пиявки, которые сосут, чтобы быть потом раздавленными; это – винный фильтр, который доставляет прелатам добычу разбоя, а себе оставляет осадок греха".
Эта вспышка честного негодования подтверждает, что главным орудием притеснений и вымогательств в руках епископов было признанное за ними право суда. Правда, немало доходов поступало и от продажи бенефиций, и от законных поборов за всевозможные документы; правда также, что многие прелаты не стеснялись извлекать нечистый доход из безнравственного поведения безбрачного духовенства, взимая с него особый налог, известный под именем cullagium, уплатив который священник мог спокойно жить со своей наложницей. Но несомненно, что главным источником доходов прелатов и главной причиной бедствий народа был духовный суд. Даже и в светских судах штрафы, налагаемые судом, составляли видную часть доходов феодальных сеньоров; а куда более богатая жатва была у церковных судов, в ведении которых были все дела духовные и большая часть дел светских. Так, по словам Петра Кантора, таинство брака сделалось предметом насмешек со стороны мирян благодаря продажности епископских ставленников, которые заключали и расторгали союзы только для того, чтобы наполнять свои карманы. Повод к расторжению брака всегда находили в арсенале запутанных законов, касающихся вопроса о степенях кровного родства.
Другим богатым источником для вымогательств было отлучение от Церкви. Если какой-нибудь несчастный отказывался подчиниться незаконному требованию, его немедленно отлучали от Церкви, но уже после этого он должен был уплатить не только то, что с него раньше незаконно требовали, но еще и штраф за снятие с него отлучения. Всякое промедление в исполнении решения духовного суда влекло за собой отлучение от Церкви с целым рядом вытекающих отсюда поборов.
Если кому-либо из служителей Церкви представлялось выгодным измыслить какое-нибудь кляузное дело, то пользовались любым, даже самым незначительным поводом, к вящему горю бедного народа. Когда священнику давали бенефицию, то с него брали клятву, что он зорко будет следить за всеми ошибками своих прихожан и устраивать все так, что виновные будут преследоваться и подвергаться наложению штрафов; кроме того, на него возлагалась обязанность следить, чтобы ни одна ссора, ни одна тяжба не оканчивалась миром. Правда, особым декретом было объявлено, что подобные клятвы со стороны священников не имеют никакого значения, но тем не менее епископы продолжали требовать их. В качестве примера злоупотреблений такого рода приводят рассказ о том, как один мальчик, играя, нечаянно убил стрелой одного из своих товарищей. Отец убийцы был человек богатый, и были приложены все усилия не допустить примирения его с отцом убитого мальчика. Батский архидиакон Петр Блуаский, по-видимому, не ошибается, описывая епископских судей как ехидн, превосходящих по своей злобе всех змей и василисков, и называя их не кроткими пастухами овец, а злобными волками, думающими только о грабежах и разбое.
Продажность многих епископских судов была еще более существенной причиной бедствий народа и его неприязненных отношений к Церкви. О характере судебных прений и о характере защиты в этих судах можно составить себе достаточно ясное представление на основании изучения реформы, предпринятой в 1231 году на Руанском соборе. На этом соборе было решено требовать от адвокатов клятву, что они не будут выкрадывать бумаги противника, не будут предъявлять фальшивых документов и не будут выставлять лжесвидетелей. Не выше адвокатов стояли и судьи. Они не останавливались ни перед каким вымогательством, чтобы очистить карманы тяжущихся до последнего гроша, а если их злоупотребления становились чересчур наглядными, то они замещали себя своими подчиненными, которые работали в их интересах.
Однажды Андресское аббатство поссорилось с монастырем в Шарру, к которому оно было приписано; последний дал знать аббатству, что он в состоянии истратить перед любым судилищем сто серебряных марок против десяти марок своего противника; и действительно, после десятилетней судебной волокиты, с троекратной апелляцией в Рим, аббатство нажило себе огромный долг в 1400 парижских ливров, причем подробности процесса свидетельствуют о самом беззастенчивом подкупе. Папский двор и в этом служил примером для других; его известность в этом отношении сказалась в похвальном слове, посвященном Папе Евгению III: ему ставят в заслугу, что он прогнал от себя одного приора, который предложил ему золотую марку, лишь бы он принял его дело к своему рассмотрению.
Другой род гнета вытекал из побуждений более возвышенных и давал лучшие результаты, но и он не менее тяжело ложился на бедный народ. Примерно в это время вошло в обычай сооружать Церкви и богатые монастыри, украшенные расписными стеклами и пышной отделкой. Несомненно, эти здания были выразителями горячей веры, но еще в большей степени свидетельствовали они о тщеславии прелатов, которые руководили их постройкой. Восхищаясь этими славными памятниками, мы не должны забывать, сколько ужасных трудов и лишений стоили они рабам и крестьянам.
Петр Кантор утверждает, что здания эти воздвигались на незаконные поборы с бедных, на ужасные барыши от лихвенных процентов, на доходы от обманов и подлогов, которые проделывали quaestuarii, т. е. продавцы индульгенций; он добавляет, что гораздо лучше было бы огромные суммы, истраченные так нерационально, израсходовать на выкуп пленных и на помощь несчастным.
Невозможно было надеяться, чтобы прелаты, подобные тем, которые тогда занимали церковные должности, посвящали себя действительному выполнению своих обязанностей, среди которых на первом месте стояли проповедь и распространение среди верующих основ веры и нравственности. Говорить проповеди было главной обязанностью епископа, который был единственным лицом в епархии, имевшим право проповедовать; приходский священник не был достаточно образован для этого, и церковные правила не позволяли ему выступать с проповедью без особого на то разрешения его непосредственного начальства. Но буйные и воинственные прелаты той эпохи думали совершенно о другом, да к тому же они совершенно не были подготовлены к ведению проповеди.
В 1031 году Лиможский собор выразил желание, чтобы Божье слово проповедовалось народу не только в кафедральных, но и в других церквах, когда Бог вдохновит на это компетентного доктора. Но Церковь продолжала бездействовать до тех пор, пока распространение ереси не показало, что она поступает безрассудно, пренебрегая одним из самых действенных средств воздействия на массы.
В 1209 году Авиньонский собор предписал епископам прилежней и чаще проповедовать, чем раньше; если представлялся к тому случай, то следовало поручать это дело и другим лицам, "честным и скромным". В 1215 году большой Латеранский собор признал, что епископы, отягощенные текущими делами, не имеют времени часто выступать в качестве проповедников, и потребовал от епископов, чтобы они подыскали и содержали за свой счет людей, обязанностью которых было бы разъезжать по епархии и укреплять народ в вере как словом, так и примером. Но эти увещания были гласом вопиющего в пустыне, и поле проповеди оставалось почти всецело в руках еретиков, пока, к великому неудовольствию епископов, не начали своей деятельности монахи-проповедники.
Инквизитор-трубадур Изарн прямо утверждает, что инквизиция никогда бы не распространилась, если бы появились в противовес ей, хорошие проповедники, и что без помощи доминиканцев она бы никогда не достигла своей цели.
Низшее духовенство, в нравственном отношении, не могло стоять выше епископов. Почти все бенефиции зависели от епископов, хотя правом раздачи духовных мест нередко располагали и феодальные сеньоры; этим же правом в известных случаях пользовались и некоторые духовные общества, которые зачастую замещали освобождающиеся места людьми, избираемыми ими для этого в свои почетные члены. Но от кого бы ни зависела раздача духовных мест, на деле выходило почти одно и то же. Буквально все жалуются, что в рассматриваемую нами эпоху бенефиции или продавались открыто, или раздавались по протекции, причем способностями и нравственными качествами кандидата никто не интересовался. Даже сам св. Бернар в 1151 году хлопотал о предоставлении места приора совершенно недостойному молодому человеку, который приходился племянником его другу, оксерскому епископу; правда, после некоторого размышления он почувствовал угрызения совести и отозвал обратно свое ходатайство; это сделать ему было легче потому, что его друг, умирая, оставил своему любимому племяннику только семь церквей.
В том же году он отказал графу Тибо де Шампань в бенефиции, которую этот могущественный вельможа просил для своего сына, в то время еще ребенка; но уже сам факт обращения к св. Бернару показывает, как обычна была тогда раздача бенефиций по протекции, если они не продавались за деньги.
Правда, канонический закон содержал множество прекрасных правил, определявших степень подготовки и нравственные качества кандидатов на духовные должности; но на практике эти правила были мертвой буквой. Папа Александр III с негодованием узнал в один прекрасный день, что ковентрийский епископ имел обыкновение раздавать церкви детям, не достигшим еще десятилетнего возраста; но он ограничился лишь предписанием, чтобы в этих случаях приходы поручались викариям, пока назначенное лицо не достигнет известного возраста, который он определил в четырнадцать лет. Другие Папы, более снисходительные, постановили, что семилетний возраст достаточен для получения простых бенефиций и пребенд.
Что касается злоупотребления при раздаче духовных должностей, то нельзя было ожидать, чтобы римская курия положила этому предел, так как она сама в самых широких масштабах злоупотребляла этим. Целая армия прихлебателей и дармоедов, жившая под ее кровом, зорко наблюдала за богатыми бенефициями по всей Европе, и Папы беспрестанно писали епископам и капитулам, испрашивая места для своих друзей.[6] Подобная система, естественно, должна была вызвать злоупотребление в виде соединения в руках одного лица одновременно нескольких приходов со всеми вытекающими отсюда последствиями. Тщетно Папы-реформаторы и отдельные соборы издавали постановления, направленные на прекращение этого зла. Тщетно возмущенные моралисты указывали на то, что в этом есть соблазн, подрывающий престиж Церкви и равно гибельный как для блага душ, так и для мирских доходов церквей. Запрещенное каноническими правилами совместительство, как и все злоупотребления, было для римской курии источником дохода; последняя всегда была готова дать свое разрешение, когда владельцы нескольких церквей или приходов выражали опасение, чтобы не было вмешательства в их дела. Можно было этим пользоваться и в политических целях; так, в 1246 году Иннокентий IV ловко использовал разрешение совместительства, разбив тем самым грозившую ему коалицию французских дворян.
Находились даже ученые доктора богословия, которые выступали защитниками этого злоупотребления, как, например, в 1238 году канцлер Парижского университета, известный плюралист, магистр Филипп. Его судьба послужила предостережением для других. Когда он лежал на смертном одре, его друг, парижский епископ Гильом Овернский, убеждал его отказаться от всех бенефиций, за исключением одной, обещая возместить ему все убытки, если он выздоровеет. Филипп отказался последовать его совету, говоря, что ему хочется узнать, действительно ли обладание несколькими бенефициями осуждает на вечную муку. Любознательность схоластика была удовлетворена: вскоре после его смерти благочестивому епископу во время молитвы явился призрак, назвавший себя душой магистра и объявивший, что он осужден на "огнь вечный".[7]
Набранное таким путем и находящееся под подобными влияниями духовенство, за редким исключением, не было бичом людей, подчиненных его духовному руководству. Бенефиция, купленная за деньги, являлась простым и спокойным местом, из которого следовало извлекать как можно больше доходов, не стесняясь ни лихоимства, ни всевозможных происков; прямые же обязанности христианского пастыря сводились до минимума.
Одним из наиболее частых поводов к недовольству и жалобам был вопрос о десятинном налоге. Эта тяжелая форма налога, делавшаяся просто невыносимой из-за хищничества сборщиков, уже издавна порождала смуты и мятежи; она была главным препятствием в эпоху Карла Великого к обращению в христианство саксов; она же, как мы увидим ниже, вызвала в XIII столетии кровавый крестовый поход против фризов. Во многих местах народ так упорно отказывался платить десятинный налог, что этот отказ рассматривался как проявление ереси. Мы видим, что повсюду вопрос о платеже десятины вызывает страшные ссоры между пастырем и его паствой и порождает бесконечные тяжбы между теми, кто считал себя вправе пользоваться этим налогом. Последнее обстоятельство создало целый ряд особых канонических правил для разрешения этих споров. По словам Карлейля, в тот момент, когда вспыхнула Французская революция, в судебном производстве находилось не менее 60 000 дел, вызванных спорами о десятинном налоге. Первое время доходы от десятинного налога делились на четыре части: одна шла епископу, другая – приходскому священнику, третья – на постройку церквей, четвертая – на бедность. Но в рассматриваемую нами эпоху алчность духовенства была так велика, что епископ и священник брали себе каждый как можно больше, мало оставляя на церкви и ничего не оставляя на бедных.
Той части десятины, которую удавалось вырвать священнику, редко хватало ему на удовлетворение самых необходимых нужд, тем более что он часто вел разгульную жизнь и что его грабили стоявшие выше на иерархической лестнице священнослужители. И вот создается и входит во всеобщее употребление новая форма симонии – торговля таинствами. Широкое поле для всевозможных вымогательств давала исповедь, которая сделалась в это время обязательной и превратилась в монополию священников. Правда, некоторые исповедники недорого брали за таинство покаяния и охотно отпускали грехи за цыпленка или пинту вина; но были и более требовательные.
Эйнгардт, священник в Сеете, сделал, по свидетельству одного современника, строгое внушение одному из своих прихожан, который сознался на исповеди, что во время говенья нарушил пост.
Эйнгардт потребовал с него 18 денье, стоимость 18 заказных обеден о спасении его души. Другой прихожанин, исповедуясь у того же Эйнгардта, признался, что он в течение всего поста не имел сношений с женой, – но и этот подвергся такому же штрафу в 18 денье за то, что упустил случай зародить ребенка, тогда как его прямая обязанность – увеличение народонаселения. Чтобы найти деньги, оба прихожанина должны были запродать на корню весь свой урожай. Случайно сошлись они на базаре и разговорились о причинах штрафа, наложенного на них духовным отцом; тогда они обратились с жалобой на него к декану и в капитул св. Патрокла, и дело получило огласку. Но такие пустяки не могли, конечно, дурно отразиться на карьере Эйнгардта.
Таким образом, каждый шаг священника должен был приносить ему определенный доход. Нередко священник отказывался венчать или хоронить, требуя уплаты денег вперед; даже сами святые тайны давались причастникам тогда, когда они приносили так называемую oblatio. Чтобы понять всю тяжесть этой меры, надо поставить себя на место людей той эпохи, которые все поголовно верили в пресуществление. Петр Кантор был прав, говоря, что современные ему священники были хуже Иуды Искариотского, продавшего тело Христово за тридцать сребреников; они тридцать раз на день продают Его… за один сребреник.
Сводник-монах и крестьянин. Германия. 1523 г.
Кроме того, многие священники преступали правило, по которому, за исключением особо указанных случаев, нельзя было служить более одной обедни в день; желавшие соблюсти внешнюю благопристойность прибегали к остроумной выдумке: повторяя introit, они разделяли одну обедню на целых шесть часов и получали за каждую из них соответствующую oblatio.
Итак, при жизни верующего каждый шаг его подлежал оплате; но жадность духовенства не останавливалась и пред смертным ложем верующего: даже труп христианина представлял известную ценность, и вампиры ссорились из-за него между собой. Часто священник отказывал умирающему в последнем напутствии, от которого зависело спасение души его в загробном мире, если тому не давали за это что-либо из вещей умирающего, хотя бы, например, простыни с его постели. Но весьма вероятно, что последнее злоупотребление не было особенно распространено. Значительно более распространен был обычай пугать умирающих муками вечного огня, если они не оставляли своего состояния по духовному завещанию на благотворительные цели. Всем известно, что значительная часть церковного имущества была собрана именно таким путем и что жалобы на это раздавались с IX века. Уже в 811 году Карл Великий созвал по всей своей империи провинциальные соборы и предложил прелатам вопрос, могут ли они, по чистой совести, называть себя отрекшимися от мирских благ, если все их помыслы направлены только к тому, как бы разбогатеть, если все они сулят одним Царство Небесное, другим – геенну огненную, чтобы отнять наследство у прямых наследников, которые, доведенные до нищеты, часто делаются ворами и преступниками. Шалонский собор в 813 году ответил на это каноном, запрещающим духовенству подобные вымогательства и напоминающим, что обязанность Церкви – помогать бедным, а не грабить их. Турский собор ответил, что он произвел расследование и не нашел никого, кто пожаловался бы на лишение наследства. Реймский собор отделался благоразумным молчанием, а Майнцский собор изъявил готовность возвратить прямым наследникам их имущество, присвоенное таким путем.
"Витраж Карла Великого". Собор Нотр-Дам. Франция.
Однако действие этого вмешательства было непродолжительно; Церковь продолжала приумножать свои богатства, пугая умирающих картинами Страшного Суда, а, в конце концов, Папа Александр III в 1170 году постановил, что имеют силу только те духовные завещания, которые сделаны в присутствии приходского священника.
В некоторых местностях бывали даже случаи отлучения нотариуса от Церкви за то, что он составил духовное завещание в отсутствии священника, причем тело покойника лишали христианского погребения. В оправдание этих злоупотреблений ссылались на то, что эта мера имеет целью помешать еретику оставить свое имущество другим еретикам; но если это так, то зачем же, спрашивается, это применялось и в тех странах, где никогда не было никаких ересей? Раздавались иногда жалобы также на то, что приходские священники обращали в свою личную пользу имущество, завещанное на благотворительные цели.
Даже и после смерти человека Церковь не упускала из виду его душу и извлекала из нее выгоды. Повсеместно был распространен обычай оставлять значительные суммы, чтобы Церковь своими молитвами смягчала муки чистилища; не менее обычны были также приношения на помин души во время самих похорон. Результатом всего этого было то, что даже само предание тела земле было для духовенства крупным источником дохода, и поэтому причт того прихода, в котором жил и умер грешник, не упускал случая, чтобы заявить свои права на его ограбление. Иногда случалось, что какой-нибудь монастырь получал от умирающего в последние минуты его жизни согласие на то, чтобы тело его было погребено в монастыре; но это рассматривалось как серьезное нарушение прав приходской Церкви и было источником многочисленных жалоб, основанных на том, что за погребение и за похоронные обедни была определенная такса.
Уже в V веке Папа Лев Великий в самых резких выражениях осуждал алчность монастырей, которые приглашали людей под сень своей тихой обители в надежде поживиться от их щедрот в ущерб приходского духовенства, которое являлось, таким образом, обманутым в своих законных расчетах.
Вследствие этого Папа Лев пошел на компромисс и издал декрет, согласно которому половина денег, приобретенных таким путем монастырем, должна была поступить в ту церковь, прихожанином которой был покойник, даже в том случае, когда он переступал монастырскую ограду только после своей смерти.
В конце концов приходские церкви объявили, что тело всякого прихожанина составляет их неотъемлемую собственность и что никто не имеет права избирать себе по своему усмотрению место погребения. Потребовалось немало папских указов, прежде чем удалось положить конец этим противозаконным требованиям, но во всех постановлениях Рима за приходскими церквами признавалось право на известную часть суммы – половину, треть или четверть, – завещанной покойником на помин его души. В некоторых местностях приходская церковь предъявляла свои права на получение известной суммы после смерти всякого своего прихожанина; это вызвало даже в 1240 году особое постановление Ворчестерского собора, согласно которому в тех случаях, когда уплата по таксе ввергала вдову и сирот в нищету, Церковь должна была удовлетвориться одной третью имущества умершего, оставляя две трети его семейству. В Лиссабоне все те, кто не завещал Церкви своего имущества, лишались последнего напутствия; обыкновенно эта часть составляла одну треть всего имущества покойника. В других местах существовал обычай, что в пользу священника поступали носилки, на которых приносили в Церковь тело покойного. В Наварре законом была определена плата за упокойную обедню: с крестьян за это брали две меры хлеба; с дворянина-рыцаря – лошадь, военные доспехи и драгоценные камни. Нередко случалось, что эту тяжелую плату вносил король из своих личных средств, как бы желая почтить память доблестного рыцаря. Каких крупных размеров достигала эта плата, видно из следующего случая: в 1372 году Карл II Наваррский уплатил настоятелю францисканского монастыря в Пампелуне 30 ливров, чтобы выкупить лошадь, боевые доспехи и другие вещи, пожертвованные в Церковь во время похорон Масена Сегуина де Бадосталя.
По мере роста и развития популярности нищенствующих орденов споры между ними и белым духовенством из-за покойников становились более жаркими и немало возникало вызывающих соблазн процессов, о которых мы ниже будем говорить подробнее.
Особенно щекотливы были отношения между духовенством и мирянами в вопросах нравственного порядка. Я подробно остановился на этом в другом своем труде, поэтому здесь коснусь этого вопроса лишь вскользь. В рассматриваемую нами эпоху безбрачие духовенства было обязательным в большинстве стран, зависевших от Римской Церкви. Но жестоко ошиблись те, кто, вводя целибат, рассчитывал через это сделать духовенство целомудренным. Ли шенный семейной обстановки, к которой инстинктивно стремится всякий человек, священник вместо законной жены заводил себе наложницу или сразу несколько любовниц. Обязанности священника и исповедника предоставляли ему в этом отношении особые преимущества. Это было настолько общеизвестно, что ни один человек, каясь на исповеди в незаконной связи, не решался назвать имени своей возлюбленной, боясь, чтобы священник не отбил ее у него. Лишь только Церкви удалось сделать целибат обязательным, как мы уже видим, что она повсюду и неустанно старается разрешить неразрешимую задачу – сохранить целомудрие своих служителей.
В изучаемую нами эпоху нравственность вообще, и нравственность женщин в частности, стояла не особенно высоко, но все же священник, проповедовавший аскетизм как основной свой обет и в то же время более развратный, чем большинство мирян, не мог поднять в глазах народных масс сан священнослужителя; с другой стороны, случаи с отдельными личностями, где честь и спокойствие семьи становились жертвой сладострастия священника, естественно, вызывали ненависть против духовенства. Были между лицами духовного звания распространены и другие, еще более худшие пороки, и было это не только в монастырях, куда доступ женщинам был строго воспрещен; следует заметить, все это оставалось почти всегда безнаказанным.
Следствием обязательного безбрачия духовенства явилось ложное представление о нравственности, что было великим злом как для светского общества, так и для Церкви. Раз священник не нарушал открыто церковных канонов и не вступал в законный брак, то ему все было простительно. В 1064 году один священник Оранжа был уличен в прелюбодеянии с женой своего отца, и Папа Александр II, который много потрудился над введением целибата, решил, что его не следует лишать права совершать таинства, чтобы он не впал в отчаяние; этому священнику сохранили его сан и лишь перевели его, ввиду немощи плоти, на худшее место. Два года спустя тот же Папа милостиво сложил епитимью, наложенную на одного падуанского священника, обвиненного в кровосмешении со своей матерью; вопрос же о том, оставить или нет этого священника в духовном звании, Папа передал на усмотрение местного епископа. Трудно представить, как развращающе действовали подобные примеры на народные массы.
Но самой главной причиной деморализации духовенства и взаимной ненависти между ним и мирянами была личная неприкосновенность лиц духовного звания и их неподсудность светскому суду, что Церкви удалось сделать основным положением государственного права. Действительно, в эпоху насилий было необходимо в интересах независимости и даже безопасности священников, подчинить их особому специальному суду, но дурное действие этого института не замедлило сказаться в двух направлениях. С одной стороны, легкость, с которой, благодаря purgatio canonica, духовное лицо получало оправдание, и сравнительная незначительность наказаний, в случае обвинения, ослабляли у духовенства чувство страха перед законом. С другой стороны, надежда на относительную безнаказанность привлекала в число служителей Церкви людей совершенно испорченных и порочных; не бросая своих мирских привычек, они вступали в низшие духовные должности и широко пользовались своей неподсудностью светскому суду, подрывая этим всякое уважение к духовному званию и ко всему, с ним связанному.
Заступничество Иннокентия III за шлезвигского епископа Вольдемара показывает, что Церковь, опираясь на свои привилегии, выступала на защиту тех, кто менее всего нуждался в помиловании. Вольдемар был незаконным сыном датского короля Канута и поднял вооруженное восстание против царствующего короля Вольдемара II. Восстание было подавлено, и он был заключен в тюрьму. Иннокентий обратился к королю с просьбой освободить епископа, ссылаясь на то, что его заключение в тюрьму является нарушением привилегий Церкви. Вполне понятно, что Вольдемар II задумался снова подвергнуть свое королевство бедствиям междоусобных войн. Тогда Папа умерил свое требование: он удовлетворился тем, что шлезвигский епископ будет отправлен в Венгрию и уже там выпущен на свободу, причем Папа ручался за него, что он не будет более поднимать восстания; но, пересмотрев дело, он перенес его в Рим.
Здесь, несмотря на то, что епископ был незаконнорожденным и, следовательно, не мог быть принят в духовное звание, несмотря на то, что датские послы подтвердили обвинение его в клятвопреступлении, прелюбодеянии, вероотступничестве и растрате церковных денег, Иннокентий, в силу прав и преимуществ Церкви, восстановил его в епископском звании и вернул родовое имение, дав ему еще особую привилегию – избрать себе викария, если он опасается, что в Шлезвиге ему может грозить какое-либо насилие над личностью. В другой раз Иннокентий на вопрос, может ли светская полиция арестовать и препроводить на епископский двор лицо духовного звания, застигнутое на месте преступления, разъяснил, что это возможно только с разрешения епископа, т. е., другими словами, – невозможно никогда.
Поделиться книгой: