Помоги проекту - поделись книгой:
Рано ли, поздно ли, а то духовенство, которому так любезно обеспечивали возможность делать безнаказанно разные гадости, неизбежно должно было явиться в глазах народа бичом Божиим; и когда мало-помалу в христианских землях наступило царство закона, то вновь учрежденные правительственные суды встретили в преимуществах духовенства большую преграду, чем в притязаниях феодальных сеньоров. Дело обстояло так: если попадался какой-либо негодяй, то он прежде всего старался доказать, что он принадлежит к духовному сословию, что он носит тонзуру и что поэтому он неподсуден светскому суду; с другой стороны, ревностное оберегание церковных прав, а быть может, также и жадность к деньгам побуждали всегда епископских служителей поддерживать подобные заявления и требовать освобождения задержанного. Таким образом, Церковь являлась ответственной за то, что масса преступников, духовных только по имени, гуляла на свободе, безнаказанно разграбляя мирян и совершая всевозможные злодеяния.
Не менее возмутительные злоупотребления порождались также неприкосновенностью церковного имущества. Всякое лицо духовного звания, будь то истец или ответчик, имело право обращаться к духовному суду, а последний, конечно, всегда, даже и неподкупленный, держал его сторону, так что мирянину было почти невозможно найти правосудие в деле с духовным лицом.
Некоторые лица духовного звания скупали у мирян сомнительные деловые обязательства, и духовный суд всегда удовлетворял претензии по ним. Правда, подобная скупка векселей была запрещена соборами, но она была настолько выгодным делом, что уничтожить ее было весьма нелегко.
Другое злоупотребление, вызывавшее горячие сетования, состояло в том, чтобы изводить несчастных мирян, привлекая их одновременно по одному и тому же делу к ответственности перед несколькими духовными судами; каждое судилище в отдельности приговаривало этих несчастных к отлучению от Церкви, от чего можно было избавиться только уплатой крупного штрафа, причем приговоры эти обыкновенно выносились заочно, и судьи не считали даже нужным справляться о том, вручены ли сторонам повестки о явке на суд.
Н. Мануэль. Смерть в веселом монастыре.
Чтобы понять, насколько тяжело ложились на мирян накладываемые таким образом взыскания и наказания, мы должны помнить, что знание юридической стороны дела составляло в то время почти исключительную привилегию духовенства; обладая умом, изощренным в схоластических тонкостях, лица духовного звания всегда могли легко восторжествовать над невежеством и беспомощностью своих случайных противников.
Монашеские ордены были настолько многочисленны и настолько влиятельны, что и на них падает ответственность за все доброе и дурное, что творилось в Церкви. Несмотря на великие услуги, оказанные ими религии и цивилизации, они особенно сильно подверглись развращающему влиянию эпохи, и их добродетели совершенно исчезли. В рассматриваемое нами столетие они постепенно добились признания их неподсудности епископскому суду и передачи их под непосредственный контроль Рима, и это было одной из главных причин нравственного падения монастырей. Кентерберийский архиепископ Ричард горько жаловался Александру III, что исключительное положение монастырей действует развращающе на их внутренний строй; но эти жалобы оставались без всякого последствия, так как контроль Рима над монастырями, умаляя значение епископов, увеличивал косвенно и непосредственно авторитет святого престола, давая ему могущественных союзников в его борьбе против епископов; кроме того, это являлось новым источником доходов римской курии, если верить мальмсберийскому аббату, который открыто говорил, что он получил освобождение от подсудности суду салисберийского епископа при условии ежегодной уплаты Риму одной унции золота.
Благодаря этому в большинстве случаев монастыри сделались очагами разврата и мятежей; женские монастыри походили на публичные дома, а мужские обратились в феодальные замки, и монахи воевали против своих соседей не менее свирепо, чем самые буйные бароны. Кроме того, смерть настоятеля, власть которого, само собой разумеется, не была наследственной, часто вызывала между претендентами споры, междоусобные войны и внешнее вмешательство. В подобном споре, возникшем в 1182 году, богатое C.-Тройское аббатство было осуждено мецским и льежским епископами; город и монастырь были сожжены, а жители все перебиты. Смуты тянулись до конца столетия, и когда им был временно положен конец, при условии уплаты денежного штрафа, то несчастные бароны и разоренные крепостные были доведены до полной нищеты, будучи вынуждены занять крупную сумму на оплату назначения к ним честолюбивого монаха.
Правда, не все монастыри забыли, что их богатства создались от щедрот верующих и что это накладывало на них известные обязанности. Во время голода 1197 года аббат Гебгардт, хотя Гайстербахский монастырь и не был еще богат, кормил иногда до 1500 человек в день; еще щедрее оказался главный Геменродский монастырь, который кормил на свой счет до самой уборки хлеба всех бедных округи; в это же время один цистерцианский монастырь в Вестфалии пожертвовал все свои стада и заложил все до последней книги и до последнего церковного сосуда, чтобы кормить голодных, толпами стоявших у его ворот. Приятно при этом засвидетельствовать, что крупные издержки, производимые монастырями в подобных случаях, всегда были возмещаемы новыми приношениями верующих.
Этими примерами обыкновенно пользуются, чтобы до известной степени поднять уважение к монастырям, но не надо забывать, что из монастырей исходило гораздо больше зла, чем добра.
Удивляться тому, что под монастырской сенью укрывалось так много дурного, мы не будем, если примем во внимание, кто давал монашеские обеты. Цезарь Гейстербахский, горячий поклонник цистерцианского ордена, признает непреложным фактом, что худшие монахи выходили из молодых людей, воспитанных в монастырях, и что часто они оказывались вероотступниками. Что же касается людей, вступивших в монастырь в более зрелом возрасте, то мотивы, побуждавшие их отречься от мира, хотя и были разнообразны, но всегда были эгоистичны; таковы, например, болезнь, бедность, рабство, грозящий позор, страх смерти, боязнь ада и искание рая; конечно, от подобных монахов трудно было ждать чего-либо доброго. Цезарь Гейстербахский добавляет при этом, что часто преступники избегали заслуженного наказания, вступая в монастыри, которые становились, таким образом, как бы тюрьмами или домами предварительного заключения. В подтверждение своих слов он приводит рассказ о том, как один барон, приговоренный в 1209 году паладином Генрихом к смерти, был спасен аббатом Шонауским, Даниилом, при условии, что он вступит в цистерцианский орден.
Собор, бывший в 1129 году в Паленсии, прямо постановил, что всякий, кто обольстит женщину или ограбит священника, монаха, богомольца, путника или купца, должен быть изгнан или заключен в монастырь.
Немногим лучше были монахи из тех, кто под влиянием внезапного угрызения совести бросал жизнь, запятнанную преступлениями и насилиями, и удалялся в тихую обитель; эти люди были еще полны сил, и в них бушевали страсти. Хроники полны рассказов о том, как эти энергичные и беспокойные люди, не думая обуздывать свои страсти черной рясой, удивляли мир своими жестокостями и экстравагантными выходками.
В 1071 году Арнуль III Фландрский напал на Монткассель, защищая свои владения от своего дяди, Роберта Фризского. Гербальд, рыцарь, убивший своего сюзерена, впал в раскаяние и отправился в Рим, где, явившись к Папе Григорию VII, умолял его отсечь ему руку в искупление его вины.
Григорий VII согласился и приказал своему главному повару исполнить желание рыцаря; но в то же время он тайно распорядился, что если рыцарь, увидев поднятый топор, отдернет руку, то отрубить ему ее без всякой жалости; но если кающийся не дрогнет, то объявить ему помилование. Гербальд не двинул ни одним мускулом, и Папа, объявив ему, что отныне руки его принадлежат Богу, отправил его в Клюни под начало святого аббата Гуго; гордый рыцарь мирно окончил дни свои смиренным монахом. Но очень часто случалось, что эти необузданные люди, лишь только проходил первый порыв раскаяния, снова возвращались к своим старым привычкам, нарушая тем самым внутренний мир монастырей и безопасность их соседей.
В разношерстных толпах, ютившихся под монастырским кровом, невозможно было соблюдать основной принцип устава св. Бенедикта – общность имущества.
Григорий Великий, в бытность свою аббатом монастыря св. Андрея, лишил последнего напутствия умирающего брата и продержал его душу 60 дней в чистилище за то, что в его одеждах нашли зашитыми три золотые монеты. Но, несмотря на это, немного позднее монахи венского монастыря св. Андрея вынуждены издать постановление, в силу которого всякий монах, пойманный в краже одежды в спальне или чаш и блюд в трапезной, изгонялся из монастыря как святотатец и вор, причем было постановлено – в случае продолжения подобных краж просить вмешательства епископа.
В С.-Тройском аббатстве около 1200 года у каждого монаха был в стене сзади его места в трапезной особый шкафчик, запиравшийся на ключ, куда он по окончании трапезы прятал салфетку, ложку, чашку и тарелку, чтобы они не попали в руки его сотрапезников. В спальне было еще хуже. Кто мог завести себе сундук, тот каждое утро, вставая с постели, запирал в него ночное белье; те же, у кого не было сундуков, постоянно жаловались на кражу белья.
Печальная слава монахов омрачалась еще более из-за огромного числа gyro vagi, sarabaitae и stertzer, бородатых и постриженных бродяг и нищих, которые под прикрытием монашеской рясы проникали во все углы христианского мира, питаясь милостыней и обманами, торгуя поддельными реликвиями и показывая ложные чудеса. Эта язва появилась в Церкви в IV веке, с основанием монашества, и продолжала давить ее. Хотя и среди этих бесприютных встречались люди святой жизни и безупречной нравственности, но тем не менее странствующие монахи повсеместно наводили ужас.
Часто ловили их на месте преступления и тут же, без всякой жалости, творили над ними самосуд. В тщетной борьбе с этим злом Кельнский собор в начале XIII века формально запретил давать кров какому бы то ни было странствующему монаху по всей этой огромной провинции.
Конечно, не было никогда недостатка в серьезных попытках восстановить падающую дисциплину. Один за другим различные монастыри подвергались реформам; но вскоре разврат снова свивал в них свое гнездо. Немало было положено труда на создание новых и более строгих уставов, как, например, уставы премонстрантов, картезианцев и цистерцианцев, цель которых – не допускать в монастыри людей, не имеющих истинного призвания; но по мере того, как росла слава монастыря, щедрость верующих наполняла его земными благами, а с богатством приходило растление. Бывало иногда и так, что скромная пустынь, основанная несколькими отшельниками, все помыслы которых были направлены лишь к одному – снискать вечное блаженство, убить грешную плоть, уйти от мирских соблазнов, – становилась обладательницей святых мощей, чудодейственная сила которых привлекала в пустынь толпы богомольцев и больных, ищущих исцеления. Начинали поступать приношения, и тихая обитель смиренных отшельников превращалась в разукрашенный монастырь; суровые подвиги основателей отходили тогда в область предания, и монастырь наполнялся толпою монахов, помышлявших не о спасении души, а о веселой жизни, монахов, нерадивых к добру и готовых на всякое зло.
Уединенно жили мудрые основатели знаменитого Граммонского приорства, пока оно не стало во главе могущественного ордена. Когда основатель и первый приор, святой Стефан Тьернский, умерший в 1124 году, начал являть чудеса, исцелив разбитого параличом рыцаря и дав зрение слепому, то его простые сердцем сподвижники испугались, что монастырь сделается богатым и получит всемирную известность. Преемник св. Стефана, Петр Лиможский, предстал пред его гробницей и обратился к святому со следующими, полными упреков, словами: "О, служитель Бога! Ты указал нам путь бедности и всегда старался вести нас по нем. Теперь ты хочешь совратить нас с прямого и узкого пути, ведущего к вечному спасению, на широкую дорогу, ведущую к вечной гибели. Ты проповедовал уединение, а теперь хочешь превратить нашу пустынь в место базара и торга. Мы уже достаточно верим в твою святость, она не нуждается в подтверждении. Перестань являть чудеса, ибо этим ты лишишь нас смиренномудрия. Не ищи себе славы ценой нашего спасения; мы требуем этого от тебя, мы ожидаем этого от твоей любви к нам. Если же ты будешь поступать иначе, то мы объявляем тебе во имя данного нами тебе обета послушания, что мы выроем твои кости и бросим их в реку".
Это обращение, одновременно и молитвенное, и угрожающее, оказало желанное действие, и св.
Стефан не творил более чудес до своей канонизации, последовавшей в 1189 году и совершенной приором Жераром с благословения Папы Климента III; из того факта, что Жерар был назначен лично Папой, устранившим двух других соискателей, после того как их раздоры почти совершенно разорили монастырь, мы видим, что страсти и мирское честолюбие проникли уже в ограду святой Граммонской обители, и проявление их в ней сказалось так же печально, как и во всех других местах.[8]
Ввиду полной безуспешности отдельных усилий произвести реформу монашеских орденов, нет особой надобности приводить подлинное свидетельство преподобного Гильберта, аббата Жанблу, который в 1190 году со стыдом признается, что монашество – позор и язва, предмет непристойных насмешек и горьких упреков в устах всех христиан.
Под руками подобных священников и монахов религия, само собой разумеется, стала совершенно отличной от той, которую нам завещали Иисус Христос и апостол Павел. Рассмотрение догматов не входит в план моего исследования, но здесь необходимо вкратце указать некоторые изменения в верованиях и обрядах, чтобы лучше понять отношения между духовенством и народом и выяснить причины религиозных брожений XII-XIII веков.
Догмат оправдания посредством добрых дел – догмат, которому Церковь в значительной степени обязана своим могуществом и богатством, по мере своего развития лишил религию ее духовной жизненной силы, заменив существенное в ней сухим и бездушным формализмом. Это не значит, что люди стали индиферентно относиться к вопросу о будущей судьбе их душ; совершенно напротив: ни в одну еще эпоху, быть может, ужасы ада, блаженство рая, постоянные козни дьявола не занимали так умы людей среди забот повседневной жизни. Но религия во многих отношениях превратилась в грубый фетишизм.
Ученые богословы поучали еще, что добрые дела и подвиги благочестия могут иметь значение тогда только, когда они сопровождаются обращением сердца к добру, раскаянием, искренним желанием пойти по стопам Христа и повести лучшую жизнь; но в эпоху столь грубую и при нравах столь диких гораздо легче было беспокойному грешнику верить, что отпущение грехов можно заслужить повторением известное число раз "Отче Наш" и "Богородица", соединенных с магическим таинством покаяния. Мало того, если сам кающийся не хотел лично заниматься этим, то он мог поручить это одному из своих друзей или близких, и заслуги, приобретенные последним, переносились на него. Когда на Страстной неделе целая толпа молящихся скопом исповедовалась и оптом получала отпущение грехов (проделывать это нерадивые и ленивые священники не считали за грех), то таинство покаяния превращалось в какое-то шаманское чародейство, при котором нисколько не заботились о состоянии души человека.
Еще более выгодным для Церкви и столь же гибельным по своему влиянию на веру и нравственность было сильно в то время распространенное верование, что щедрые пожертвования после смерти на сооружение монастырей или на украшение храмов могли загладить жестокости и грабежи всей долгой жизни грешника; таково же было верование, что служба в течение нескольких недель против врагов Папы заглаживала все грехи того, кто поднимал крест на истребление своих же братьев-христиан. Обычай давать индульгенции, давать отпущение грехов или, вернее, злоупотребление им, – предмет, заслуживающий подробного изучения; здесь же мы ограничимся лишь беглым обзором, ввиду того что нам придется говорить об этом еще в дальнейшем изложении.
Вначале индульгенция была лишь выкупом епитимий, была заменой каким-либо богоугодным делам, например, щедрым дарам Церкви, многим годам покаяния, которые кающиеся налагали на себя, чтобы искупить каждое отдельное прегрешение. В сущности, Гвидо, архиепископ Миланский, прибег к помощи индульгенции уже в 1059 году, когда он, чтобы искупить свое возмущение против святого престола, наложил на себя епитимью на сто лет и откупился от нее ежегодным платежом известной суммы. Полная индульгенция, т. е. отпущение всех грехов, имеет своим прототипом обещание, данное Урбаном II на Клермонском соборе в 1095 году; чтобы поднять христианский мир на Первый крестовый поход, он объявил, что вооруженное паломничество в Святую Землю заменит епитимью за все те грехи, в которых паломники исповедаются и раскаются. Алчность, с которой было принято это предложение Папы, показывает, как дорого ценили возможность освободиться от страха перед адом, не омрачая в то же время всей своей жизни строгостью покаяния. Простота этих формул исчезла в XII веке – в эпоху, когда схоластики выработали сакраментальную теорию и когда вера в чистилище стала всеобщей. В прощении греха различали отпущение вины (culpa) и отпущение наказания (poena); разрешение, данное священником, предоставляло первое и спасало от мук ада, тогда как подвиг покаяния или замена его индульгенцией предоставляли второе и выводили душу из чистилища.
Наконец, появляются умозрения Александра Гальского, принятые Альбертом Великим и св.
Фомой Аквинатом; согласно этому учению, источником индульгенций является сокровищница заслуг Иисуса Христа и Его святых, которые Церковь могла принести Богу взамен покаяния, требуемого от грешника; полное отпущение грехов, т. е. полная индульгенция, содержит в себе довольно значительную долю этих заслуг, достаточную для того, чтобы освободить от наказания за грех, снять poena; частичное отпущение грехов, частичная индульгенция, точно определяет число дней или лет и то покаяние, заменой которого она является. Дальнейшее развитие этой теории гласило, что, черпая из этой сокровищницы, можно было ходатайствовать за души, томящиеся в чистилище, и переводить их, таким образом, в рай.
Учение это долгое время вызывало споры в школах, пока Сикст IV в 1476 году не применил его впервые на практике; после некоторых размышлений оно вскоре было принято всеми богословами.
Следствием этого явилось существенное изменение, касающееся права давать индульгенции. Пока они были простым выкупом покаяния, разрешалось всякому священнику давать их кающимся у него; епископы и даже аббаты могли выпускать общие индульгенции, обращавшиеся по их провинциям. Латеранский собор 1216 года попытался положить предел все учащавшимся злоупотреблениям, полностью лишив аббатов права выпускать индульгенции и сократив в этом отношении права епископов, которые отныне могли давать индульгенции на один год и только во время освящения церкви; во всех остальных случаях максимальный срок для выпускаемых ими индульгенций определялся в 40 дней.
Но когда индульгенция превратилась в плату Богу, взятую из неисчерпаемой сокровищницы заслуг Иисуса Христа, то решили, что эта сокровищница нуждается в особом казначее, каким, естественно, явился Папа. Таким образом, он стал единственным человеком, наделенным правом раздавать индульгенции, что значительно увеличило его авторитет и низвело епископов до положения его доверенных. С мирской точки зрения, значение этого факта для папства было еще крупнее: теперь стало легче поднимать войска на истребление своих врагов и на расширение своих владений, так как многие тысячи воинов стекались под знамена Папы, чтобы получить за участие в крестовом походе полное отпущение грехов.
Кроме того, под знамена Папы всех привлекало то обстоятельство, что крестоносцы ipso facto освобождались от ответственности перед светскими судами и наравне с лицами духовного звания судились только судом духовным. Когда возбуждалось обвинение против крестоносца, духовный судья, под угрозой отлучения от Церкви, вырывал его из рук светского суда, и если он уличался в каком-либо очень крупном преступлении, как например, в убийстве, то тогда ограничивались тем, что у него отбирали крест и судили его так же снисходительно, как судили духовных. В конце концов, это новое злоупотребление было признано светским судопроизводством. Понятно, как притягательно действовала эта привилегия на бесчестных искателей приключений, которых было так много в рядах папских армий. Когда в 1246 году французские крестоносцы совершили целый ряд краж, изнасилований и убийств, Людовик Святой был вынужден довести об этом до сведения Иннокентия IV, и Папа в ответ написал своему легату, что нечего защищать подобных негодяев.
Еще более щедрыми бывали обещания Пап, когда затрагивались их личное честолюбие и их личные интересы. Иннокентий IV, проповедуя после смерти Фридриха I крестовый поход против императора Конрада IV, обещал всем участникам похода более широкое отпущение грехов, чем то, которое давалось за поход в Святую Землю, и объявил, что Божественная индульгенция будет распространяться также и на отца и мать крестоносца. Если же крестоносец не хотел или не мог почему-либо исполнить данный им обет, он мог откупиться, уплатив известную сумму, сообразно со своим положением в армии. Таким путем римская курия получила немало денег, которые, как по крайней мере говорили, предназначались на пользу святого дела.
Эта выгодная система, развиваясь постепенно все шире, стала наконец применяться и в самых незначительных ссорах, которые вызывались Папами как хозяевами Папской области. Если Папа Александр IV с успехом применил ее против Эччилино да Романо, то в следующем столетии Папа Иоанн XXII прибег к ней не только при объявлении войны таким грозным противникам, как Маттео Висконти и маркиз Монтефельтре, но даже и для подавления восстаний в маленьких местечках, вроде Осимо и Реканати в Анконской марке, или для усмирения народа даже в самом Риме. Остроумная система, заключавшаяся в том, что отпущение грехов давалось тем, кто поступал в ряды армии крестоносцев, которые затем освобождались за деньги от службы, в конце концов показалась чересчур сложной, и приобретение вечного спасения было упрощено: оно стало прямо продаваться за деньги всем желающим.
Таким путем Папа Иоанн открыл верный источник для приобретения средств на покрытие издержек по своим частным войнам, продавая верующим блаженства загробного мира, причем, чтобы верующим было легче прийти на помощь Церкви и спасти свою душу, он приказал епископам устроить повсюду филиальные отделения по продаже индульгенций. С грустью смотрели епископы, как денежки их прихожан пропадали в бездонном кармане наместника Петра, но тщетно пытались они помешать этому: они уже не были независимыми, и слабые баррикады, возводимые ими, разлетались как дым.
Еще большим злом была рассылка по городам и весям особых продавцов индульгенций, quaestuarii. Иногда они носили с собой мощи, данные им за деньги напрокат какой-либо церковью или каким-либо богоугодным заведением, но чаще вся их поклажа состояла из папских и епископских грамот, уполномочивающих их за определенную сумму давать отпущение грехов. И хотя эти грамоты были составлены умно и ловко, но тем не менее их можно было толковать по усмотрению, и продавцы считали себя вправе не только обещать вечное блаженство живым, но и давать освобождение осужденным, уже томящимся в преисподней. И все это можно было купить за несколько грошей. Уже в 1215 году Латеранский собор горячо восстает против подобных приемов и запрещает брать мощи из церквей; но злоупотребление было настолько прибыльно, что трудно было его искоренить. Вечно нуждаясь в деньгах, Папы и епископы непрестанно раздавали подобные грамоты, и торговля индульгенциями приняла профессиональный характер, причем, естественно, лучше торговали люди более наглые. Мы полностью верим псевдо-Петру Пилихдорфскому, что "безрассудное", но выгодное дело раздачи индульгенций всем без разбора подрывало у большинства католиков даже веру в Церковь. В 1261 году Майнцский собор не мог найти достаточно энергичных выражений, чтобы охарактеризовать вред, наносимый продавцами индульгенций, которые своими мошенническими проделками вызывают к себе всеобщую ненависть, которые тратят полученные ими деньги на грязные кутежи, которые обманывают верующих, а последние, под предлогом, что купили себе отпущение грехов, пренебрегают исповедью. Но все эти жалобы были тщетны, и злоупотребление продолжалось беспрепятственно, пока взрыв всеобщего негодования не нашел себе горячего выразителя в лице Лютера.
Соборы, следовавшие за Майнцским, не менее энергично отзывались об обманах и подлогах этих бродячих распространителей вечного блаженства, которые продолжали блестяще торговать до самой эпохи Реформации. Тассони прекрасно выразил народное убеждение, что торговля индульгенциями была верным источником доходов Церкви на ее расходы по выполнению ее мирских замыслов:
Продажа индульгенций прекрасно характеризует ту отличительную черту религии средних веков, которую можно назвать жречеством. Верующий не имел никогда прямых сношений со своим Создателем и редко имел их со Святой Девой Марией и со святыми представителями пред престолом Бога. Необходимым посредником между Богом и человеком являлся священник, который выставлял себя одаренным особой сверхъестественной силой; давая причастие или отказывая в нем, он мог решать судьбу душ; отслужив обедню, он мог уменьшить или сократить томление души в чистилище; его решения в исповедальной будке определяли даже истинную тяжесть греха. Средства, которые давали ему господство над массой – причастие, мощи, святая вода, святое миро, молитва и заклинание бесов, – превратились в своего рода кумиры, одаренные особой силой, которая не зависела ни от нравственного, ни от духовного состояния тех, кто предлагал их, ни от поведения тех, кому они предлагались. В глазах толпы обряды религии были просто какими-то магическими формулами, которые какой-то таинственной силой служили духовным или телесным нуждам тех, для кого они совершались.
Тысячи рассказов и случаев из этой эпохи показывают, какие глубокие корни пустил рассматриваемый нами фетишизм в умах массы благодаря старанию тех, кому это было выгодно. Автор одной хроники XII века с благоговением рассказывает нам, как в 887 году, когда переносили в Оксер мощи св. Мартина Турского, чтобы спасти их от норманнов, двое калек из Туреня, добывавшие хорошие средства милостыней, решили как можно скорее удалиться, боясь, чтобы мощи святого не исцелили их и не лишили сладкого куска хлеба. К несчастью, они передвигались крайне медленно, так что мощи прибыли в Турень раньше, чем они вышли за пределы провинции, и, к прискорбию своему, они были исцелены.
Горячность, с которой князья и государства спорили за обладание чудодейственными мощами, насилия и обманы, к которым прибегали, чтобы достать себе новые мощи или удержать уже имевшиеся, составляют интересную страницу истории человеческого легковерия и показывают, насколько сильна была вера, что в мощах сама по себе заключается чудодейственная сила, независимо ни от преступлений, которыми обусловлено обладание ими, ни от склада ума их владельцев.
Так, в том случае, о котором мы только что упоминали, Ингельгер Анжуйский был вынужден, испытав все мирные средства, требовать от оксерцев выдачи останков св. Мартина вооруженной силой. В 1117 году мы видим, как некий Мартин, каноник церкви Боминьи в Бретани, выкрал мощи св. Петрока из своей собственной церкви и передал их в С.-Мевеннское аббатство, которое вернуло их только после вмешательства в это дело Генриха II.
Два года спустя после взятия Константинополя, в 1206 году, венецианские дожи ворвались в собор св. Софии и украли оттуда изображение Святой Девы, писанное, по преданию, евангелистом Лукой; несмотря на отлучение от Церкви и запрещение, произнесенное патриархом и скрепленное папским легатом, они не выдали святой иконы.
Один гронингенский купец, во время одной из своих торговых поездок, пожелал получить руку св. Иоанна Крестителя, хранившуюся в одной больнице, и он получил желаемое, подкупив любовницу сторожа, которая заставила своего возлюбленного выкрасть святую руку. По возвращении на родину, купец построил дом и заделал святыню в один из столбов. Под святым ее покровом дела его пошли блестяще, и он в скором времени страшно разбогател.
Но однажды в городе вспыхнул пожар, все бросились защищать свои дома, один только наш купец остался спокоен, говоря, что его дом имеет надежную охрану. Действительно, дом не сгорел, но любопытство жителей было настолько возбуждено, что купец был вынужден признаться, какой чудодейственной силой сохранен его дом. Тогда народ силой отобрал руку святого и перенес ее в церковь, где она проявила много чудес; купец же совершенно разорился.
Подобные суеверия были грубее суеверий римлян, которые, осаждая какой-нибудь город, вызывали в свой лагерь его бога-покровителя. С другой стороны, вошедшее во всеобщее употребление ношение при себе амулетов и святых предметов вполне тождественно с подобным же явлением у язычников. Даже иконы и изображения святых и мучеников обладали таинственной силой; достаточно было, как говорили, взглянуть на образ св. Христофора, чтобы в этот день не захворать и не умереть внезапной смертью:
Чтобы предохранить население от болезней, часто рисовали на наружных стенах церквей огромное изображение святого. Обычай решать жребием, какого святого избрать себе покровителем, совершавшийся торжественно пред алтарем, представляет другое проявление слепого суеверия той эпохи.
Святые Дары пользовались особенно сильным уважением. Во время гонения еретиков, предпринятого в 1233 году в Рейнских провинциях инквизитором Конрадом Марбургским, один осужденный, несмотря на все старания палачей, упорно не загорался, пока один догадливый священник не положил на дрова Святых Даров. Ясно, что чары, охранявшие еретика, были разрушены более сильными, но враждебными ему чарами, так как он тотчас же обратился в пепел.
У этих же самых еретиков был образ сатаны, который давал предсказания; однажды в комнату вошел священник и вынул из-под рясы дароносицу; тотчас же сатана признал себя побежденным и упал на землю. Немного позднее к этому же средству прибег св. Петр Мученик, чтобы обличить обман одного миланского еретика; по вызову этого человека в одной иноверческой моленной являлся черт в виде Святой Девы в сиянии и с Предвечным Младенцем на руках. Это явление, сильно споспешествовавшее ереси, оставалось неоспоримым, пока св. Петр не положил ему предел, явившись перед чертом со Святыми Дарами. "Если, – сказал он, – ты действительно Мать Господа, то поклонись святому телу Его". В одно мгновение ока чорт исчез, оставив по себе невыносимый запах.
Освященный хлеб имел в глазах народа особую чудодейственную силу; много передавалось рассказов о том, как тяжело были наказаны желавшие сделать из него святотатственное употребление. Один священник, чтобы покорить сердце добродетельной женщины, в которую он был влюблен, сохранил у себя во рту облатку; он был наказан страшной галлюцинацией: ему стало казаться, что он распух так, что не может пройти в дверь; а когда он зарыл святую облатку у себя в саду, то из нее выросло небольшое растение, причем к кресту был пригвожден человек, из которого сочилась кровь. Одна женщина сохранила облатку, которую она должна была проглотить, и положила ее в улей, чтобы остановить появившуюся среди ее пчел эпидемию; тотчас же благочестивые насекомые выстроили вокруг улья целую часовню со стенами, окнами, крышей и колокольней, а внутри ее воздвигли алтарь, на который благоговейно положили облатку. Другая женщина, чтобы спасти свою капусту от гусениц, истолкла облатку в мельчайшие крошки и посыпала ими капусту, и ее тотчас же разбил неизлечимый паралич. Само собой разумеется, Церковь отрицательно относилась к подобному идолопоклонству; но оно было прямым последствием католического учения. Особую силу приписывали и той воде, в которой священник вымыл свои руки после прикосновения к Святым Дарам; этой воде приписывали сверхъестественную силу, но ею запрещали пользоваться, как связанной с колдовством.
Сила этих магических формул, опять повторяю, отнюдь не вытекала из набожности тех, кто к ним прибегал. В доказательство могущества св. Фомы Кентерберийского приводится рассказ об одной даме, которая при всяком удобном случае произносила его имя и даже выучила свою любимую птицу повторять: "Sancte Thoma, adjuva те!" Однажды сокол схватил и понес эту птицу; но как только проговорила она заученную фразу, так сокол упал мертвый, а она невредимо вернулась к своей госпоже.
Употребляя разные чудодейственные средства, мало думали о их святости: бывали такие священники, которые служили литургию в целях волхвования и колдовства; совершая священные обряды, они все время проклинали своих врагов и верили, что это проклятие, так или иначе, вызовет гибель помянутого ими человека. Бывали даже случаи, что служили обедню для того, чтобы сделать более действенным древний способ насылать порчу; верили, что если отслужить десять обеден над восковым изображением своего врага, то он непременно умрет в течение десяти дней.
Даже самой исповедью пользовались как магическим средством, чтобы помешать раскрытию преступления. Так как нечистая сила, естественно, знала о всех совершенных злодеяниях и могла открыть их устами одержимых ею, то поэтому часто пользовались бесноватыми как сыщиками для раскрытия виновных. Но если преступник с полным сердечным раскаянием исповедовался в своем преступлении, то отпущение грехов, данное ему священником, полностью изглаживало его преступление из памяти нечистой силы. Это верование, обычное у обвиняемых, часто руководило ими при даче показаний в суде; ибо даже в том случае, если демон и раскрыл преступление, виновный мог сразу же пойти на исповедь, а затем с уверенностью предстать перед судом и потребовать нового рассмотрения дела.
Можно бы привести бесконечное число подобных примеров, но это только утомит читателя.
Приведенных мною, я думаю, достаточно, чтобы показать, до какой степени упало в рассматриваемую нами эпоху христианство, основанное на язычестве и руководимое недостойным духовенством.
Быть может, меня упрекнут за то, что я сгустил краски, рисуя картину взаимных отношений между дворянством и народом. Не все Папы, конечно, были такими, как Иннокентий IV и Иоанн XXII; не все епископы были жестоки и развратны; не все священники видели свое назначение только в том, чтобы грабить прихожан и соблазнять прихожанок. Во многих епископиях и аббатствах и в тысячах приходов, без сомнения, встречались убежденные прелаты и священники, которые искренне стремились исполнять дело Божие и просвещать словом евангельской истины, насколько это было возможно в атмосфере суеверия эпохи. Но все же зло более бросалось в глаза, чем добро; скромные труженики проходили незамеченными, тогда как гордость, жестокость, сладострастие и жадность других производили глубокое и сильное впечатление. Людям рассматриваемой эпохи, которые относились к окружающему их миру критически и которые были проникнуты более высокими стремлениями, Церковь представлялась такой, какой я ее обрисовал; и мы не должны упускать из виду картину ее нравственного безобразия, если хотим понять те события, которые потрясали тогда христианский мир.
Самый достоверный свидетель положения Церкви в XII веке, святой Бернар, никогда не переставал выставлять напоказ повсеместно господствовавшие в ней пороки. Когда сладострастие, прелюбодеяние и кровосмешение не возбуждали более притупившегося чувства, то спускались еще ниже по пути разврата. "Напрасно, – говорит святой Бернар, – были уничтожены Небесным огнем города долины; враг рода человеческого повсюду разнес их остатки, и их проклятый пепел заразил Церковь. Церковь бедна, ограблена и несчастна, все ею пренебрегают, и она как бы обескровлена. Ее дети думают не о том, чтобы одеть ее, а лишь о том, как бы ограбить ее; они не поддерживают ее, а разоряют; не поднимают, а унижают; не питают стада, а душат и поедают его; устанавливают таксу за грехи и не думают о грешнике. На кого из епископов, – восклицает он, – укажете вы мне, который не предпочитал бы очищение карманов своих духовных овец исцелению их от пороков?" Те же жалобы слышим мы и от современника святого Бернара, Пото Прумиенского. "Церковь, – пишет он в 1152 году, – быстро идет к падению, и ни одна рука не поднимается, чтобы поддержать ее; нет ни одного священника, достойного стать посредником между Богом и людьми и приблизиться к престолу Всевышнего с мольбой о ниспослании Небесной Благодати".
Папский легат, кардинал Генрих Альбанский, не менее энергично выражается в своей энциклике к папским прелатам от 1188 года. "Торжество князя мрака приближается; духовенство развратно, сладострастно, чревоугодливо; священники набирают бенефиции, ходят на охоту, выхаживают соколов, играют, торгуют, враждуют друг с другом и, что хуже всего, служат примером невоздержанности, вызывая тем самым гнев Бога и соблазняя народ".
Примерно в это же время Петр Кантор называет Церковь "по уши погрязшей в мирских сквернах"; по жадности своих служителей, по их небрежности к своим обязанностям она хуже общества мирян, и это грозит ей страшной опасностью. В том же духе выражается и Гильбер Жанблу. Большинство прелатов получают власть не по избранию, а в результате подкупа и расположения князей; они вступают в Церковь не затем, чтобы кормить других, а чтобы кормиться самим; не затем, чтобы служить другим, а чтобы пользоваться самим услугами других; не затем, чтобы сеять, а чтобы жать; не затем, чтобы работать, а чтобы сидеть сложа руки; не затем, чтобы охранять овец от волков, а чтобы самим пожирать их с жестокостью большей, чем волчья. Святой Гильдегард в своих пророчествах противопоставляет мирян и духовенство. "Прелаты, – пишет он, – грабят церкви; их алчность поглощает все, до чего они прикасаются. Их притеснения доводят нас до нищеты и, унижая их, унижают нас… Прилично ли, что люди, носящие тонзуру, командуют большим числом солдат и водят большие армии, чем миряне? Сообразно ли с чем-нибудь, чтобы духовное лицо было солдатом, а солдат был духовным лицом? Бог не заповедал нам, что одни из нас должны иметь сразу и подрясник, и плащ, а другие должны ходить голыми; нет, Он приказал, чтобы одни носили подрясник, а другие – плащ. Оставьте же плащ мирянам, столь необходимый им в миру, а духовенство пусть носит подрясник, потребный ему по сану".
Одной из главных причин созыва Латеранского собора 1215 года было желание исправить недостатки духовенства. Было принято очень много канонов, направленных к искоренению главнейших злоупотреблений, но постановления собора остались мертвой буквой: злоупотребления пустили уже глубокие корни. Четыре года спустя Папа Гонорий III в энциклике, обращенной ко всем прелатам христианского мира, говорит, что он до сего времени все ждал действия постановлений собора, но что, по его мнению, зло в Церкви скорее растет, чем уменьшается. "Служители алтаря хуже животных, роющихся в навозе; слава их – в бесчестии, как слава Содома. Они – ловушка и бич верных. Многие прелаты растрачивают данные им на хранение деньги и разбрасывают по публичным местам церковные средства; они дают повышения людям недостойным, расточают церковные доходы на людей дурных и превращают церкви в тайные притоны для своих родных. Монахи и монахини нарушают обеты, разбивают цепи и делаются такими же презренными, как навоз. Поэтому-то и процветает ересь. Да опояшется каждый из вас своим мечом, и да не щадит он ни брата своего, ни ближайшего родственника!"
О том, какое действие оказало это язвительное воззвание, мы можем составить себе представление по описанию Церкви, сделанному в 1250 году линкольнским епископом Робертом Гростестом в присутствии Иннокентия IV и его кардиналов. На подробностях не стоит останавливаться, но вывод тот, что духовенство – грязное пятно на земле, что это – антихристы и дьяволы, надевшие маску ангелов света и превращающие дом молитвы в притон воров. Когда в 1260 году пассауский инквизитор старался выяснить причины трудного искоренения ереси, он составил длинный список преступлений, обычных среди духовенства, – список, ужасный по мелочи заключающихся в нем подробностей. И если его описание верно хоть немного, то подобная Церковь не могла быть ничем иным, как одновременно политическим, общественным и нравственным бичом.
Таковы свидетельства духовных лиц по занимающему нас вопросу. Чтобы узнать теперь, какими глазами смотрели на духовенство миряне, мы прежде всего приведем слова Гильома де Пюи-Ларанса: "Я скорее пойду в священники, чем соглашусь сделать это". Правда, с таким же презрением относились, в свою очередь, и священники к монахам; по словам Эмерика, аббата Аншенского, священник никогда не вступал в общение с человеком, которого он видел в черной рясе бенедиктинца.
Но народ одинаково презирал и священников, и монахов. Вальтер фон дер Фогельвейде прекрасно выражает отношение народа ко всем духовным, начиная от Папы и кончая приходским священником: "Кафедра св. Петра переживает теперь такое же время, как тогда, когда она была осквернена колдовством Герберта, этот последний приуготовил место в аду только для себя одного, а ныне правящий Папа влачит туда за собой и всех христиан. Зачем медлят громы небесные? Доколе, Господи, продлится Твое долготерпение? Дело Твое обращено в ничто, слово Твое запрещено, Твой казначей крадет Твои небесные богатства, Твои слуги грабят и убивают, и хищный волк стережет Твое стадо".
Поделиться книгой: