Неплохо устраивались в армии и те, кто имел автомобильные права и сумел пристроиться водителем на какую-нибудь машину, а также солдатики, родители которых могли и хотели расплачиваться за очередное увольнение сына из расположения части водкой, вином, коньяком или какими иными дарами окружающей их природы. Бывало, что везло и тем, кому, по идее, не должно было везти — не имеющим состоятельных родителей или гражданской специальности, приобретенной до призыва в ряды Вооруженных сил. Особенно везло тем, кого командиры продавали на время «в рабство» на какое-нибудь предприятие, которое расплачивалось с частью стройматериалами, деревом, металлом, столь необходимыми для нормальной жизнедеятельности любого воинского коллектива или для ремонта в квартирах начальников. Измотавшись физически на самой черновой работе, ребята, по крайней мере, наедались от пуза и возвращались в подразделения сытые и довольные, задаренные конфетами и сигаретами. Полностью счастливыми оказывались те, кому удавалось попасть в группу «рабов», направляемых по бартеру — ящик за человека — на консервные, табачные или ликероводочные предприятия. Почему, спросите? А попробуйте отгадать с трех раз…

По причине моей давнишней дружбы с карандашами и красками меня довольно часто освобождали от различных занятий для «оформительских работ». Работы эти предполагали создание бесчисленных боевых листков, обновление бесконечно облупливающейся наглядной агитации, а также рисование нескончаемых школьных стенгазет для офицерских отпрысков и занимали все мое время — от подъема до отбоя.

Очень скоро «оформительство» обрыдло мне настолько, что я начал искренне мечтать о занятиях по политподготовке, где под замполитское журчание вполне можно было всхрапнуть. А еще я мечтал попасть хоть в какую рабкоманду (в смысле, «команду рабов»). Для смены занятия и хотя бы небольшого отдыха. Стояло непривычно жаркое лето, и больше всего на свете мне хотелось попасть в рабство на пивзаводик, куда ежедневно снаряжались мои сослуживцы, зарабатывающие на пару вечерних канистр свежего холодного пива для отцов-командиров и не отказывающие себе в этом напитке во время работы.

Изнывая от жары в клетушке, выделенной мне в качестве мастерской в клубе части, я поделился своими мечтами с нашим фотографом, который наравне со мной, строителями, водителями, каптерами, писарями, кладовщиками, рабами и прочими представителями высшего солдатского сословия входил в элитарное подразделение армейских бездельников, являющихся стратегическим резервом целой армии таких же бездельников, наводняющих войска и штабы всех уровней. После первой же фразы мечты мои были приняты и разделены, и мы принялись обсуждать детали предстоящей операции, самым сложным в реализации которой было найти подходы к начальнику штаба, дружившему с директором пивзавода и лично набиравшему рабкоманды.

Решение этой проблемы взял на себя мой друг-фотограф, совсем недавно пополнивший семейный фотоальбом начштаба неплохими снимками, и уже через день мы действительно оказались в составе команды, выстроившейся для последнего инструктажа перед зданием штаба.

— Пивком захотели побаловаться? — почти нежно спросил нас начштаба.

— Так точно, товарищ гвардии майор! — хором ответили мы, зная его как вполне нормального человека, способного пошутить и понять чужую шутку, в радостном предвкушении предстоящего удовольствия не обращая внимания на незнакомый огонек, полыхнувший в глазах офицера. А напрасно…

— Ну что, ребятки, — сказал директор завода, — пиво, говорят, любите?

— Любим! — привычным хором ответили мы.

— А какие марки предпочитаете? — спросил мужик, и, сообразив, что кроме «Жигулевского» мы, наверняка, ни одной не знаем, добавил — Мы здесь производим «Украинское», «Рижское», «Золотое кольцо»… Какое предпочитаете?

— Да нам бы… — замялись мы.

— Не беспокойтесь, ребята, майор меня предупредил, что приедут любители пива, так что в обиде не останетесь!

С этими словами добродушный хозяин повел нас куда-то в глубь завода и, отпирая своим ключом какую-то дверь, рассказал о том, что сейчас нам предстоит посетить помещение, где располагаются цистерны, в которых доходит до нужной кондиции пиво, предназначенное для (при этом он сделал многозначительную паузу и показал пальцем в небо) самих верхов.

Преисполненные сознанием причастности к чему-то особому и страждущие вкусить нечто особое, мы последовали за директором по узкой металлической лестнице куда-то в глубь земли, где, как оказалось, и хранились эти вожделенные цистерны, наполненные холодной влагой, такой желанной после зноя, царящего снаружи.

— Пробуйте сколько хотите, — милостиво разрешил нам директор, показал, как пользоваться кранами, установленными в цистернах, и, оставив нам пару высоких дегустационных стаканов, удалился. — Меня дела ждут, ребята, так что я пойду… Да, я вас закрою, чтобы сюда кто другой не пробрался, а потом открою. Пейте на здоровье!

Проглотив пару стаканов из первой от входа цистерны, мы перешли к следующей емкости, искренне радуясь, что своим самоотверженным ратным трудом, солдатской смекалкой и определенной настойчивостью заслужили такое удивительное поощрение со стороны прямого армейского начальника. Прохлада, царящая в подвале, обилие разных сортов прекрасного пива, явно недоступного для простых смертных, привели нас в такое блаженное расположение духа, что в течение ближайшего часа мы успели порядком нагрузиться любимым напитком, благословляя и того, кто его изобрел, и того, кто нас сюда отправил, и тех, кто его производил.

Прошло еще какое-то время, и естество нашей природы потребовало восстановить баланс жидкости в организме, однако сколько ни искали мы в этом храме чистоты и порядка отхожее место, обнаружено оно так и не было. Несмотря на всю естественность желания, облегчиться здесь же, на месте, нам не позволяли воспитание, армейская дисциплинированность, а главное — глубокая привязанность к находящемуся рядом благородному напитку. И мы решили ждать избавления из плена, невольно думая о том, как хорошо сейчас наверху, на солнышке.

В течение ближайшего часа мы перепробовали с десяток занятий, которые, как нам казалось, были способны отвлечь от естественных потребностей переполненных влагой организмов. Сначала мы рассказывали друг другу анекдоты. Потом играли в «балду», «железку» и «города». Затем принялись прыгать на месте и с энтузиазмом выполнять ненавистный еще недавно комплекс армейских гимнастических упражнений, оказавшихся не худшим способом восстановления нормального кровообращения.

Еще через час мы абсолютно продрогли и с омерзением отворачивались от гигантских цистерн, заполнивших помещение. Мы пробрались к входной двери и, убедившись, что она надежно закрыта, принялись барабанить в нее кулаками и сапогами и отчаянно звать на помощь, понимая, что если помощь не подоспеет вовремя, мы рискуем околеть или опозорить честь мундира. В самом прямом смысле.

Надежда на помощь в лице какого-то рабочего появилась через час-другой нашего активного, но абсолютно безрезультатного выламывания двери. Рабочий выслушал нас и не спеша пошел искать директора, который появился через час-полтора и, провозившись еще минут пятнадцать с дверью, выпустил нас на волю, хитро улыбаясь при виде солдат, дико несущихся по территории завода в поисках отхожего места.

Оставшиеся до окончания учебки месяцы службы я с воодушевлением малевал боевые листки, щиты наглядной агитации и школьные стенгазеты, молясь, чтобы поскорее завершалось наиболее пригодное для потребления пива время года, и с содроганием думая, что начальник штаба может вновь засунуть меня в состав рабкоманды, на пивзавод. Все это время в моей «мастерской» не было видно и нашего батальонного фотографа, с головой ушедшего в съемку, проявку и печать снимков всего живого, что могло попасться на его пути.

Надо сказать, что я с тех пор отличаюсь крайней умеренностью в употреблении пива и даже жарким летом могу позволить себе не больше стакана этого неплохого в целом напитка.

Крыса

Первые месяцы срочной службы, проходившие в ветхих строениях царской постройки, связаны с массой незабываемых случаев, один из которых вполне мог закончиться плачевно.

Не знаю, как в других учебках, но в нашей сержанты-старожилы уделяли немало внимания леденящим кровь курсантов рассказам о том, как в прежние годы на территорию части по никому не известным подземным коммуникациям неоднократно проникали террористы, вырезавшие за одну ночь по сотне военнослужащих. Делалось это, как гласила солдатская молва, в абсолютной тишине: террористы, заткнув рты безмятежно спящих защитников Родины, орудовали шомполами, которыми они протыкали уши своих жертв. До сегодняшнего дня понятия не имею, насколько это соответствует истине, но рассказывали, что, проникая в мозг, шомпол мгновенно лишал жизни людей, которые даже пикнуть не успевали. Подобными мифами сержанты, как им казалось, совершенствовали состояние нашей боеготовности и, надо подчеркнуть, с успехом добились того, что после пары месяцев службы мы — «духи» — были в состоянии подняться и одеться по полной форме всего за 45 секунд, что считалось соответствующим неписаной норме так называемого «гвардейского подъема». Достиг этой рекордной скорости и я, хотя, признаться, укладываться в положенный срок мне удавалось только тогда, когда вместо портянок я натягивал на ступни носки, запрещенные уставом, но бережно хранимые, как напоминание о гражданской жизни, свободе, солнышке и девушках, беззаботно шастающих за высокими заборами части.

В ту ночь, домалевав очередной стенд для солдатского клуба, я лег особенно поздно. Стараясь производить поменьше шума, чтобы не разбудить ребят, спящих вокруг, я быстро юркнул под грубое казенное одеяло и вырубился еще до того, как моя голова успела коснуться жесткого кирпича подушки.

Снилось мне что-то очень приятное и расслабляющее. Сквозь сон я отчетливо чувствовал какую-то теплую тяжесть на своем левом плече. Тяжесть эта находилась там какое-то время, а потом, лязгнув портновскими ножницами по моему уху, бухнула на пол. Проснувшись, я автоматически провел рукой по отчаянно пульсирующему болью уху и почувствовал, что оно мокрое. Через койку от меня сонно одевался кто-то из ребят нашего взвода — дневальный ночной смены, о чем, впрочем, я узнал позже.

А в тот момент, решив, что это какая-то очередная идиотская солдатская игра, суть которой заключается в кусании уха спящего человека, я выпрыгнул из постели и, совершив достойный киносъемки воздушный пируэт, лягнул ногой своего товарища, который тяжело осел на пол и недоуменно вытаращил на меня глаза.

— Идиот несчастный! — грубо бросил я ему и пошел в туалет, чтобы смыть чужую слюну с саднящего уха, а заодно осмотреть его при нормальном освещении, так как горящая в казарме ночи напролет синяя лампочка ничуть не рассеивала мрака нашего спального помещения.

Хорошо помню выражение лица дневального, стоящего у тумбочки с какой-то книжкой в руке. При моем появлении в коридоре на лице его появилось выражение человека, увидевшего привидение. Беззвучно открыв рот, он в течение нескольких секунд рассматривал меня, а потом, резко вскинув руку к пульту оповещения, включил сигнализацию.

То, что происходит нечто неладное, я сообразил только тогда, когда на рев сирены в коридор высыпала вся рота, а в дверях появился дежурный по части с парой автоматчиков.

— Что здесь творится? — сурово спросил капитан, подозрительно рассматривая сотню полуголых ребят.

— Нападение, товарищ капитан! — бледными от волнения губами прошептал дневальный и показал пальцем на меня, стоящего в центре образовавшегося посреди казармы тесного круга однополчан.

Увидев, что все с ужасом смотрят на мое ухо, я поднес к нему руку и убедился, что из него хлещет кровь, заливая мою майку и грудь.

То ли капитан не знал наших солдатских баек, то ли он уже не в первый раз сталкивался с подобными случаями, только, скомандовав роте отбой, отвел меня в дежурку и, изучив мое ухо, сообщил, что это укус крысы. Одной из тех, которые в несметном числе рыскали по всей территории дивизии.

— Шел бы ты спать, товарищ курсант, — сказал он мне устало и принялся звонить дежурному по штабу дивизии, чтобы доложить ему о причине ночной тревоги в первой роте учебного батальона связи. — К врачу сходи завтра.

Лекарю из нашей санчасти я показался сразу после того, как он соизволил появиться в своем кабинете. Долго упрашивал его тщательно обработать рану и сделать противостолбнячную или какую-нибудь еще прививку, которая могла бы обезопасить меня от заразы, разносимой зубами грызунов. Но он, хлебнув изрядную порцию из сосуда с надписью «Наружное», посоветовал смазать ухо йодом и подождать, пока у меня не поднимется температура.

— Ты потерял много крови, — безразлично сказал он и еще раз приложился к сосуду, — скорее всего, вся инфекция уже выведена из организма… Свободен!

Похоже, что вся зараза действительно вышла с кровью, потому что температура у меня так и не поднялась, а бешенством или какой иной болезнью я не заразился. Но и сегодня с содроганием смотрю на грызунов, так хорошо приспособившихся к армейской показухе и прекрасно освоившихся среди внешнего лоска и порядка.

Армейские сословия

Общество, учили классики, состоит из классов и сословий. Не обошли гений и мудрость вождей и армейское общество, также подразделяющееся на различные виды и подвиды. Есть высшие офицеры, есть офицеры старшие, есть офицеры младшие, отличающиеся друг от друга не столько количеством и размером звезд на погонах, сколько такими, не всегда ясными для нас, солдат, понятиями, как должность, штатная категория, принадлежность к выше— или нижестоящему штабу. Есть в армии сословие прапорщиков — абсолютно особое, непостижимое и неповторимое, А есть солдатское общество, в котором помимо «духов», «молодых», «черпаков» и «дембелей» (названия категорий в разных частях могут варьироваться) существуют свои шейхи, бояре, дипломаты, рабочие лошадки. Лошадок, понятно, было большинство, но и прочих «сословий» хватало, несмотря на все усилия нашего «правильного» старшины Кондратича, которому в одиночку явно было не управиться с классовым делением общества.

«Дипломатами» у нас называли солдат, «по мазе» или за какие-то таланты прикомандированных к штабам вышестоящих частей. Подобно чрезвычайным и полномочным послам иностранных держав, они держались в полным соответствии с занимаемыми ими постами писарей и чертежников, являлись в роту только для получения денежного довольствия и, честно говоря, мало кого «кантовали». Куда более беспокойной была каста «бояр» — тех же писарей и чертежников, только нашего же штаба. Ротные бояре были особами, приближенными к сильным мира сего, страшно чванились своим ответственным положением в солдатской среде и, бывало, начинали гнать волну даже на молодых лейтенантиков, недавно выпущенных из училищ и, в силу этого, слабо представляющих себе особенности армейской службы.

Особой, редчайшей и ценнейшей кастой были «шейхи» — солдаты, которые в силу земляческих или каких-то иных причин оказывались при самых злачных местах: на складах и пунктах заправки горюче-смазочными материалами. Первые именовались «сапожными» и «тушеночными», вторые — «нефтяными» шейхами. Исчезая из роты с подъема и возвращаясь к нам только после отбоя, ребята эти несли свои, одним им ведомые тяготы и лишения службы, были щедры и великодушны, а главное — обладали повышенной разговорчивостью, вызванной, надо полагать, обилием информации, доступ к которой — даже не желая того — они имели благодаря специфике своей армейской службы. Расскажу всего несколько историй, поведанных мне в свое время знакомыми «ближневосточными монархами».

Даешь экономию!

Не знаю, существует ли в мире страна, жители которой способны спокойно созерцать бесхозно разбрасываемые богатства. У нас это явление породило весьма негативные устремления. Словом, воровали, приписывали и втирали очки у нас, похоже, во все времена. Занимались этим — с удовольствием и масштабно — и в эпоху развитого социализма. Тем более в армии, бывшей, как известно, сильнее всех от тайги и до самых до Британских морей.

Воровали в армии все. И всё. Что попадалось под руку и что по тем или иным причинам само под руку не попадалось. От ватмана и красок, выписываемых для обновления наглядной агитации и используемых по дому, до новеньких танковых аккумуляторов и приборов ночного видения, прекрасно зарекомендовавших себя на рыбалке и охоте.

Таскать, собственно говоря, заставляла по тем временам не столько сама жизнь (трудно было, поверьте, умереть с голоду, гарантировано получая заработную плату на любой из миллионов вполне синекурных должностей страны, не знавшей безработицы), сколько ее организация. Доведенная в армии до полнейшего, запредельного маразма.

— Ну почему, — спрашивал, чуть не плача, рачительный киномеханик солдатского клуба части Беня Стейнвей, вернувшись в казарму после очередной инвентаризации культурно-просветительского имущества батальона, — почему никто и нигде не задумается над тем, как грабят и истязают нашу родину?! Представляете, бедный мальчик — начальник клуба («бедный мальчик» был 27-летним отцом двух очаровательных малышей) получил задачу списать компактный магнитофон «ВМ-75», который замполит таки унес себе домой, и оказалось, что он стоит 218 рублей! 218! Когда такой же точно магнитофон «Легенда» можно купить в любом сельпо за 115 опять же рублей! Я разбирал оба этих магнитофона, так что можете поверить мне на слово: они абсолютно одинаковые, просто за первый платит государство, которое не считает своих денег, а за второй — рядовой гражданин, которому приходится ох как их пересчитывать…

В словах Вени никто не сомневался: до призыва в армию он успел закончить радиоэлектронный институт и почти четыре года отработать в телеателье в родном Бобруйске.

— Это еще что?! — подключился к разговору Гоча Беридзе, бывший до армии главным инженером какого-то автохозяйства у себя в Грузии и помогавший сейчас нашему зампотеху в ремонте и наладке автомобильной техники батальона. — Вот в дивизию недавно пригнали новые «УРАЛы», которые работают на 93-м бензине. Представляете, эти зверюги жрут по 100 литров бензина на 100 км дороги! Руки бы повырывать тому кретину, который «изобрел» подобное уродство! А знаете, для чего подобную машину придумали, приняли на вооружение и начали поставлять в войска? Да для того, чтобы иметь основания включать в заявки на получение ГСМ дефицитный и дорогущий бензин, на котором ездят «Жигули»! Думаете, на каком бензине наши доблестные прапорщики-начальники складов разъезжают? Выписывают наряды на «УРАЛы», а заправляют «Жигули»…

— Да ладно вам, мужики, — вальяжно вступил в беседу правая рука бензинового султана дивизии шейх Артур Багдасарян. — Дались вам эти жалкие литры дармового бензина. Я вам такое расскажу — ахнете!..

Политэкономия социализма

— Вы не заметили, что однажды ночью, примерно с месяц назад, на территории парка рембата вовсю громыхала техника? — спросил Артур, убедившись, что полностью завладел вниманием притихшей аудитории.

— Да, было что-то… Мы думали, технику на ремонт пригнали… Или к учениям мужики готовятся…

— Технику пригнали! К учениям готовятся! — презрительно скривился наш ротный шейх. — Это ночью в землю очередную левую емкость закапывали!

— Какую еще емкость? — не поняли мы.

— Емкость под топливо. Цистерну. 60-тонную. Усекли?

— Нет…

— К нашей части примыкает склад ГСМ стройбата…

— Ну…

— Подковы гну! На складе имеются свои резервуары на сколько-то там сотен или тысяч тонн. Неважно на сколько, важно то, что все эти емкости полны под завязку…

— И?

— Да поймите вы, по отчетам склада, которые формируются на основе путевых листов, выходит, что реализована большая часть топлива, а на деле его там — пруд пруди! Понимаете, машины на самом деле ездят в несколько раз меньше, чем это фиксируется в документах, а неизрасходованное топливо толкается налево. Ясно?

— Да… А цистерна, зарытая в соседнем рембате, тут причем?

— А-а! — протянул наш приятель-шейх. — Непредвиденные обстоятельства! Излишки не успели толкнуть, а тут тебе хлоп — очередная централизованная поставка! Вот и пришлось прибывший бензин куда-то пристраивать…

— А цистерну откуда достали? — подал голос наивный Костя Бендера.

— Нашел, о чем спрашивать! — презрительно пробасил Василий Сомов — здоровенный волжанин, любой из кулаков которого по размерам превосходил кучерявую голову Бендеры. — А нормально они с работой справились за одну ночь, даже заасфальтировать все успели!

— Политэкономия! — глубокомысленно изрек Костя Бендера…

Политэкономия капитализма

Армейская служба вольно или невольно преподавала нам самые разные «учебные дисциплины». Помимо очевидных и жизненно необходимых любому мужчине уроков выносливости, силы, мужества, дисциплины, служба дарила нам возможность наглядно, на практике изучать углубленные курсы самых разных гуманитарных наук — от психологии, педагогики и социологии до экономики, права и философии. И одним из наиболее наглядных уроков стал для всех нас «семинар» по политэкономии капитализма, затеянный отцами-командирами месяца за два-три до окончания учебки.

Началось все с того, что несколько освоившимся в армейском быту и от этого слегка заборзевшим курсантам было указано на две вполне реальные альтернативы дальнейшего прохождения службы. Первая заключалась в отличном усвоении учебного курса и поддержании примерной дисциплины, которые гарантировали получение классности и сержантского звания, имевших вполне конкретное материальное выражение, и распределение в нормальные воинские части, материального выражения не имевшее, но означающее очень много для тех, кому еще предстояло служить и служить. Вторая вполне допускала слабое освоение военно-учетной специальности и систематическое нарушение воинской дисциплины. С отправкой в какую-нибудь особенно неблагоприятную часть в звании рядового — как логический итог избранной альтернативы.

Можете себе представить, как резко возросла кривая успеваемости батальона! Надо отдать должное отцам-командирам: они сдержали свое слово. По крайней мере, мне не известен ни один факт нарушения данного слова. Более того, в самой учебке на должностях сержантов, уволившихся из рядов Вооруженных сил, остались лучшие из лучших — ребята, которые вполне могли обучить нашу смену. В плане волосатости похожих на Толяна-ПэШа среди них, правда, не было, но по уровню специальной подготовки пара новоиспеченных специалистов 3-го класса вполне могли составить конкуренцию нашему асу, на гимнастерке которого красовался щит с гордой буквой «М» — «Мастер» посередине.

Политзанятия

Вообще-то вся служба в армии была насквозь пропитана духом политики и идеологии. Тухловатым, правда, но всепроникающим и вездесущим.

Одной из наиболее действенных форм партийно-политической работы в войсках (по мнению политработников, надо полагать!) были регулярные политинформации, занятия по политподготовке и нескончаемые ленинские зачеты, с помощью которых офицеры-воспитатели стремились максимально поднять и сделать несокрушимым боевой дух личного состава. На деле, правда, все происходило наоборот. По крайней мере в тех частях, где я служил. Подавляющее большинство замполитов рот, батальонов и полков, секретарей комсомольских и партийных организаций и офицеров политорганов соединений и объединений, привлекаемых к работе с военнослужащими, мало соответствовали объективным требованиям той работы, которой занимались. Знание психологии, педагогики, теории и практики той самой науки, которую они пытались насаждать, было у них, как правило, дремучим, и даже элементарную информацию о состоянии военно-политической обстановки в регионе или очередных достижениях социализма они умудрялись доносить так, что большинство слушателей засыпало уже в первые пять минут после начала занятий.

По непонятной для меня причине подавляющее большинство известных мне политработников, призванных вести активную, наступательную и индивидуальную воспитательную работу среди личного состава, терпеть не могли этот самый личный состав и всеми силами старались свести неминуемое общение с солдатами и сержантами к минимуму. Исключение составляли «стукачи», вычислить которых легко можно было именно по тому, насколько повышенным вниманием пользовался тот или иной из нас среди политработников. Внедрение «источников информации» в каждом воинском подразделении было, пожалуй, единственным делом, которым замполиты занимались с удовольствием, заметно опережая работников особых отделов, которым этой самой деятельностью надо было заниматься по определению.

Нас, «пиджаков», политработники особенно недолюбливали. Большинство ребят, попавших в армию после окончания вуза, не просто лучше своих «воспитателей» и «учителей» знали теорию марксизма-ленинизма, прекрасно ориентировались в том, что происходило в мире и стране, но имели собственное мнение — факт, с которым было особенно трудно примириться. Начинающие замполиты рот уже после первых занятий отказывались выступать перед нами, а офицеры постарше и поопытнее систематически пытались «посадить нас на место», но так ни разу на моей памяти не справились с поставленной задачей. Редким исключением были офицеры политуправления округа, напоминающие университетских лекторов, которые, как правило, блестяще владели материалом и великолепно ориентировались в той же самой военно-политической ситуации на ТВД [1]. Правда, когда речь заходила о соответствии теории и практики социализма, они обычно отводили глаза и переводили разговор на другую тему.

В связи с тем, что привлекать офицеров округа к систематической работе с «пиджаками» было задачей нереальной, замполит нашего батальона придумал гениальный ход. Приказом командира части большинство из нас (по крайней мере те, кто в достаточной степени владел разговорным русским) были назначены помощниками руководителей групп политзанятий и активно привлечены к проведению тех же политинформаций.

Не такими уж тупыми, как оказалось, были политработники тех далеких дней! Облаченные новыми почетными обязанностями, мы с удовольствием втянулись в предложенную игру и занимались ею до самого окончания учебки. Не знаю, продолжился ли начатый опыт с курсантами следующего призыва (армейские чиновники успешно продолжали набирать в армию студентов и выпускников вузов) и было ли известно об экспериментах замполита учебного батальона связи его непосредственным, прямым и иным начальникам, но в течение всего оставшегося периода службы лично я вполне сносно относился к занятиям по политподготовке.

Бром

В первый же день нахождения в части я услышал вечную армейскую байку о том, что в омерзительное пойло, которым нас потчевали под видом чая, военные медики добавляют бром. Для общего успокоительного воздействия на неокрепшую юношескую психику, подвергаемую регулярным стрессам, и снижения некоторых физиологических потребностей, удовлетворить которые в условиях казармы было, мягко говоря, сложно.

Никогда не забуду, как насторожился, услышав подобную информацию, Жора Галегов — симпатичный понтийский грек, успевший до призыва в армию завести жену.

— А что, это навсегда? — убитым тоном спросил обладатель профиля героя Троянской войны.

— Естественно! — глазом не моргнув, ответил ему наш комод [2] Виктор Горупай. — Я вот в отпуск ездил, встречался со своей девушкой, так поверишь — ничего у меня не получилось.

— Да, брат, когда из армии вернулся, рассказывал, что несколько лет вообще на девчонок смотреть не мог! — подключился к разговору Степка Петреску — неисправимый балагур и весельчак.

— Бросьте вы ерунду травить! — сказал как отрезал Толян-ПэШа. — Не видите, на парне лица нет!

Подтрунивания над несчастным Жорой были прекращены, но появившееся на его лице еще в начале разговора напряженное выражение сохранялось там еще долгое время, превращая античный профиль Ахилла, только что поразившего Гектора, в Ахилла же, пораженного предательской стрелой Париса.

Не знаю, бром ли или действительно высокие физические и психологические нагрузки, с которыми человек сталкивается в первые дни службы в армии, но довольно на долго я и думать забыл о половом делении человеческих особей, искренне уверовав в то, что единственным признаком различия людей являются их погоны.

«Весточка с воли»

С наступлением лета в городе, где дислоцировалась наша гвардейская учебная дивизия, все опасения по поводу действия брома на наши мужские организмы испарились в одночасье. Резкий континентальный климат, характерный для тех широт, где начиналась моя служба, не только сумел в течение одной единственной ночи принести нам жаркое лето, но настолько преобразил местных обитателей женского пола внешне, что впору было диву даваться.

Изысканными, невиданно-заморскими пташками запорхали мимо окон нашей казармы еще вчера напоминавшие неуклюжих пингвинов девушки с узла связи. В рожденную из морской пены Афродиту превратилась библиотекарша Вера Ильинична, серые волосы которой в лучах яркого солнца начали переливаться сочным соцветьем пшеничного поля. Даже чудовищно огромная тетя Зина из офицерского кафе, куда, получив честно заработанные 3 рубля в месяц, мы тайком бегали за конфетами, стала напоминать рубенсовскую Венеру, до самой осени превратившись в предмет искреннего обожания любвеобильного Толяна, никогда прежде не отличавшегося подобным постоянством.

Никогда раньше, до службы в армии, не обнаруживал я в себе склонности к вуайеризму, но с приходом лета все чаще стал присоединяться к товарищам, собирающимся в курилке у КПП [3] части. Поболтать. И поглазеть на девчонок, без устали снующих мимо решетчатых въездных ворот по своим, таким далеким от нас, делам. В коротеньких юбчонках. Светящихся на солнце кофточках.

Иногда некоторые из этих девчонок оказывались женами и дочерями служивших у нас офицеров и прапорщиков и, легко впархивая через КПП, оказывались вынужденным пройти совсем рядом с нами. В развивающихся на легком ветерке платьицах. Небрежно помахивая сумочками. Распространяя обворожительно-неуловимый аромат женского тела или вызывающе-настойчивый запах парфюма. Усиленно не глядя в нашу сторону. Или мило кивая головой тем из нас, с кем были знакомы.

Жен и дочерей собственных командиров и начальников обсуждать у нас было не принято, однако мы сполна компенсировали нами же установленное табу на девчонках, с которыми наши сослуживцы знакомились в увольнительных, изредка забегавших к ним, чтобы одарить жгучим поцелуем и подбросить шоколадку или пакетик леденцов. В подобных случаях мы активно обсуждали достоинства посетительниц, а главное… Главное, спешили сбить с толку счастливца, чтобы получить доступ к заветному лакомству.

Все течет, все меняется

Философская суть армейского бытия проникает в сознание солдата по истечению первого же периода срочной службы. Сознание того, что скоро твое место «духа», «зеленки», «молодого» займет кто-то другой, что ты сумел пережить и с честью выйти из первого по-настоящему самостоятельного и самого, пожалуй, сложного периода жизни, придает силы, окрыляет. Всего-то шесть месяцев назад впервые попав в абсолютно чуждую обстановку, ты напрягаешься и сохраняешь это напряжение все то время, пока не поймешь однажды, что ты можешь. Что ты уже справился. Ты еще и не на такое способен.

Адаптировавшись к непривычным и таким «напряжным» поначалу условиям, вдруг начинаешь вновь видеть себя человеком, а не запуганным, загнанным в хвост и в гриву, мечущимся из стороны в сторону жеребенком. Принимаешься качать «железки», чтобы не стыдно было потом на такой далекой и желанной «гражданке» сбросить с себя перед девчонками верхнюю одежду. Берешься за книжки, чтоб наверстать упущенное за казавшиеся бесконечными месяцы муштры. Осваиваешь новую для себя специальность, которая, глядишь, позволит тебе и вне армии спокойно получать свой хлеб с маслом, а там и с икрой. И понимаешь, наконец, что ты страшно изменился. Стал самостоятельным, готовым принять решение, реализовать его и ответить, если придется. Превратился в настоящего мужика, наконец.

Шесть месяцев службы в учебке пролетели настолько быстро, что первая в моей жизни армейская осень показалась неправдоподобно ранней. К ноябрьским праздникам волнения и хлопоты выпускных экзаменов неожиданно оказались позади, и в день Великой Октябрьской Социалистической революции я оказался в числе двадцать новоиспеченных сержантов и специалистов 3-го класса, которых Судьба (или наша строевая часть, что, впрочем, казалось одним и тем же) направляла к новому месту службы. В далекую и неизвестную страну, бывшую в те времена одной из братских республик. На самый что ни на есть передний край. На границу с одним из вероятных противников нашей Родины.

ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГАРНИЗОННОЙ СЛУЖБЫ

Первые впечатления