Помоги проекту - поделись книгой:
Генри Чарльз Ли
История инквизиции
Глава I Церковь
В конце XII века существованию Католической Церкви угрожала страшная опасность, несмотря на то что события последних ста пятидесяти лет сделали ее владычицей всего христианского мира. В истории нет другого примера более полного торжества разума над грубой силой. В эпоху смут и кровавых битв гордые воины должны были склоняться перед служителями алтаря, которые не располагали никакой материальной силой и все могущество которых основывалось на внутреннем сознании верующих. Церковь представляла абсолютную монархию. Спасение всякого верующего зависело от его повиновения Церкви, от его готовности поднять оружие на ее защиту; и это верование в эпоху, когда вера руководила всеми поступками людей, породило духовный деспотизм, подчинивший все воле тех, в чьих руках он находился.
Для поддержания своего положения Церковь нуждалась в централизации власти, которая постепенно и развилась в церковной иерархии. Былой независимости епископа уже не существовало.
Главенство римской кафедры было признано, и она, становясь все более требовательной и могущественной, захватила всемирную юрисдикцию и подчинила своей воле волю епископов. Справедливому и несправедливому, разумному и неразумному велению Папы нужно было подчиняться, так как некому было жаловаться на наместника святого Петра.
В более узких пределах и оставаясь всегда подчиненным Папе, епископ, по крайней мере, в теории, также пользовался абсолютной властью. Смиренный же служитель алтаря был лишь орудием, при помощи которого папские декреты и епископские распоряжения проводились в народ, так как участь всех и каждого зависела от того, кто имел право совершать таинства или отказывать в них верующим. Ответственная за судьбу всего человеческого рода, Церковь должна была иметь средства и организацию, необходимые для выполнения столь высокой задачи. Чтобы руководить совестью верующих, она создала глухую исповедь, которая в рассматриваемую нами эпоху перешла почти исключительно в руки священников. Если же это оказывалось недостаточным, чтобы удержать верующих на праведном пути, то Церковь могла прибегнуть к тем духовным судам, которые были при каждой епископской кафедре. Юрисдикция этих судов была крайне неопределенна, а при желании легко могла стать почти беспредельной. Все вопросы, касающиеся веры, воспитания, брака и наследства, были, по общепризнанному мнению, прерогативой духовных судов, но в жизни человека было сравнительно мало таких вопросов, которые не затрагивали бы его совести, следовательно, не вызывали бы вмешательства духовного суда; на практике это облегчалось еще тем, что все договоры обыкновенно скреплялись клятвой.
Забота о сохранении чистоты душ вызывала постоянное наблюдение за действительными или мнимыми заблуждениями каждой отдельной овцы духовного стада, а это, помимо огромного влияния, предоставляло Церкви возможность вмешиваться в частную жизнь человека. И не только самый скромный священник обладал сверхъестественным могуществом, которое ставило его выше окружающих, но даже личность его и имущество были неприкосновенны. Как бы ни были велики его преступления, он не был подсуден светскому суду – рука мирянина не могла коснуться его. Лицо духовного звания было подсудно только своим духовным судам, которые не могли вынести смертного приговора; кроме того, всегда можно было на решение духовного суда принести жалобу верховному судилищу Рима, а подобная апелляция часто была равносильна полной безнаказанности.
В подобном же исключительном положении находилась и недвижимость духовных лиц, которая образовалась из добровольных пожертвований многих поколений набожных мирян и занимала значительную часть наиболее плодородных земель Европы. Кроме того, связанные с этими владениями сеньориальные права включали в себя очень широкую светскую юрисдикцию, которая предоставляла их временным пользователям те же права над личностью, которыми обладали и феодальные сеньоры.
Пропасть между мирянами и духовенством стала еще шире, когда для всех служителей алтаря стал обязательным обет безбрачия. Сделавшийся почетным в половине XI столетия и ставший обязательным после упорной столетней борьбы, целибат, резко отделив священников от мирян, всецело закрепил за Церковью ее обширные владения и предоставил к ее услугам бесчисленную армию служителей, честолюбивые стремления которых не выходили за пределы ее интересов. Человек, посвящавший себя служению Церкви, переставал быть гражданином; он не имел ни забот, ни семейных связей; Церковь была для него новым отечеством, и интересы ее были его интересами. А в качестве возмещения того, чего они лишились, служители Церкви получали уверенность в завтрашнем дне и освобождались от всех мелочных забот о хлебе насущном; от них требовалось лишь одно – не выходить из повиновения.
Кроме того, Церковь принимала в ряды своих служителей любого человека, не интересуясь ни его происхождением, ни его социальным положением. В феодальном обществе с его классовыми перегородками возвышение и переход из одного сословия в другое были почти невозможны. Правда, и в Церкви происхождение облегчало доступ к высшим должностям, но все же в ней можно было выдвинуться благодаря энергии и природным дарованиям, несмотря на низкое происхождение. Происхождение Пап Урбана II и Адриана IV точно неизвестно; Александр V был из нищей семьи; Григорий VII был сыном плотника; Бенедикт XII – сын булочника; Николай V – бедного доктора; Сикст IV – крестьянина; Урбан IV и Иоанн XXII были сыновьями сапожников, а Бенедикт XI и Сикст V – сыновьями пастухов. Просматривая церковные летописи, мы видим, что они полны имен людей, которые вышли из низших слоев общества и достигли высших ступеней в церковной иерархии.
Таким образом, Церковь постоянно обновлялась притоком свежей крови, и, в то время как скипетры и короны зачастую попадали в руки людей неспособных, слабых, династии которых вырождались, Церковь черпала новые силы из неиссякаемого источника благодаря тому, что двери ее были открыты тем, кому доступ в высшие слои общества через другие сословия был недоступен. Звание священнослужителя было несменяемо; обеты, произнесенные священником, были вечны; монах, вступивший в монастырь, мог выйти из своего ордена только для вступления в орден с более строгим уставом. Итак, воинствующая Церковь была как бы армией, расположившейся лагерем на христианской земле; у нее всюду были аванпосты; она была подчинена суровой дисциплине; все воины ее сражались за одну и ту же идею, были одеты в непроницаемые латы и вооружены грозным оружием, поражавшим не только тело, но и душу. Главнокомандующий подобной армии, приказания которого к тому же воспринимались как веления самого Бога от Португалии до Палестины, от Сицилии до Исландии, мог позволить себе строить и исполнять самые грандиозные и далеко идущие планы.
«Князья, – говорил Иоанн Салисберийский, – получают свою власть от Церкви и суть слуги священнослужителя».
«Самый последний священник стоит дороже любого короля!» – восклицал Гонорий Отенский. - Князья и народы подвластны духовенству, сияние которого выше их сияния настолько, насколько блеск солнца выше блеска луны".
А Папа Иннокентий III заявлял, что власть духовная настолько выше власти светской, насколько душа выше тела; а свою власть и свое значение он ставил так высоко, что провозгласил себя наместником Христа, помазанником Бога, существом, стоящим на полдороге между Богом и человеком, низшим в сравнении с Богом, но высшим в сравнении с человеком, "тем, кто судит всех и не судим никем".
Все средневековые преподаватели учили, что Папа был верховным владыкой всей земли, что он господствовал над язычниками и неверными в равной мере, как и над христианами. Правда, эта столь гордо заявлявшая о себе власть была причиной многих зол, но тем не менее для человечества было счастьем, что в эту дикую эпоху существовала нравственная сила, которая не давала преимуществ ни от рождения, ни по приобретении военной доблести и которая могла призывать к повиновению Божеским законам королей и знатных людей даже тогда, когда призыв этот исходил из уст сына простого крестьянина.
Так, все видели, как Папа Урбан II, француз, происходивший из низших слоев общества, осмелился отлучить от Церкви своего короля Филиппа I за прелюбодеяние, и на глазах всех нравственное начало и вечная правда восторжествовали в ту эпоху, когда для абсолютного монарха все считалось дозволенным.
Однако Церковь для упрочения своего господства должна была принести немало жертв. В течение долгой борьбы, которая вознесла духовную власть над светской, христианские добродетели – смирение, любовь к ближнему и самоотречение – по большей части исчезли. Основные добродетели христианского учения уже не привлекали народные массы, и поэтому их подчинение покупалось обещанием вечного спасения души, которого можно было достичь верой и повиновением, а удерживалось то страхом вечной гибели в потустороннем мире, то боязнью непосредственного преследования при жизни. Обособляясь от светского мира, Церковь обеспечила себя услугами рати, всецело преданной ее делу, но зато, с другой стороны, она породила вражду между собой и народом.
В реальности весь христианский мир разделился на два совершенно различных класса – на пастухов и овец; и нередко, и не без основания, приходила овцам в головы мысль, что их пасут только для того, чтобы короче стричь.
Духовная карьера сулила тщеславному человеку много житейских благ, и это обстоятельство привлекало в ряды служителей Церкви немало способных людей, стремления которых были далеко не духовного характера. Они меньше всего заботились о спасении душ, а больше о неприкосновенности Церкви, о ее привилегиях и о приумножении ее преходящих богатств. Самые высшие должности в церковной иерархии обычно занимались людьми, которые ставили мирские блага выше смиренных идеалов христианства.
Все это было неизбежно при тех условиях, в которых находилось общество в первые столетия средних веков. Нужно было быть ангелом, чтобы не злоупотреблять тем безмерным авторитетом, который приобрела себе Церковь. Движение вверх по иерархической лестнице определялось обычаем, а это вызывало целый ряд злоупотреблений и благоприятствовало им. Чтобы понять, почему население целыми толпами принимало схизму и ересь, вызывая, таким образом, войны, преследования и инквизицию, необходимо бросить взгляд на тех, кто являлся перед народом в качестве представителей Церкви; необходимо знать, к каким последствиям – как в хорошую, так и в дурную сторону – привел духовный деспотизм, который, в конце концов, они направили в свою пользу. В руках людей мудрых и благочестивых этот деспотизм мог бы поднять европейскую цивилизацию на невероятную высоту; в руках же священников эгоистичных и развратных этот деспотизм мог сделаться, как это и случилось на деле, орудием повсеместного гнета, ввергавшего целые народы в пучину отчаяния.
Что касается практики избрания епископов, то нельзя сказать, чтобы она в эту эпоху основывалась на строго выработанных законах. В теории здесь еще придерживались формы избрания духовных руководителей с согласия населения епархии; но на деле избирателями являлись одни только соборные каноники, причем необходимость утверждения результатов выборов королем, полунезависимым феодальным сеньором и Папой часто превращала всю процедуру в пустую формальность, и избрание зависело, смотря по обстоятельствам, или от короля, или от Папы. Обойденные кандидаты все чаще и чаще начинали обращаться с жалобами в Рим как в верховное судилище, и, таким образом, влияние святого престола постепенно возросло настолько, что во многих случаях результаты выборов зависели только от него одного.
На Латеранском соборе 1139 года Иннокентий II применил к Церкви феодальную систему, объявив, что назначение на все духовные должности происходит от Папы на правах ленного владения. Но какие бы правила ни применялись, нельзя было добиться того, чтобы избранные стояли выше своих избирателей. Вступая в конклав, кардиналы давали следующую клятву: "Призываю в свидетели Бога, что я изберу того, кого сочту достойным быть выбранным согласно воле Бога".
Очевидно, этой клятвы было недостаточно, чтобы избранный Папа явился достойным наместником Бога. Таким образом, начиная от самого скромного приходского священника и до самых высших прелатов, все духовные должности могли попасть в руки людей честолюбивых, себялюбивых и суетных. Даже самые требовательные сторонники Церкви должны были считать удачей, если власть оказывалась в руках не самых худших кандидатов. Петр Дамиенский, прося Григория VI утвердить результаты выборов фоссомбронского епископа, знал, что на него нужно наложить епитимью раньше, чем он вступит на епископскую кафедру; но Петр доводит при этом до сведения Папы, что во всей епархии нет ни одного духовного лица, который стоял бы выше него в нравственном отношении; все – эгоисты, все – честолюбцы, все жаждут только повышения, не заботясь об обязанностях, связанных с ним, все горячо желают власти, но никто не думает о налагаемой ею ответственности.
При таких обстоятельствах почти повсеместно была распространена симония[1], со всем проистекающим из нее злом, которое давало себя чувствовать как на избирателях, так и на избираемых.
Насколько глубоко распространилось зло, лучше всего показывает число епископов, на которых были сделаны доносы во время бесплодной борьбы, предпринятой Григорием VII и его преемниками против симонии. По свидетельству Иннокентия III, эту болезнь Церкви нельзя было излечить ни паллиативными средствами, ни огнем. Петр Кантор, причисленный к лику святых, ставит в заслугу известному кардиналу Мартину то, что он отказался от 20-ти ливров, предложенных ему папским казначеем за участие в торжественном Богослужении в день Рождества Христова, так как деньги эти явно были результатом симонии и хищения.
Как неопровержимое доказательство добродетели Петра, сен-хризогонского кардинала, бывшего прежде епископом города Мо, приводится рассказ о том, что он во время только одних выборов отказался продать свой голос, несмотря на предложенные ему 500 серебряных марок.
Светские князья не менее князей духовных были склонны увеличивать свои доходы, злоупотребляя своим правом санкционировать выборы. Не многие из них следовали примеру Филиппа Августа. К последнему, когда освободилось место настоятеля аббатства Сен-Дени, явились приор, эконом и келарь аббатства, и каждый, тайно от других, просил для себя вакантное место и предлагал 500 ливров; Филипп Август взял у них деньги и, как ни в чем не бывало, явился в аббатство и избрал в настоятели простого монаха, скромно стоявшего где-то в углу, причем отдал ему и те 1500 ливров, которые получил от соискателей.
На Руанском соборе 1050 года жестко критиковался пагубный обычай, когда честолюбивые люди всеми правдами и неправдами стараются собрать как можно больше денег, чтобы с их помощью получить от князя и его придворных желаемую епископскую кафедру. Но собор только отмечает зло, не предлагая против него никакого средства. Его непосредственной задачей было дело о нормандских герцогах, а в то же время французский король Генрих I на глазах у всех торговал епископскими кафедрами. Он начал свое царствование тем, что особым эдиктом запретил куплю и продажу какой-либо должности под страхом конфискации имущества и лишения бенефиции; он с гордостью заявлял, что не желает извлекать дохода из своего права утверждать выборы, так как сам он безвозмездно получил от Бога корону, и при этом безжалостно преследовал своих прелатов за симонию. Но с течением времени он смирился с установившимся до него обычаем, как это видно из следующего примера.
Некто Гелинанд, клирик низкого происхождения и человек малообразованный, нашел себе покровителей при дворе Эдуарда Исповедника, где сумел нажить огромное состояние. Оказавшись при дворе Генриха, он заключил с последним соглашение, по которому должен был получить первое освободившееся епископское место, и, таким образом, он сделался епископом в Лане. Преемник Генриха, Филипп I, был известен как самый продажный из всех своих современников, и Гелинанд купил у него, при помощи нажитых в Лане денег, кафедру епископа в Рейме. Можно привести бесконечный ряд подобных поступков, влияние которых на нравственную сторону Церкви действовало крайне отрицательно.[2] Даже и тогда, когда повышение из одной духовной должности в другую не было следствием подкупа, результат бывал одинаково печален. Непотизм[3] был лишь другой формой того же подкупа.
"Если бы, – говорил Петр Кантор, – все те, кто возвысился в силу своих семейных связей, были вынуждены покинуть свои места, то это вызвало бы страшный кризис в Церкви".
Кроме того, постоянно оказывали влияние и другие, еще более низкие мотивы. Филипп I, в наказание за свое сожительство с Бертрадой, графиней Анжуйской, был лишен права утверждать епископов, но среди них не нашлось ни одного, кто помешал бы ему продолжать пользоваться этим правом. В 1100 году особого благоволения короля заслужил турский епископ, который не обращал никакого внимания на тяготевшее над королем отлучение; вскоре после этого епископ, как бы в благодарность, попросил короля, чтобы освободившаяся орлеанская кафедра была предоставлена одному молодому человеку, его любимцу. Пороки этого претендента на епископскую кафедру были известны всем; все звали его Флорой и распевали на улицах любовные песни в его адрес. Многие из духовных лиц Орлеана воспротивились назначению к ним подобного епископа, но их ложно обвинили в различных проступках и изгнали из города; тогда оставшиеся скрепя сердце исполнили волю короля и утешали себя тем, что избрание произошло в день св. Иннокентия.
Правда, время от времени появлялись среди духовенства люди высоконравственные, как, например, Фульберт Шартрский, Гильдеберт Манский, Ивон Шартрский, Ланфранк, Ансельм, св. Бруно, св. Бернард, св. Норберт, но все их усилия восстановить уважение к Церкви и поднять нравственность духовенства ни к чему не привели: зло пустило уже очень глубокие корни, и им оставалось только протестовать и своей личной жизнью подавать благие примеры, следовать которым охотников находилось мало. В эту эпоху грубого насилия голоса смиренных служителей Бога не могли быть услышаны, и высшие церковные звания раздавались людям, искушенным в интригах, или таким, воинственные наклонности которых обеспечивали безопасность их Церквам и вассалам.
Воинственный характер прелатов – явление крайне интересное, и на нем стоит остановиться подробнее. Богатые аббатства и влиятельные епископства, по большей ча сти, были уделами младших членов знатных домов. Благодаря существовавшему в ту эпоху порядку выборов, замещение этих высоких должностей происходило чаще всего из числа людей воинственного духа, нежели из числа односторонних адептов религии. Когда отлучение от Церкви оказывалось не в силах усмирить воинственных вассалов или остановить набеги соседей, на сцену выступала светская власть, представляемая самим же епископом, и крестьянин, отданный на разграбление, не мог отличить разрушений, производимых феодальным бароном, от разрушений, производимых представителем Христа.
Готье, епископ Страсбургский, объявил войну своим горожанам за то, что они отказались помочь ему, когда он вмешался в ссору одного вельможи с епископом Мецским. Так как горожане не обратили никакого внимания на отлучение их от Церкви, то епископ храбро напал на них с оружием в руках; тогда они встали под знамена Рудольфа Габсбургского, и война, опустошившая весь Эльзас, закончилась полной победой страсбургцев над епископом, а Рудольф приобрел здесь ту славу, которая обеспечила ему впоследствии императорский престол.
Хроники этой эпохи полны подобных рассказов. Прелаты и бароны одинаково были буйны, одинаково суетны, и бароны безразлично опустошали как церковные, так и светские земли. Благочестивый Готфрид Бульонский, незадолго до крестового похода, доставившего ему иерусалимский престол, с огнем и мечом прошел по богатым владениям аббатства Св. Трона и довел его до полной нищеты. Народ, несший на себе всю тяжесть этих столкновений, считал и баронов и прелатов в равной степени своими врагами; последние были для него даже страшнее первых, так как гнев их обрушивался не только на тело, но и на души их врагов. Таково, в частности, было положение в Германии, где прелаты были одновременно и князьями, и священнослужителями и где такой крупный монастырь, как С.-Галленское аббатство, имел светскую власть над кантонами С.-Галленом и Аппенцелем, пока им не удалось сбросить с себя это ярмо после долгой и опустошительной войны. Историк этого аббатства с гордостью вспоминает военные доблести многих аббатов.
Говоря, например, об Ульрихе III, умершем в 1117 году, он замечает, что этот человек, растративший свои силы в многочисленных битвах, в смерти только нашел себе мир. Все это было неизбежным следствием соединения в одном лице феодального сеньора и христианского прелата. Правда, в Германии примеры были рельефнее, но и здесь повсюду было то же.
В 1224 году епископы Кутанса, Авранша и Лизье удалились из армии Людовика VIII в Туре, попросив короля провести предварительное расследование и установить, обязаны ли епископы Нормандии нести личную службу в королевской армии, и если это подтвердится, то они соглашались вернуться в ряды войска и уплатить штраф за свое отсутствие. В 1225 году епископ Оксерский получил на один год отпуск с военной службы по состоянию здоровья, но в то же время он уплатил за это 600 ливров. В 1272 году мы видим епископов в армии Филиппа Смелого, а в 1303 и 1304 годах Филипп Красивый пригласил епископов и вообще духовных лиц принять участие в его походе во Фландрию.
Когда речь шла об их личных интересах, епископы без всяких уговоров обнажали оружие. Герох фон Рейхерсперг грозно выступает против воинственных прелатов, ведущих несправедливые войны, нападающих на мирные города и наслаждающихся резней; причем прелаты эти избивали пленных, не щадили ни духовных, ни мирян и расходовали церковные доходы не на содержание бедных, а на содержание солдат.
Прелатом такого типа был вермский епископ Лупольд. Он так презирал человеческую жизнь, что брат его однажды обратился к нему со следующими словами: "Ваше высокопреосвященство!
Мы, миряне, крайне возмущены вашим поведением. До принятия епископского сана вы хоть немного боялись Бога, а теперь вы совсем не боитесь Его". На это епископ Лупольд ответил: "Любезный брат, когда мы оба очутимся в аду, то я, если вам угодно, поменяюсь с вами местом". Во время войн между императорами Филиппом и Отгоном IV Лупольд со своими войсками сражался за первого, и, когда его солдаты колебались грабить Церкви, он уверял их, что совершенно достаточно оставить в покое только кости мертвых.
Всем известна история Ричарда Английского и Филиппа де Дре, епископа города Бовэ. Когда этот епископ, равно прославившийся как своей жестокостью, так и своим знанием военного дела, попался в плен, то он обратился с жалобой к Папе Целестину III на то, что плен его является нарушением привилегий Церкви. Папа не одобрил склонности епископа к бранным подвигам, но тем не менее начал хлопотать о его освобождении из плена. Тогда король Ричард послал Папе железную кольчугу епископа при вопросе, предложенном в Библии Иакову: "Посмотри, сына ли твоего эта одежда, или нет?" Папа ничего не ответил на это и взял обратно свое ходатайство.
Немного позднее Феодор, маркиз Монферратский, разбил и взял в плен Аймона, епископа Верчельского. В это время находился в Женеве кардинал Тальяферро, папский легат Арагонии; узнав о святотатстве маркиза, он написал ему грозное послание, на которое тот ответил ему так же, как и король Ричард, причем препроводил к нему шпагу епископа, покрытую свежими еще пятнами крови. Но все же храбрый рыцарь понял, что не ему бороться против папского легата, и он не только освободил епископа, но и вернул ему ту крепость, которая вызвала войну между ними.
Еще поучительнее случай с епископом Веронским, который в 1265 году был взят в плен со всей своей армией Манфредом Сицилийским. В это время Папа Урбан IV энергично проповедовал крестовый поход против Манфреда, которого этот поход должен был лишить не только королевства, но и самой жизни; но тем не менее Папа потребовал освобождения епископа и написал Манфреду, что если он боится Бога, то тотчас же освободит своего пленника. Ответ Манфреда был весьма почтителен, но уклончив; тогда вступивший на папский престол Климент IV добился вмешательства в это дело Иакова Арагонского, и последний оказался ловким посредником: Манфред согласился освободить епископа при условии, что он даст клятву не поднимать оружия против него. Но даже и это условие было принято епископом не без труда. Итак, высшие духовные лица заботились о полной безнаказанности подчиненных им священнослужителей, обвиняемых в насилии, и легко понять поэтому, что прелаты мало были расположены воздерживаться от насилий и восстаний.
Поведение буйных епископов производило такое впечатление на современников, что у верующих сложилось убеждение, будто ни один прелат не может войти в царствие небесное. Огромной популярностью пользовался рассказ о Готфриде Перронском, приоре Клерво, избранном епископом в Турнэ. Когда святой Бернард и Папа Евгений III уговаривали его принять избрание, он бросился лицом на землю и воскликнул: "Если вы меня гоните, то я лучше сделаюсь странствующим монахом, но быть епископом – ни за что!" На смертном одре он обещал одному из своих друзей явиться ему и рассказать о своей загробной жизни. Он сдержал свое обещание и, явившись своему другу во время молитвы, сказал, что он находится среди избранных и что Святая Троица открыла ему, что если бы он принял епископский сан, то был бы среди отверженных. Петр Блуаский, передающий этот рассказ, и Петр Кантор, повторяющий его, по-видимому, глубоко верили в его непреложность, потому что упорно отказывались от епископских кафедр. Немного позднее один парижский ученыйбогослов открыто заявил, что он готов поверить всему, но никогда не поверит, что когда-либо может попасть в селения праведных какой-либо германский епископ, так как все они кроме меча духовного носят еще и меч воина.
Цезарь Гейстербахский объясняет это тем, что было слишком мало людей, достойных епископского звания, и слишком много епископов, недостойных своего звания; при этом он замечает, что бедствия, которые они претерпевали, показывают, что десница Бога не участвовала в избрании их. Трудно найти более живое описание пороков и роскоши духовенства, чем то, которое оставил нам Людовик VII; но тщетно взывал он к Папе Александру III, убеждая его воспользоваться триумфом над Фридрихом Барбароссой и произвести реформу Церкви.
Все свидетельства этой эпохи не оставляют никакого сомнения в том, что прелаты того времени отличались склонностью к хищению и насилию. Они были подсудны только суду Рима; но нужно было дойти до самых крайних пределов отчаяния, чтобы решиться жаловаться на них в Риме; даже и в случае подачи жалобы безнаказанность обвиняемого была более чем вероятна: во-первых, трудно было доказать виновность; во-вторых, дела тянулись бесконечно долго, и, в-третьих, всем прекрасно была известна продажность римской курии.
Правда, когда папский престол занимал энергичный и неподкупный Папа, вроде Иннокентия III, то была еще некоторая надежда добиться справедливости; число судебных дел против епископов во время этого Папы показывает, как широко было рас пространено зло и какие глубокие корни пустило оно. Но даже и при Иннокентии III волокита в делах и явное нежелание Рима выносить обвинительные приговоры епископам служили достаточным основанием, чтобы удерживать недовольных от возбуждения обвинений против епископов, так как обвинения эти легко могли кончиться печально для самих обвинителей.
Так, в 1198 году Жерар де Ружмон, архиепископ Безансонский, был обвинен своим капитулом в клятвопреступлении, симонии и кровосмешении. Вызванные в Рим обвинители, не отказываясь от предъявленных ими обвинений, не решились, однако, подтвердить свою жалобу, и Папа Иннокентий, приведя евангельский рассказ о блуднице, отпустил архиепископа с миром и ограничился тем, что дал ему совет впредь не грешить. Но поведение архиепископа не изменилось к лучшему, и, в конце концов, в Безансонской епархии религия стала предметом всеобщих насмешек. Жерар продолжал жить с одной из своих родственниц, ремиремонской аббатиссой, и с другими наложницами, из которых одна была монахиней, а другая – дочерью священника; ни одной церкви не освящал он, ни одного таинства не совершал, не получив предварительно крупной платы; лихоимство архиепископа разоряло подвластное ему духовенство, которое жило беднее крестьян и презиралось своими прихожанами. Монахам и монахиням, раз они давали ему взятку, архиепископ разрешал выходить из монастыря и вступать в брак.
Наконец, терпение лопнуло, и в 1211 году была сделана новая попытка удалить архиепископа.
Через год удалось добиться, чтобы он подчинился purgatio canonica, т. е. он должен был представить двух епископов и трех аббатов, которые оправдали бы его на основании клятвенных показаний. Переговоры о характере присяги начались тотчас же и тянулись до 1214 года; наконец, долготерпение горожан истощилось, они поднялись и прогнали своего архиепископа, который удалился в аббатство Бельво, где и умер в 1225 году.
Совершенно таким же прелатом был епископ Туля, Маге Лотарингский. Посвященный в 1200 году, он проявил такие хищнические наклонности, что уже через два года капитул обратился к Папе Иннокентию с просьбой о его смещении, ссылаясь на то, что он довел доходы епископской кафедры с 1000 ливров до 30; но прошло целых десять лет в расследованиях и апелляциях, прерываемых всевозможными проявлениями произвола, прежде чем был смещен епископ. Последний весь ушел в охоту, разврат и пиры; любимой его наложницей была его родная дочь, прижитая им с одной монахиней из Эпиналя, но, несмотря на все преступления, он сохранил в качестве настоятеля в С.-Диэ очень богатую бенефицию. В 1217 году он заказал убийство своего преемника, Рено де Санлиса, а вскоре после того его дядя Тьебо, герцог Лотарингский, случайно встретил его и убил на месте. Вероятно, обычное правосудие было бессильно против подобного человека.
Аналогично с двумя предшествующими дело епископа Ванса. Папа Целестин III временно отстранил его от должности и вызвал в Рим по обвинению в целом ряде преступлений; но епископ не обратил на это ни малейшего внимания и продолжал исполнять свои обязанности. Вступив на папский престол, Иннокентий III в 1198 году отлучил его от Церкви, но и эта мера оказалась недейственной. Наконец, в 1204 году Иннокентий предписал архиепископу Эмбренскому безотлагательно приступить к следствию и отрешить упорствующего епископа, если подтвердятся предъявленные ему обвинения. Но пока все это тянулось, состояние епархии стало крайне плачевным: церкви разваливались и церковные службы совершались лишь в немногих приходах.
В Нарбонне, этом главном очаге ереси, архиепископ Беранже II, побочный сын Раймунда Беранже, графа Барселонского, не жил в своей епархии и даже никогда там не бывал, предпочитая ей Арагонию, где он пользовался богатым аббатством и Леридской епископией. В Нарбонну он был назначен в 1190 году, но не видел ее до 1204 года, хотя и получал с нее огромные доходы, как законные, так и незаконные, от продажи бенефиций и епископских мест. На продаваемые им высшие церковные должности часто попадали люди самого распущенного образа жизни. Состояние провинции было ужасающе по причине, с одной стороны, дурного поведения духовенства, а с другой – смелости еретиков и обостренности партийных раздоров.
В 1200 году Иннокентий III вызвал к себе Беранже и потребовал от него подробного отчета.
Этот вызов был повторен в 1204 году, был повторяем он и еще несколько лет подряд, но все без всякого успеха, так как архиепископ бесконечно тянул время, обращаясь к Папе с жалобой на суд легата. Наконец, в 1210 году Иннокентий предписал своему легату немедленно приступить к рассмотрению дела архиепископов Нарбонны и Оша и, не давая им права на апелляцию, привести над ними в исполнение все, что следует, согласно канонам; но, несмотря на все это, Беранже был отрешен от кафедры только в 1217 году. Весьма вероятно, что он еще многие годы преспокойно делал бы свое дело, если бы папский легат, Арно Ситоский,[4] не пожелал себе его кафедры. Мы смело можем поверить на слово одному писателю XIII века, что дела о смещении прелатов тянулись так долго и добиться удовлетворения было так трудно, что даже наиболее виновные из них жили, не боясь наказания.4 В то время как Папы закрывали глаза на самые возмутительные преступления, епископы позорили себя еще тысячами вымогательств и притеснений, которые стояли под защитой законов, так что жертвы их никоим образом не могли найти правосудия. Вот один рассказ из целого ряда подобных ему, показывающий, насколько доходным считалось место епископа. Один престарелый епископ созвал своих племянников и других родственников и предложил им договориться относительно выбора ему преемника. Они остановились на одном из своих и в складчину собрали значительную сумму на покупку епископской кафедры. К несчастью, лицо, избранное епископом, умерло, не успев вступить в должность, и у постели умирающего собрались его родственники и осыпали его жестокими упреками за то, что он разорил их и что теперь они уже не могут вернуть тех денег, которые заплатили за свою часть епископской кафедры.
Святой Бернар рассказывает, что нередко на епископские кафедры назначались еще дети в возрасте, когда думают только о том, как бы вырваться из-под опеки учителей. Но эти дети быстро становятся наглыми и высокомерными, начинают торговать алтарями и выворачивать карманы верующих.
Поделиться книгой: