Тайна Ольги Чеховой

— Дочка моя Адочка. Ей тоже молока не хватает.

— Мишкина, что ли, дочка?

— Конечно, Мишкина. Он же мой муж!

Адочка продолжала кричать. Оленька рванулась к оставленной на центральной аллее коляске и стала лихорадочно трясти ее, но это не помогало. И великий певец ее пожалел:

— И на кой тебе все это сдалось? Замужество, Мишка, дочка! Ведь сама еще из пеленок не вылезла. — И обрадованно продолжил: — Знаешь, у меня, небось, излишки молока оставаться будут, так я могу их твоей дочке отдавать.

Оленька онемела от восторга, и жизнь ее Адочки была спасена.

Лёва

Лёва повзрослел неожиданно даже для себя. Еще вчера, казалось, был он пухлым херувимом, помешанным на музыкальных инструментах. В оркестре училища он метался между флейтой, роялем и барабаном, пока не падал в изнеможении. Но через минуту вскакивал, хватался за смычок виолончели и продолжал играть, дирижируя игрой остальных музыкантов левой рукой. А сегодня глянул в зеркало и удивился — на него смотрел высокий худощавый юноша с красивым выразительным лицом, отдаленно напоминающий Оленьку.

Человек с таким лицом не мог играть во время войны на простеньких инструментах в детском (так мысленно Лёва называл свой оркестр) симфоническом оркестре, ему пора заняться настоящим взрослым делом. И Лёва, не раздумывая, в порыве, как он потом это называл, идиотического патриотизма подал заявление в артиллерийское кадетское училище. Положение русской армии к тому времени было не ахти какое, и, невзирая на то, что юноша еще не достиг призывного возраста, его приняли в училище. И хотя он был музыкантом до кончиков ногтей, но и на артиллериста выучился бы с отличием, если бы в тот год Россию не закружило в вихре непредсказуемых бессмысленных революций.

Но революции революциями, а артиллерийское училище Лёва закончил и вышел оттуда в чине прапорщика. Вышел, огляделся вокруг и не увидел ничего — потому что ничего уже не было. Там, где когда-то возвышалась Россия, зияла глубокая зловонная яма, затянутая дымом пожаров, залитая человеческой кровью. И по крови нельзя было определить, чья она — белых или красных, пролетариев или буржуев. По дыму невозможно было узнать, что сгорело — хижины или дворцы.

Раз нельзя было определить, Лёва поплыл по течению — он подался на юг, юг был во власти белой армии, и прапорщик Лев Книппер вступил в ряды Добровольческой армии генерала Деникина. Нельзя сказать, что ему там было уютно. Балованный юноша, выросший в артистической семье, воспитанный на классической музыке, взлелеянный нежными руками самой Ольги Книппер-Чеховой, с трудом уживался с грубым офицерьем, потерявшим всякую надежду на выигрыш в этой смутной игре. Лёва давно бы расстался с белой армией, но и красная его не привлекала. Он насмотрелся на изувеченные трупы белых офицеров, взятых в плен большевиками. Особенно нравилось красноармейцам изысканное развлечение, известное под названием «белые перчатки». На печи нагревали до кипения большую кастрюлю с водой, подгоняли к ней пленного и окунали его руки в кастрюлю и держали за плечи до тех пор, пока он не сомлеет. Потом вытаскивали из кипятка его руки, подрезали кожу у локтей и снимали ее, как перчатки. Кожа после такой процедуры соскальзывала с легкостью. Так стоило ли дезертировать из белой армии и рисковать руками? Лёве его руки были дороги — он верил, что его ждет великое будущее, которое будет создано этими руками.

Ольга

Ольга сходила с ума от беспокойства — вот уже почти год, как ее любимый мальчик пропал без вести. В то страшное время люди исчезали навечно, не оставляя следа. Они могли быть расстреляны белыми или красными, похищены бандитами, могли умереть от голода, тифа и быть похоронены в братской могиле. Ольга могла бы перечислить еще сотни или даже тысячи способов, которыми мог бы быть убит ее Лёвушка, но она предпочла единственный, тот, что мог оставить его в живых, — она денно и нощно молила об этом Всевышнего. Ольга никогда не была религиозна, разве что порой автоматически принимала участие в церковных церемониях, но безумные послереволюционные годы, разрушившие весь уклад ее отлично налаженной жизни, повергли душу в смятение. Она уже не знала, во что верить.

Но и времени разобраться в себе не стало — ее захлестнул поток жизни. Сначала в комфортабельной квартире на Пречистенском бульваре появилась дурно пахнущая троица — представители пролетарского жилищного комитета города Москвы. Они осмотрели Ольгины хорошо обжитые покои и вынесли вердикт: «Уплотнить гражданку Ольгу Чехову, единолично занимающую сто сорок метров жилой площади». Напрасно Ольга уверяла их, что с нею в этой квартире проживают поломойка, кухарка и горничная, напрасно не поленилась сбежать вниз по лестнице, чтобы дать им убедиться воочию, кто жил в этой квартире с 1900-го до 1904 года — они были неумолимы. Так что Ольге ничего другого не осталось, как, набросив на плечи старенькое кухаркино пальтишко, чтобы не дразнить товарищей, схватить извозчика и помчаться к Станиславскому.

К уплотнению Ольги Книппер-Чеховой он отнесся со странным равнодушием, чем несказанно ее обидел, и напрасно! Его самого на прошлой неделе уплотнили, да еще как! Просто выставили на улицу из его фамильного дома, но он ей ни слова об этом не сказал — он не хотел афишировать решение жилищного комитета, оно его унижало. К счастью, об этом узнал сам товарищ Ленин, который восхищался Станиславским, Художественным театром и пьесой Чехова «Вишневый сад». И товарищ Ленин восстановил справедливость: фамильный дом Станиславскому, конечно, не вернули, но дали ему приличную квартирку в центре Москвы, а актеров его театра сделали госслужащими. Им назначали государственную зарплату и продуктовый паек, дававший возможность разве что не умереть с голоду. Но все-таки не умереть.

Ольгину квартиру разгородили на две — благо, в ней было два входа, парадный и черный. И как по заказу свыше квартира начала быстро наполняться родственниками, словно для того, чтобы доказать, что свято место пусто не бывает. Первой появилась Ада Книппер, старшая дочка Кости и Лулу. Поздним вечером она постаралась незаметно пройти по бульвару, который со времен революции не подметали днем и не освещали по ночам, осторожно пробралась в некогда роскошный подъезд дома номер 23, крадучись поднялась по лестнице и несмело поскреблась в дверь квартиры своей знаменитой тетки левой рукой, потому что правой прижимала к груди маленький, громко вопящий сверток — свою недавно рожденную дочь, которой даже имени еще не успела дать. Детский рев услыхала Ольга и послала кухарку выяснить, кто скребется в дверь. Кухарка — единственная из прислуги, которую Ольга оставила после уплотнения и которая согласилась три раза в неделю убирать ее квартиру — приотворила дверь и обнаружила за ней молоденькую нищенку с новорожденным младенцем в руках. Она хотела было захлопнуть дверь перед носом попрошайки, но та успела крикнуть:

— Тетя Оля, это я — Ада!

Ольга выскочила из спальни как была, босиком и в ночной рубашке:

— Ада! Наконец-то! Ты где пропадала все это время?

Испуганная кухарка отступила, и в прихожую ввалилась Ада — в прямом смысле слова «ввалилась», потому что не удержалась на ногах и упала, к счастью, на ковер, который сохраняли в прихожей для защиты квартиры от уличной грязи. Ольга склонилась над вопящим свертком, который Ада, падая, исхитрилась отбросить в сторону:

— Боже мой! А это кто? — И, не дожидаясь ответа, приказала кухарке: — Аду в ванную, а все ее вещи немедленно сжечь в печи!

Оказалось, что Ада не только не дала имени дочери, но умудрилась скрыть от истории имя ее отца. Мы вряд ли когда-нибудь узнаем, что она рассказала любимой тетке о полутора годах, которые провела неизвестно где и неизвестно с кем, после чего появилась на ее пороге нищая, вшивая, голодная, с крошечной новорожденной дочерью. Девочку Ада назвала Мариной, а фамилию дала Рид, ту, что в девичестве носила ее собственная мать, красавица Лулу. В немногословных справочных ссылках на семейство Книппе-ров Ада упоминается как Книппер-Ржевская, но больше о Ржевском нигде не слова. Мнения исследователей разделились — одни считают, что отцом Марины был расстрелянный чекистами еврей-большевик Самуил Ржевский, другие — что это романтический герой белогвардейских романсов поручик Ржевский, погибший от рук чекистов вместе с корнетом Оболенским.

Как бы то ни было, не успела Ольга приютить у себя Аду с Мариной, как на голову ей свалились петербургские Книп-перы — Константин и Лулу, которых по решению жилищного комитета Царского Села бесцеремонно выселили из их комфортабельного дома как зажиревших буржуев. Они не решились жаловаться и были рады, что ноги унесли. В квартире у Ольги стало тесно. «Жаль, что представители жилищного комитет не явились сейчас, — сетовала она. — Может быть, теперь они бы нас не уплотнили!»

Следующим в квартире Ольги объявился Миша Чехов. Слава Богу, он не намеревался там селиться, он пришел за помощью. Ольга не видела Мишу несколько месяцев — ему в театре дали полгода отпуска из-за нервного расстройства, а Оленька при редких встречах жаловалась, что он все время пьет и не владеет собой. Но на этот раз он был трезв и смертельно напуган: его мать, Наталья Голден-Чехова, ушла из дому четыре дня назад и не вернулась. Вот уже третьи сутки он бегает из одного отделения полиции в другое в безрезультатных поисках. А сегодня кто-то сжалился над ним и посоветовал посетить предстоящее массовое захоронение бедняг, скончавшихся вчера от тифа, но он боится идти туда один — а вдруг среди трупов окажется мать?

Ольга и Ада переглянулись и потупились — Миша глянул и понял: они с ним не пойдут. Нежные души, массовое захоронение — зрелище не для них. А вот Константин, настоящий мужик, поднялся с дивана и храбро сказал: «Пошли». И чтобы не было сомнений, что он настоящий мужик, его жена, бывшая красавица, молча встала и последовала за ними.

— Ты куда, Лулу? — ошарашенно спросила Ольга.

— Как всегда — куда Костя, туда и я.

— Но там массовое захоронение. Тифозное! Тебе не страшно?

— Не страшней, чем бунт в дагестанском ауле! — крикнула Лулу уже с лестничной площадки.

— Ну да, — вздохнула Ада, — так всю жизнь! Она нас бросала с кем попало и мчалась за папой. Хоть в рай, хоть в ад!

Лулу

Место для захоронения выбрали со вкусом — на опушке Серебряного бора, там, где в 190-м была Ходынка. Трамвайная линия туда, конечно, не доходила, пару километров пришлось идти пешком. К тому времени, как мы подошли, землекопы уже вырыли глубокую яму, и тут же начали подъезжать телеги с трупами. Я заметила, что Миша дрожит все больше и больше. Тела, беспорядочно наваленные одно на другое, были кое-как накрыты брезентом. Нас не впустили за оцепление, и мы следили издалека, как санитары в брезентовых фартуках и в грубых перчатках сбрасывают полуголые трупы в яму. Подъехала очередная телега. И вдруг раздался громкий собачий лай, и из-за деревьев выскочили две гончие, которые с воем бросались на нее.

— Мамины псы! Мама, мама! — закричал Миша и попытался прорваться за оцепление, но полицейские его не пропустили. Собаки все неистовствовали. Когда тела из телеги сбросили в яму, собаки прыгнули за ними. Они разгребали лапами трупы, словно пытались что-то откопать. Один из полицейских не выдержал и пристрелил их двумя меткими выстрелами. Миша зарыдал, схватился за голову и умчался в лес.

Оленька

Первый удар настиг Оленьку, когда исчез Федор Шаляпин. Каждый день за последний год Дашка отправлялась к нему с бидончиком для молока. Но в этот раз дверь в его квартиру была распахнута, комнаты пусты, и никто из соседей понятия не имел, куда девался он и его корова. Одни предположили, что большевики арестовали знаменитого певца, другие, что он убежал за границу, но никто ничего не видел и не слышал. Вчера еще был здесь, а сегодня он исчез и все его имущество вместе с ним.

Без шаляпинского молока Оленька не могла прокормить маленькую Адочку, не говоря уже о себе самой и верной Дашке. И она решила поехать в глубинку, чтобы выменять немногие свои ценности на муку и картошку.

Как видно, с платформы давно не сгребали снег, и когда слегка потеплело, он растаял. А теперь ударил мороз и снег превратился в лед. Это ужасно — вся платформа стала сплошным катком, но на Оленьке были не коньки, а замшевые ботиночки на тонкой подошве, совершенно непригодные для хождения по льду. А еще на Оленьке было потрепанное Дашкино пальтецо и облезлый пуховый платок, оставшийся от Натальи. Та обматывалась этим платком, когда радикулит ломал ей спину, а теперь он как раз сгодился Оленьке, чтобы голову обмотать и в толпе мешочниц сойти за свою.

Наконец в конце платформы появился поезд, остановившись на полпути, так и не дотянув до перрона, и вся толпа ринулась к нему. Оленька, то и дело оскальзываясь, побежала вместе со всеми — она во что бы то ни стало должна была сесть в этот поезд, потому что следующий будет только через пять часов и прибудет в Кострому поздним вечером. А ночевать ей в Костроме негде, и обязательно нужно до вечера добраться до деревни, где вроде бы живет Дашкина сестра, которая поможет ей поменять вещички на муку и сахар, чтобы через день-другой она смогла благополучно вернуться домой.

Будь она прежней Оленькой, скоропостижно вышедшей за Мишу Чехова и поселившейся в доме Натальи Голден, она бы не прорвалась сквозь толпу озверевших баб, но сегодняшняя Оленька стала закаленной как сталь. Она локтями растолкала всех, кто мешал ей втиснуться в переполненный вагон и даже ухитрилась захватить сидячее место на угловой лавке. Поначалу все шло гладко, лучше некуда — поезд прибыл в Кострому почти без опоздания, а в вагоне она познакомилась с двумя попутчицами, которые были из нужной ей деревни. Дашкина сестра опознала Дашкино пальтишко и пустила Оленьку переночевать на печи — там было тепло и душно, и Оленька сладко проспала до утра впервые за два месяца, прошедшие после смерти Натальи.

И дальше все пошло хорошо. Сестра привела двух справных женщин, готовых отдать ей мешок муки, два кило сахара и мешок картошки за два Натальиных кольца, Оленькин медальон и серебряную сахарницу старинной работы. Когда скупщицы ушли, Оленька глянула на все свое богатство и испугалась — а как она его до дома дотащит? Когда в путь собиралась, как-то об этом не подумала. Дашкина сестра угадала ее мысли:

— Слушай, дочка. Есть у нас тут один мужик с лошадкой и санями. Он тебя на станцию в Костроме довезет и в вагон посадит — у него там все схвачено. А в Москве носильщика возьмешь и как-нибудь управишься. Есть у тебя чем заплатить?

Цена у деда Кузьмы, мужика с лошадкой, оказалась умеренной, и Оленька с облегченной душой смотрела, как он грузит на сани драгоценные мешки. Они отправились в путь по хрустящему солнечному снежку. Оленька шагала весело — она наконец выспалась и радовалась, представляя, как накормит Аду и Дашку вареной картошечкой с маслом. Ведь ей даже горшочек масла удалось получить в обмен на свое обручальное кольцо, которое уже давно потеряло всякий смысл, потому что от их любви с Мишей не осталось и следа. Этот драгоценный горшочек она не решилась доверить саням, а подвесила на пояс в плетеной сумочке, благо, он был не слишком большой.

Через пару часов путешествия Оленька изрядно приустала, так как не была привычна к долгому хождению, и робко попросила деда Кузьму позволить ей проехать часть пути на санях. Тот не пришел в восторг от ее просьбы. Оказалось, что лошадка по имени Машка не может везти двух пассажиров, и деду пришлось пойти за санями пешком. Через полчаса Оленька уступила ему место и решительно зашагала дальше. Шагала она недолго — неожиданно дорогу пересекла покрытая льдом речка, через которую был переброшен хлипкий дощатый мостик, явно неприспособленный для переправы саней деда Кузьмы.

— Не робей, дочка! — крикнул дед. — Ты иди по мостику, а мы тихонечко-тихонечко переберемся по льду!

Выбора не было, и Оленька несмело двинулась по скользким доскам. Она было сосредоточилась на том, чтобы не поскользнуться и не упасть в речку, как вдруг услышала испуганный вскрик деда и отчаянное ржание лошадки Машки. Оленька поспешно обернулась и вцепилась бы в перила мостика, если бы они были — у нее на глазах сани с бесценным грузом проломили лед и быстро погружались в речку, а дед Кузьма стоял рядом по горло в воде.

— Беги, дочка, беги! — завизжал он, — по реке лед пошел, сейчас мостик смоет!

И вправду, висевший низко мостик задрожал под натиском вспучившегося льда, и Оленька рысью рванула вперед, на другую сторону, и бежала дальше, пока в воздухе слышался крик деда Кузьмы.

И только в переполненном вагоне поезда на Москву она улыбнулась сквозь слезы, когда вспомнила о горшочке с маслом, надежно прикрепленном к ее поясу. А раз масло есть, нужно достать только картошку, что уже проще.

Именно так все и получилось — заботливая Дашка, погоревав о безвременно погибшей Наталье, стала искать выход из печально сложившейся ситуации. Осознав, что погибшей хозяйке больше не придется носить свои элегантные вещички, она выбрала котиковый полушубок и отправилась с ним на близлежащую барахолку. Там ей удалось выменять полушубок на ведро картошки, полпакета сахара и кое-что еще. Нетерпеливая Оленька встретила Дашку в дверях, и они решили устроить настоящий пир, ведь обе изрядно изголодались за последнее время.

Пир получился на славу — Дашка отварила десяток картофелин и положила на каждую тарелочку заманчивый кусочек масла, а потом, хитро улыбаясь, выставила на стол кастрюльку с розовыми сосисками. Даже маленькая Адочка оценила еду на своей тарелке, но еще не успела доесть сосиску до конца, как в квартиру ввалился пьяный Миша, да еще не один, а со своей партнершей по теннису Ксенией Циллер.

Ее неслучайно звали Ксенией Циллер — она была такая же обрусевшая немка, как и Оленька. Если вспомнить Ольгу Книппер и Антона Чехова, можно понять, что у мужчин из семьи Чеховых была тяга к немецким девушкам или в крайнем случае — к еврейским, вроде сестер Голден.

Миша

— Ты глянь, Ксюха, как они здесь пируют без нас! — заорал Миша и, схватив остаток Адочкиной сосиски, сунул его в рот. Адочка зарыдала, а Дашка вдруг вспомнила, что когда-то была Мишкиной нянькой:

— Ты что? У родной дочери кусок изо рта выхватывать? — и хлопнула его ложкой по лбу.

— Ах так? — обиделся Миша и ринулся вон. — Нам тут не рады! Пойдем отсюда, Ксюха!

Миша с Ксенией ушли, демонстративно хлопнув дверью. Но не прошло и двух минут, как они вернулись — так, по крайней мере, подумали Оленька с Дашкой, потому что кто-то забарабанил в парадную дверь. Было не совсем ясно, зачем Мише стучать, если у него есть ключ, но это можно было объяснить его нетрезвым состоянием. Как бы то ни было, Дашка бросилась отворять — все-таки она не могла забыть, что выняньчила Мишку с колыбели.

— Не открывай ему! — приказала Оленька. — Пусть побродит по морозу, пока не одумается.

Дашка не послушалась и распахнула дверь на лестницу. И тут, перекрывая громкий плач Адочки, в квартиру ворвался зовущий Оленьку знакомый женский голос.

— Да это мама! — ахнула Оленька и ринулась вниз отворять парадную дверь, спрашивая по дороге, что случилось. Оказалось, что Лулу пришла не одна, а, к удивлению Оленьки, с Константином, несмотря на то, что тот все еще не мог простить дочери ее поспешного замужества.

— Что случилось? — несколько раз спросила Оленька, пока родители поднимались по лестнице.

— Мы должны срочно уехать, — объяснил отец. Лулу так запыхалась, что не могла вымолвить ни слова.

— Куда? — еще больше испугалась Оленька. — Вас собираются арестовать?

Она боялась неслучайно — по Москве ходили упорные слухи о непредсказуемых ночных арестах «бывших» людей.

— Это тоже не исключено, однако сейчас дело не в этом, — уклончиво ответил Константин, но Лулу наконец пришла в себя и включилась в разговор:

— Ты слыхала об адмирале Колчаке? Правителе России?

— Что-то смутное. — Последнее время Оленьку больше интересовало, где можно достать молоко, а не кто правит Россией.

— Армии адмирала Колчака сейчас принадлежит вся Россия — от Урала до Владивостока. А это значит, что большая часть его армии передвигается по железной дороге, которую построил твой отец, но это было давно, и дорогу нужно ежедневно чинить и поддерживать в порядке. И оказалось, что эту важную задачу нельзя доверить никому, кроме твоего отца. Папа принял предложение Колчака, и завтра утром мы должны уехать в Сибирь, пока советская власть нас не задержала.

— Почему я узнаю об этом только сейчас? — обиделась Оленька.

— Потому что мы вынуждены были вести переговоры в строжайшей тайне. Как и наш завтрашний отъезд. Мы бы вообще не пришли к тебе, а сообщили все задним числом, но нам разрешили взять с собой Адочку.

— Что? — не поняла Оленька. — Куда взять Адочку?

— С собой в Сибирь.

— Ребенка в Сибирь?

— Это не так страшно — у нас будет специально обустроенный вагон со всеми удобствами, личный повар и ежедневный рацион. А я боюсь, что, если мы оставим ребенка с тобой в этой страшной Москве, вы обе не выживете. А так мы хоть ее спасем.

— Но я не могу с ней расстаться!

Тут в разговор вмешалась Дашка:

— Не только можешь, а должна. Вспомни, как Наталью бросили в общую могилу! Такое каждый день может случиться с тобой и со мной. Отдай Адочку матери, она еще потом тебе спасибо скажет!

— Но как же так — завтра? Дайте мне хоть несколько дней, — начала сдаваться Оленька. — Ее нужно подготовить к разлуке со мной.

— Если мы не уедем завтра на рассвете, нам уже не удастся пересечь линию фронта, очень сложно обеспечить безопасный проезд. Так что собирай Адочку поскорей, и только самое необходимое.

Дашка уже поняла, что надо делать, и стала паковать Адочкины одежки, а Оленьке отказали руки — до нее постепенно доходило, что завтра она не будет знать, где ее дочка.

— А как вы сообщите, что безопасно перешли линию фронта?

— Никак! — заплакала Лулу. — И я долго-долго не буду ничего знать ни о тебе, ни об Аде.

— О какой Аде? — Оленька на секунду забыла, что ее сестру тоже зовут Ада.

— О твоей сестре, — сквозь слезы ответила Лулу. — Кстати, ее Мариночку мы тоже забираем с собой, так что Адочке не будет скучно.

— Нам пора, Лулу, — вмешался Константин — Не меньше часа уйдет, пока мы доберемся до дома, тем более с коляской.

— Ах да, коляска! — спохватилась Лулу, утирая слезы. — Дашка, иди с Костей за коляской, а я попрощаюсь с дочечкой.

Константин попытался было возразить, но глянул на заплаканную жену и молча вышел из квартиры. Как только за ними закрылась дверь, Лулу сунула руку за пазуху, вытащила оттуда скомканный носовой платок и сказала шепотом:

— Возьми скорей! И чтобы никому ни слова, особенно папе!

Оленька развернула платок и уставилась на золотое кольцо с огромным бриллиантом:

— Но ведь это папин подарок на вашу годовщину!

Лулу схватила Оленьку за руку:

— Быстро спрячь! Чтобы папа не видел! А тебе это кольцо пригодится в трудную минуту!

И, услышав шаги на лестнице, обняла дочку и прижалась щекой к ее щеке. Когда Константин вошел в комнату, она отстранилась, взяла сумку с Адочкиными вещами и сказала:

— Что ж, нам пора. Бери ребенка, Костя, и пошли!

— Я с вами! — заторопилась Оленька и принялась снимать с вешалки пальто.

Константин остановил ее:

— Ты никуда не пойдешь! Я не смогу отвести тебя обратно, а одинокой девушке опасно ходить по ночной Москве!

— Но я не боюсь! — попыталась воспротивиться Оленька и опять потянулась за пальто.

— Зато я боюсь! — рявкнул отец и решительно двинулся к двери. От его крика Адочка проснулась и заплакала. Оленька тоже заплакала и попыталась отобрать у Константина девочку с криком:

— Отдайте мне моего ребенка!

— Один раз подумай не только о себе и дай нам спокойно уехать! — с этими словами Константин оттолкнул дочь и начал осторожно спускаться по темной лестнице. Лулу побежала за ним, крикнув на прощание: