Тайна Ольги Чеховой

Миша встретил Оленьку на вокзале, хотя Книпперы постарались, чтобы он не узнал об ее приезде. Однако кто-то — кто бы это мог быть? — отправил Мише телеграмму с номером поезда и вагона. Это мог быть кто-то из слуг Книпперов, всегда любивших Оленьку, или Лёва и даже дядя Володя. Как бы то ни было, Миша ждал Оленьку на перроне с букетом роз. Увидев его, Лулу, сопровождавшая дочь из Санкт Петербурга, резко побледнела — она рассчитывала увезти Оленьку в крепость Книпперов на Пречистенском бульваре, чтобы оградить ее от новоявленного мужа. А теперь Миша стоял перед ней и протягивал Оленьке алые розы. И Лулу отступила — делать нечего, Оленька — его жена. Сколько раз потом Лулу проклинала себя за слабость, которую проявила на перроне, — если бы она остановила тогда дочь, вся их жизнь сложилась бы иначе.

Всю дорогу из Петербурга в Москву Лулу пыталась обиняками выведать у Оленьки, не беременна ли она. Но та не понимала намеков матери — она была так наивна, что не знала, от чего бывают дети. Убедившись, что дочь не беременна, Лулу неохотно отпустила ее с Мишей в квартиру на Патриарших прудах, не представляя себе, какой тернистый путь предстоит пройти дочери.

Квартира на Патриарших прудах принадлежала Наталье Голден, сразу же возненавидевшей Оленьку. Картина, нарисованная больным сознанием матери Миши, не оставляла сомнений: коварная красавица обокрала ее, похитив единственного сына. И Наталья приняла твердое решение разрушить этот брак. Что ж, она всегда воплощала в жизнь все свои решения, знала по опыту, что капля камень точит, готова была действовать медленно и терпеливо ждать. Таким образом Наталья когда-то заполучила Антона Чехова, потом женила на себе его брата Александра, а теперь повела атаку на Михаила Чехова, потому что знала слабое место мужчин этой семьи — они все были неисправимыми бабниками.

Наталья на собственной шкуре испытала полный смысл термина «бабники» — братья Чеховы готовы были бежать за любой мелькнувшей в поле их зрения юбкой. Не за самой хорошенькой и не за самой привлекательной, а именно за любой мелькнувшей в поле их зрения. Антон прекратил свои любовные аферы из-за душившей его смертельной болезни, Александр пал жертвой беспробудного пьянства, но Миша был чистым и ясным, как новая копейка, и не грех было надоумить его, какие радости жизни он терял из-за ранней женитьбы. Для этого нужно переключить его интерес на новых девушек, только и всего, но оказалось, что сын по уши погружен в свою любовь к Оленьке.

Миша

Распорядок дня у них был однообразный — рабочий. Миша и Ольга с утра наспех завтракали и уносились по своим делам — Оленька в художественную школу, изучать перспективу, а Миша в театр на репетицию. Потом небольшой перерыв на обед и очередной спектакль. Оленька не пропускала ни одного Мишиного спектакля. Так что втиснуть новую девушку в Мишино расписание было непросто, но Наталья верила, что ей удастся задуманное.

Каждый день, когда молодые убегали из дому, она выходила на соседний бульвар в сопровождении своих гончих собак и медленно шла по центральной аллее в поисках подходящей собеседницы. И хотя почти все скамейки были заняты, она никак не могла найти ту, которая ей нужна: на одних сидели пожилые люди, на других — некрасивые, а на иных — вообще влюбленные парочки. Но Наталья не унывала, она знала по опыту, что капля камень точит. И вот однажды она увидела на одной из скамеек симпатичную девушку с книгой в руках. Присмотревшись, догадалась, что это томик из недавно вышедшего собрания сочинений Чехова. Чудно, как раз то, что нужно!

Она подсела к девушке и внимательно проследила, как устроились у ее ног собаки. Осторожно покосившись на гончих, девушка поджала ноги и слегка отодвинулась. Наталья решила не тянуть со знакомством, пока девушка не сбежала, а сразу пустить в ход свою козырную карту. Она тронула кончиками пальцев книгу:

— Увлекаетесь Чеховым? Антоном Павловичем?

Соседка поежилась и приготовилась убегать; нужно было спешить, и Наталья продолжила:

— А в моей жизни этих Чеховых целый букет был — сперва Антон на два года, потом Александр на полжизни, а теперь Мишка до конца дней!

Девушка, начавшая было приподниматься, так и плюхнулась обратно на скамейку:

— А Мишка ваш — это актер Михаил Чехов?

— Да, сыночек мой ненаглядный. Так вы его знаете?

— О да! — вспыхнула собеседница. — Я не пропускаю ни одной его премьеры!

— Так давайте познакомимся: Наталья Александровна Чехова, в девичестве Минна Голден. А вас как звать?

— Меня? Люся, то есть Людмила…

— Вот и ладненько, Людмила. — Наталья поднялась со скамейки, гончие дружно вскочили за ней, девушка Люся отшатнулась. — Да вы их не бойтесь, они муху не обидят! А хотите, проводите меня до дома, тут недалеко, я вам табличку покажу на нашей двери.

И пошла, не оборачиваясь, словно ей было неважно, следует ли Люся за ней или нет. Вид у нее был впечатляющий: глаз огненный, стать — высокая, не по годам стройная, сама вся в черном одеянии, но не в простом, а в элегантном, дизайнерского кроя. Подать себя она умела, этим компенсировала свои нелегкие годы с чеховским племенем. Этим и любовью к чеховскому наследнику. Ради него на многое была готова. По ее замыслу помочь ей в борьбе за Мишу должна была Люся.

Своими рассказами о жизни семьи Чеховых Наталья — урожденная Минна Голден — сумела завлечь романтически настроенную девушку, которой льстило само знакомство со столь важной персоной. Тем более что в ближайшем будущем она надеялась на встречу со славным сыном Натальи-Минны. И конечно, Люся с восторгом приняла приглашение на семейный обед в доме Чеховых. Можно себе представить, как она хвасталась перед своими подружками нежданно-негаданно свалившимся на нее знатным знакомством.

Весь день Люся лихорадочно готовилась к обеду, назначенному на тот редкий вечер, когда у Миши не было спектакля. Она по пять раз перемерила свои платья — их было не так уже много — и выбрала в конце концов не слишком нарядное, чтобы Чеховы не подумали… чтобы чего они не подумали? А даже если и подумают, так что? И она решительно сбросила скромное платьице и надела самое красивое, сиреневое с блестками, хорошо подчеркивающее золотистый отблеск ее волос. Она оглядела себя в зеркале: выглядела отлично.

Люся робко позвонила в квартиру Чеховых, едва касаясь звонка от волнения. И обомлела — дверь отворил сам Михаил Чехов.

— Я… я… Люся… — пролепетала она.

— Мамина подружка? Заходи! Совершеннолетняя? — он уже входил в роль, ему это было несложно.

В прихожую выглянула Наталья в черном бархатном платье:

— Люсенька, проходи к столу, мы уже все в сборе. О-о! А платьице тебе идет.

Обед удался. Миша шутил, Люся хихикала, Оленька помалкивала, ее вроде бы поташнивало, уж не беременна ли? Этого еще не доставало! Значит, надо спешить.

— Спасибо, мне пора! — Люся глянула на часы. — Обед был замечательный!

— Были рады приветствовать тебя у нас дома. — И Наталья произнесла фразу, ради которой она затеяла всю эту авантюру: — А теперь Миша проводит Люсеньку домой!

— Меня? — смутилась Люся. — Зачем? Мне тут недалеко!

— Нет-нет! Никаких возражений! Моя гостья не пойдет домой одна!

— Ладно, Миша. Пойдем проводим мамину гостью. — Оленька поднялась и направилась к двери. — После такого обеда невредно пройтись.

Наталье ничего не осталось, как смириться. Но только на этот раз, она вскоре придумала новый план, еще более коварный. Она вспомнила, что раньше, до этой проклятой женитьбы, ее сын увлекался теннисом. Но потом у него просто не оставалось времени на эту игру для бездельников, как он ее называл. Наталья провела очередную бессонную ночь, обдумывая, с чего бы начать. А в три утра ей надоедало страдать в одиночестве, и она принялась будить Дашку, старую няньку маленького Мишки. Дашка, несмотря на возраст, спала по ночам как убитая, и за это хозяйка мстила ей беспощадно. Она нарочно не позволяла Дашке стелить себе постель в кухне или в гостиной, а велела спать на маленьком диванчике в своей спальне. И Дашка, улегшись, немедленно засыпала, чего Наталья не могла ей простить.

Дашкин диванчик располагался под прямым углом к кровати Натальи, так что озверевшая от бессонницы хозяйка при некотором напряжении могла кончиками пальцев ноги достать до головы прислуги, а при удачном расположении даже до ее лица. В то утро Наталье удалось наступить Дашке на лоб, чему она была чрезвычайно рада. Дашка вскочила как ошпаренная, не сразу сообразив, чего от нее хотят. А желание у хозяйки было простое — чтобы Дашка страдала не меньше, чем она.

— Ну скажи, Дашка, скажи, куда мы могли девать его теннисные ракетки?

— А зачем ему две ракетки? — рассудительно спросила Дашка. — Ему ведь одной достаточно. А одну вы сами купить сдюжаете.

— Ну, спасибо, Дашка, удружила. Ладно, раз так, спи дальше, так и быть, — отпустила ее Наталья и сама наконец заснула, удивляясь, как она раньше не догадалась, что одну ракетку сама купить может.

Дашка ей досаждала не только тем, что способна была по ночам спать, а главное тем, что Оленьку слишком баловала. Беременность у Оленьки протекала трудно, ее долго мучила тошнота, ноги отекали, и даже поразительная ее красота приувяла. А вредная Дашка знать не знала Натальиных мук ревности, постель Оленьки каждый день перестилала и оставляла ей к ужину лакомые кусочки. А когда Наталья приставала к ней с попреками, рассудительно возражала:

— И чего вы яритесь, Минна Исаковна? Ведь это вашего внучка она вынашивает, не чужую кровь.

Но Наталье было наплевать на кровь, она не могла вынести, что ее единственный сын так поглощен этой глупой девчонкой. Его увлеченности нужно положить конец — любую другую девицу он до такой степени обожать не будет. Она материнским сердцем чувствовала: Оленька — его великая любовь, которой она с рождения сына боялась. Это у него в крови, от нее. А ее великой любовью был Антон: чтобы быть рядом с ним, она терпела Александра с его бабами и цыплятами, но об этом не жалеет, ведь он подарил ей Мишку. И в борьбе за Мишку не пожалеет сил.

Для начала она купила теннисную ракетку, истратив на нее половину денег, оставшихся у них после продажи Санкт-Петербургской дачи Александра, но ей было не жалко денег: хорошие ракетки были страшно дороги, однако дешевой Мишку заманить на корт она бы не смогла. С задачей справилась замечательно — и на корт сына отправила, и подходящую партнершу нашла, которая была готова на все за внимание знаменитого артиста.

Сознание у Натальи всегда было ясным, оно подсказывало ей, что этот фокус вряд ли бы удался, не будь Оленька беременна. Ведь теперь ее было не узнать: она не светилась больше любовью и восторгом, а Мишка не мог жить без излучаемого на него восхищения, от которого он, как истинный актер, загорался.

Как-то Оленька пришла домой, измученная бесконечной тошнотой. Она мечтала только об одном: плюхнуться в постель и закрыть глаза. Попыталась открыть дверь в их с Мишей комнату, но та была заперта. Из-за двери доносился женский смех. Под ликующим взглядом свекрови Оленька бессильно опустилась на пол и заплакала, а Наталья мстительно захохотала — она своего добилась. Куда было бедной Оленьке бежать? Не к родителям же, которые предсказывали такой оборот?

Но напрасно Наталья ликовала, победителей в этой схватке не было — в раздрае между женой, матерью и нечистой совестью Миша пошел по стопам отца: он запил горькую. Все эти страсти-мордасти так затмили умы обитателей чеховской квартиры, что они как бы и не заметили, как началась война. И немудрено: поначалу она казалась просто войной и только потом стала Первой мировой, вывернувшей наизнанку привычный мир, в котором они жили. Оленьке было не до мировых потрясений — она неожиданно оказалась в западне: беременная, нелюбимая, затиснутая в тесную квартиру с ненавидевшей ее свекровью.

Зато Миша вскоре осознал, что его страна ведет самоубийственную войну и может потребовать от него выполнения патриотического долга. Патриотизм был ему чужд, а долги отдавать он не любил. И потому содрогнулся всей душой, когда нашел в своем почтовом ящике повестку из военного ведомства, требовавшую, чтобы он явился на призывной пункт для медицинского обследования. Дома он никому об этом не сказал, но для храбрости попросил одного пожилого актера сопровождать его.

Даже в страшном сне Миша не мог вообразить всего ужаса процедуры медицинского обследования, во время которого он перестал быть Михаилом Чеховым, гениальным актером, надеждой МХТ, любимцем самого Станиславского, а стал безликим двуногим, пешкой в чужой игре. Для начала его заставили раздеться догола и долго-долго стоять на сквозняке в длинной очереди таких же безликих двуногих. Наконец подошла его очередь к врачу, тот долго простукивал его грудь и спину, пока Мишины ноги не подкосились и он чуть не рухнул на грязный затоптанный пол.

— Через три месяца! — крикнул врач и без всяких объяснений Мишу отправили в другую очередь, на поиски его снятой раньше одежды, где он провел еще пару часов. Выйдя из призывного пункта, он поклялся себе, что никогда не приблизится ни к чему, напоминающему армию, хотя понимал, что легче сказать, чем сделать.

Миша

— Рядовой Мушкин, сходи приведи Потапова и Юльку, будут понятыми.

— Что, на арест идем?

— Ну да, дезертира брать будем.

— Дезертира? Всего-то и делов?

— Да ты знаешь, Мушкин, кто у нас сегодня дезертир? Михаил Чехов, главный любовник МХТ!

— До чего дошли — даже такого человека в армию тащат!

Когда они пришли к Чеховым, Миши дома не было, их встретила Наталья в черном бархатном халате с погасшей папиросой в углу рта. Две огромных собаки протиснулись между ней и дверью и улеглись у ее ног.

— Ольга! — крикнула она. — Русский царь прислал за твоим мужем полицию, чтобы утопить его в Мазурских болотах!

Совсем недавно Оленька упала бы в обморок при одной только мысли, что ее Мишеньку отправят тонуть в каких-то болотах, но сегодня она даже не вышла из своей комнаты на призыв свекрови. Ей было не до Мишки: у нее начались короткие острые боли внизу живота и не с кем было посоветоваться. Хорошо бы хоть с Дашкой, но, стоя утром у окна, она видела, как Дашка вышла из дому с кошелками — значит, отправилась на Тишинский рынок в поисках чего-нибудь съестного. Последнее время в Москве каждый день чего-нибудь не было в бакалейных лавках — то хлеба, то муки, то творога, то кур, а Дашка в их семье была главной добытчицей: целыми днями бродила по городу и всегда приносила что-нибудь к обеду. Но боль давала о себе знать все чаще, все настойчивей и в конце концов заставила Оленьку выбежать в коридор — она налетела на Наталью с ее собаками в дверях квартиры и уставилась на группу полицейских на лестничной площадке.

— Что случилось? — спросила она и с размаху шлепнулась на пол.

Словно в ответ внизу послышались быстрые шаги. Миша на одном дыхании пролетел два пролета и увидел перед своей дверью небольшую толпу, смысл которой он сразу понял и тут же вошел в роль. Он картинно покачнулся, запел:

— Как родная меня мать провожала, тут уж вся моя родня набежала!

Сильным плечом растолкав полицейских и понятых, он выскочил на лестничную площадку перед дверью и увидел сидящую на полу Оленьку.

— А это еще что? — заорал Михаил. — Вы решили вместо меня арестовать мою беременную жену?

В этот момент Оленьку пронзила новая волна схваток, и она издала отчаянный вопль. Испуганный городовой заблеял:

— Мы ее сюда не вызывали, она сама выбежала за дверь и упала на пол!

— Сама выбежала и сама упала? — завопил Миша. — Я это выясню с кем надо!

Услыхав грозное «с кем надо» из столь знаменитых уст, городовой вздрогнул, и в пандан[3] его дрожи Оленька с рыданиями стала кататься по весьма грязному полу.

— Миша, у нее начались роды! На две недели раньше срока! — объявила Наталья. — Все не как у людей!

— Дорогие служители закона, я вынужден вас покинуть, — сообщил Миша. — Мне пора везти жену в родильную больницу!

— В родильную больницу? — вспыхнула Наталья. — Ты с ума сошел! Там рожают только падшие женщины!

— А где рожают порядочные женщины!

— Они приглашают повитуху и рожают дома.

— Ты уверена? — усомнился Миша.

— Во всяком случае так я родила тебя!

Миша хотел было возразить, что большая часть чеховской семьи никогда не считала Наталью порядочной женщиной, но Оленька уже не закричала, а прямо-таки взвыла, и Миша испугался.

— А где мы найдем повитуху?

Городовой тут же понял, как он может оправдать свое присутствие перед дверью семьи Чеховых.

— Сей минут повитуху вам доставим — тут живет одна, через дорогу. — И отдал приказ: — Ноги в руки, Мушкин, и чтоб через десять минут повитуха была здесь!

— Это Матрену, что ли, со Спиридоновки, — готовясь брать ноги в руки, уточнил Мушкин.

— Матрену, конечно, будто сам не знаешь! Давай, беги быстрей!

Мушкин побежал быстрей и вскоре привел Матрену со Спиридоновки, благо Спиридоновка была за углом. Повитуха сразу принялась за дело, и через несколько часов и изрядное количество мук Оленька родила здоровую красивую девочку, которую назвали Адой, но почему-то называли Ольгой. Нет, простите, назвали Ольгой, но почему-то называли Адой. Или все-таки наоборот? Запомнить невозможно.

А Миша стремглав помчался к Ольге Леонардовне — сообщить о чудесном рождении Ады-Ольги и о страшном появлении городничего с приказом о его, Мишки, аресте за дезертирство.

— Как хотите, тетя Оля, но я в армию не пойду. Я там умру. Так что сделайте что-нибудь.

И она сделала то, что надо, — упала в ноги Станиславскому, и тот добился освобождения Миши от армии.

Казалось бы, все устроилось как нельзя лучше — Оленька благополучно родила, а Мишу не отправили на фронт и оставили блистать на сцене одного из лучших театров России. Но в тот страшный год двух революций все рухнуло — и Россия провалилась в тартарары, и семейная жизнь Миши и Ольги тоже.

Оленьке открылись две истины: новорожденный ребенок все время хочет есть и все время пачкает пеленки. А пеленок в доме не было — она не имела понятия, где их взять и сколько их понадобится. Ее мать, бывшая красавица Лулу, почти не общалась с дочерью, хотя тяжело переживала ее одиночество и ужасную ситуацию между враждой Натальи и равнодушием Миши, но боялась пойти против воли мужа, не простившего своенравную дочь. Здравый смысл мешает мне понять столь затянувшееся неприятие своевольного замужества — в конце концов Миша был вполне приемлемым и даже завидным женихом и сочетался с Оленькой церковным браком. Что же мешало Константину Книпперу принять существующее положение? Отвечая на этот вопрос, я выключаю здравый смысл и включаю голос старого мудреца Зигмунда Фрейда: а не ревнует ли непримиримый отец свою любимицу-дочь до такой степени, что не может примириться, что ее красотой — как бы это поэлегантней выразить? — овладел другой, более молодой, самец?

Как бы то ни было, в те времена слабо развитой телефонной связи бедной Лулу непросто было давать дочери советы из Царского Села по секрету от раздраженного мужа. Тем более что гнев Константина был подстегнут «недостойным» поведением второй дочери, Ады, которая, не спросясь, завела внебрачного ребенка от человека с сомнительной фамилией Ржевский. И даже имени его не оставила для истории. Разъяренный появлением двух нежеланных внучек, отец не разрешал жене посылать им деньги, а в послереволюционной России, даже имея их, было непросто прокормиться.

Оленька

С пеленками ей удалось справиться с помощью Дашки, которая нежданно-негаданно против яростной воли Натальи полюбила маленькую Адочку как родную.

— Это же Мишина дочка, — со слезами объясняла она хозяйке, — а я Мишеньку на этих руках выносила. Как же я ее без заботы оставлю, она ж пропадет в эти смутные времена.

И без спросу нарвала полдюжины Натальиных простыней на пеленки. Она же их каждый день кипятила и гладила. Но проблему молока нянька решить не могла — в ту осень его в Москве ни за какие деньги невозможно было достать. У самой Оленьки молока практически не было — первый месяц что-то покапало, но быстро и эта капель иссякла. А Адочка решительно отказывалась есть кашку без молока и выражала свое несогласие таким оглушительным ревом, что Наталья выставляла молодую мать с Адочкой на улицу.

Прижимая дочку к сердцу левой рукой, Оленька сбежала по лестнице на первый этаж, с трудом выкатила правой рукой коляску из кладовки и вышла на бульвар. Она надеялась, что при быстрой ходьбе сумеет укачать рыдающую малышку, но не тут-то было. Стояла поздняя осень, небо хмурилось, листья с деревьев осыпались, голодная Адочка все не умолкала, и Оленька поняла, что жизнь ее подошла к концу. Она в отчаянии начала молиться о чуде — больше ей не на что было надеяться.

И чудо случилось! Навстречу ей с дальнего перекрестка на центральную аллею бульвара вышел крупный мужчина, который вел на поводке необычайно высокую собаку. Чем ближе они подходили, тем больше Оленьке казалось, что собака похожа на корову, это было удивительно, ведь даже в самые смутные времена коровы на улицах Москвы встречались нечасто. Но наиболее удивительным было то, что ведущий корову мужчина был очень похож на великого певца Федора Шаляпина. Странная пара подошла совсем близко, сомнений не оставалось — корову на поводке вел сам Шаляпин. Она встречала его пару раз на званых обедах у тети Оли, где он не пропускал возможности восхититься ее красотой.

— Федор Иванович! — крикнула Оленька, перекрывая Адочкин рев. — Репетируете свою новую оперную партию?

Шаляпин, сосредоточенный на нелегком деле управления коровой, вздрогнул и поднял глаза на девушку с коляской:

— Оленька! Какая к чертям репетиция! Это сама жизнь.

Корова неожиданно взбрыкнула и ринулась в боковую аллею, так что Шаляпин еле удержался на ногах. Оленька на минутку оставила коляску и бросилась на выручку певца. Он благодарно положил ей руку на плечо, и она осмелилась полюбопытствовать:

— А куда вы корову ведете?

— Да домой веду, куда еще!

— Что, забивать будете? — ужаснулась Оленька.

— Не забивать, а доить! Мне для голоса молочные полоскания нужны, а молока в Москве нет. — Тут он услышал рев Адочки. — А кто у тебя там так плачет?