Виктор ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ

ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГАРНИЗОННОЙ СЛУЖБЫ

От издательства

ЛЮБОВЬ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СЛЕПА

Настоящая любовь не может быть слепа, писал незаслуженно забытый в собственном Отечестве прозаик и журналист Михаил Осоргин. И в этом смысле сборник рассказов «Особенности национальной гарнизонной службы» Кирилла Преображенского — ярчайший пример того, как можно и нужно любить. Свою семью и свой народ, Родину и ее Вооруженные силы. Любить горячо и искренне, не выпячивая собственную исключительность, не закрывая глаза на недостатки.

Чем является служба в армии: священным долгом, почетной обязанностью гражданина и настоящего мужчины или утомительной повинностью людей, шкала нравственных ценностей которых исключает такие категории, как патриотизм, честь, достоинство, задается вопросом автор. И, ни на секунду не впадая в морализаторство, пытается дать на него исчерпывающий ответ. Однозначно заинтересованный, порой философски глубокий, а иногда исполненный тонкой иронии и искрометного юмора. И за бесконечными ссылками автора на армейский «маразм» и «кретинизм» легко читается его глубокая любовь к такому важнейшему институту любого общества, которым являются Вооруженные силы. Умело бичуя присущие армейской действительности пороки и недостатки, он исподволь, незаметно приводит читателя к осознанию важности военной службы как для отдельно взятого человека, так и для всего общества.

Знакомый с армейской жизнью не понаслышке, а изнутри, автор сборника «Особенности национальной гарнизонной службы», кажется, предлагает нашему вниманию внешне разрозненные во времени и пространстве рассказы о собственной службе в качестве рядового, сержанта и офицера. Однако на деле он представляет на читательский суд целостную в идейно-художественном плане и вполне законченную по композиции повесть. Своего рода «энциклопедию армейской жизни» за последние четверть века, которая мягко и ненавязчиво предлагает нам очень забавные и вполне серьезные интерпретации военной службы.

«Служба в Вооруженных силах во все времена была сложной, рассчитанной на настоящих мужчин — людей, способных перенести вполне реальные тяготы и лишения», — пишет Виктор Преображенский, предлагая нам ключ к пониманию всего произведения, по прочтению которого убеждаешься в том, что и в самом деле лишь настоящий мужчина способен «не просто с честью выйти из непостижимых для большинства непосвященных передряг, но увидеть в них комичную сторону, сохранить чувство юмора».

Юмор, пронизывающий всю ткань повествования, не исключает, а подчеркивает серьезность темы, к которой обратился писатель. Продолжая лучшие традиции в прямом смысле слова вышедших из армейской шинели Лермонтова, Толстого, Куприна, автор когда весело, когда зло, но всегда откровенно пишет о людях в военной форме, о Вооруженных силах, поднимая проблемы, присущие не только произведению художественной литературы, но и серьезной публицистике.

Родившийся, выросший и отдавший годы жизни службе в не существующей ныне стране, автор сборника недоумевает по поводу положившего ей конец «парада суверенитетов», размежевавшего отдельных людей, семьи, целые страны, и бережно восстанавливает в нашей общей памяти те годы, когда пресловутое «братство народов» еще имело конкретное содержание. Абсолютно русский по духу человек, он с искусством этнолога и искренним интересом описывает нравы и быт людей, являющихся носителями иных культурных традиций, и не останавливается перед гневным обличением виновников развязывания кровавых межнациональных конфликтов последних лет.

Автор «Особенностей национальной гарнизонной службы» проявляет максимальную тактичность, намеренно избегая прямых географических и временных указаний. Но в какие бы края ни забрасывала его военная служба, нигде, ни разу он не воспринимает себя туристом или, тем более, «оккупантом». Его пытливый ум и горячее сердце открыты для новых впечатлений, и он предлагает читателю «рецепт» истинного патриотизма, позволяющего ощущать сладость и приятность бытия не только в «дымном Отечестве», но и за его пределами.

В поисках автора и произведения для начала новой серии редакционная коллегия издательства «Мультиратура» не случайно остановила свой выбор на «Особенностях национальной гарнизонной службы». На фоне очевидного засилья «книжной попсы» на российском издательском рынке мы сознательно решили предложить читателям книгу, которая, надеемся, понравится многим.

Впереди — встреча с новыми именами и новыми произведениями возрождающейся после затянувшейся тяжелой болезни современной русской литературы. А пока — приятного чтения, веселых ассоциаций и новых, хороших книг!

Сергей Прангишвили,

главный редактор издательства «Мультиратура»

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Слишком много лет отдал я армии, чтобы игнорировать эту тему в том занятии, которое кто-то по простоте душевной может назвать творчеством. Я много раз брался написать нечто, способное хоть в какой-то степени отразить то, что мне довелось пережить за эти годы, но каждый раз останавливал себя, понимая, что этот общественный институт уже давно описан Ярославом Гашеком в его Швейке, которому предстоит жить, пока хоть в одной стране мира будет существовать армия.

Все глубже погружаясь в армейский маразм, я регулярно перечитывал похождения бравого солдата, поражаясь тому, как схожи военные всех времен и народов. А еще я думал, что когда-нибудь непременно сяду если не за роман или повесть, то уж как пить дать за сборник рассказов, сюжеты для которых навязчиво вдалбливала в меня служба и все то, что в Вооруженных силах принято называть «повседневной жизнедеятельностью войск».

Надеюсь, что и мои сыновья, одевшие по семейной традиции военную форму, отнесутся к своей временной принадлежности к этому институту всеобщего кретинизма с юмором, и посвящаю свой небольшой сборник рассказов им. А также всем тем, кому довелось стоптать хотя бы одну пару армейской кирзы.

И, пожалуйста, не ищите в этих разрозненных записках какого-либо скрытого смысла или, тем паче, призыва. Это и не сатира, и уж тем более не памфлет. Служба в Вооруженных силах во все времена была сложной, рассчитанной на настоящих мужчин — людей, способных перенести вполне реальные тяготы и лишения. И не просто с честью выйти из непостижимых для большинства непосвященных передряг, но увидеть в них комичную сторону, сохранить чувство юмора. И да здравствует чувство юмора тех моих читателей, которые улыбнутся не только предложенным их вниманию рассказам, но и собственным воспоминаниям!

ЖИЗНЬ ЦВЕТА ХАКИ

«Пиджак»

Офицерскому сыну, внуку, правнуку (и так — до седьмого колена, как минимум), служба в армии никогда не казалась мне чем-то чуждым, страшным или обременительным. Если бы не осложненная астигматизмом близорукость, я, скорее всего, плавно перешел со школьной скамьи в профильный военный вуз и начал бы службу в войсках с соответствующей должности командира младшего звена, но судьба распорядилась иначе. После школы я испытывал себя в качестве студента Академии художеств и факультета журналистики, пока, в итоге, не приобрел диплом переводчика английского языка и не пристроился на теплое местечко в «Интуристе». Интересная, непыльная и неплохо, в целом, оплачиваемая должность гида предполагала карьерный рост, в финале которого вполне реально маячило некое уютное кресло в управлении одного из немногих советских акционерных обществ, бывшего к тому же абсолютным монополистом в сфере туристического бизнеса. Однако и здесь жизнь распорядилась иначе. Имея все шансы «закосить» от службы в армии и спокойно дожить до 27-летнего возраста, чтобы гарантированно не быть призванным в армию, я призвался. На срочную службу. На целых полтора года, предусмотренных для таких же, как я, обладателей дипломов вузов, не имевших военной кафедры.

Даже не буду пытаться объяснить причины своего решения. Тому, кто избрал аналогичный жизненный путь, и без того все ясно, а тем, кто не разделяет идеалов рыцарского воспитания, это все равно останется непонятным. Как бы то ни было, в один прекрасный майский день (день и в самом деле был прекрасным!) я оказался курсантом учебного батальона связи одной из гвардейских учебных дивизий одного из краснознаменных военных округов. И к своему удивлению обнаружил, что таких же гражданских «пиджаков» набрался целый взвод. Тридцать стриженных наголо мужиков в солдатской форме, годившихся в старшие братья не только определенным в командование нам сержантам, но и большинству лейтенантов и старших лейтенантов части. Солидный по армейским понятиям возраст и наличие университетских дипломов, как оказалось, не имели в армии решающего значения. В военных дисциплинах мы, понятно, были полными младенцами, и если «отцы-командиры» трепетно прислушивались к нашим советам в житейских проблемах, то в вопросах службы были в большинстве своем непререкаемыми авторитетами и примерами для подражания. Впрочем, в чем-то возрастной и образовательный статус моих однополчан сыграли важную роль. Хотите верьте, хотите нет, но командиры обращались к нам исключительно на «вы», и ни в нашем взводе, ни в нашей роте, ни в части в целом не было и помина той «дедовщины», которая во все времена отличала специфические коллективы, будь то армия или какое-либо место лишения свободы.

Не думаю, чтобы кому-нибудь из моих армейских товарищей — взрослых, полностью сформировавшихся людей — было легко и просто. Однако всех нас грели обычные для любого солдата мысли о бренности и скоротечности армейского бытия, и мы без потерь прошли печально известный «Курс молодого бойца». А затем, приняв присягу на верную службу тому, что некогда было нашим общим Отечеством, влились в здоровую армейскую жизнь, оказавшуюся куда более интересной и разнообразной, чем это можно было себе представить.

Мороженое

Ничто, поверьте мне, ничто на свете не может сравниться с радостью первого заслуженного увольнения из расположения части. Да, интуиция и здравый смысл настойчиво шепчут тебе о том, что подобных, официальных и иных, самовольных, путешествий в находящийся за высоким забором свободный гражданский мир будет еще много. Но ты не думаешь о том, что будет потом.

Ты предвкушаешь ближайшую, самую что ни на есть близкую перспективу увольнения. И драишь, драишь до одурения свои и без того блестящие сапоги. А потом выравниваешь гипотетические складочки на парадном мундире. И первый пух на своей еще совсем недавно лысой, как колено, голове. И ждешь не дождешься, когда, наконец, старшина осмотрит твой внешний вид, а командир роты выдаст вожделенную увольнительную записку, дающую тебе право гордо шагать мимо бесконечных патрулей.

Мне двадцать два года. Еще недавно я казался себе взрослым, самостоятельным и женатым человеком, готовящимся стать счастливым отцом еще только формируемого в чреве матери сына, а сейчас… А сейчас я испытываю единственное, примитивное и даже, пожалуй, постыдное желание. Я страшно хочу мороженого. Любого. На палочке. В вафельном стаканчике. Фруктового или шоколадного. И точно знаю, что если не куплю и не съем его в самое ближайшее время, то просто умру.

Точно знаю, что перво-наперво мне надо добраться до междугороднего переговорного пункта, чтобы созвониться с женой и узнать, как она там без меня, но, получив увольнительную, не иду, не бегу, а несусь к палатке с мороженым. Хватаю лакомство и, не разбирая вкуса и чувствуя жесточайшие угрызения совести, глотаю холодную сладость. И ничего не могу с собою поделать до того момента, пока не съедаю всю порцию.

Торт

Нельзя сказать, чтобы в армейском рационе не хватало углеводов или того же сахара, который полагался и на завтрак, и на ужин, однако сладкое было, пожалуй, именно тем, чего нам всем поначалу так недоставало. Сладкое в виде мороженого, выпечки, конфет ассоциировалось с чем-то очень домашним, совсем «гражданским» и являлось предметом всеобщего вожделения и наиболее весомым продуктом солдатского товарообмена. За черствый пряник, скажем, можно было, не торгуясь, получить пачку сигарет с фильтром, а за банку сгущенки! За банку сгущенки не то, что от наряда отмазаться, внеочередное увольнение из части вполне даже можно было получить. Что уж тут говорить о настоящем торте…

Тем не менее торт — самый, пожалуй, вкусный в своей жизни — я ел именно в армии. В учебном подразделении. В первые же месяцы срочной службы. И был создан этот истинный шедевр Высокого кулинарного искусства из… черного хлеба.

Торт «Фантазия а-ля Хаки», как единогласно окрестили мы полученный продукт после его дегустации, готовился ко дню рождения одного из наших приятелей и представлял собой довольно сложную по составу композицию, предложенную дипломированным инженером-технологом пищевой промышленности. Истосковавшийся по любимому делу Кулинар с удовольствием вызвался подготовить праздничный стол и сотворил в итоге фуршет, посетить который, поверьте, не отказался бы ни один настоящий гурман.

На столе, накрытом в ротной каптерке сразу же после отбоя, явно недоставало хорошей посуды и крахмальных салфеток, однако все остальное было более чем на уровне! Из скудных по советским временам консервов наш Кулинар соорудил бутерброды, тосты, канапе и сэндвичи, разнообразие и отменные вкусовые качества которых поражали. Из растущих в изобилии по всей дивизии крапивы, одуванчиков и каких-то еще трав было изготовлено около полудюжины салатов и закусок, рецепты которых я пытаюсь безуспешно воссоздать вот уже который год. Мало того, все представленные нам блюда были настолько умело оформлены мятой и какими-то ягодами, что казались аппетитными и без дегустации.

Однако окончательно добил нас —непривычно сытых и несказанно довольных — десерт. Запеченные в сливках сухофрукты. И торт. Самый настоящий, «многоэтажный», выложенный на покрытый чистой салфеткой алюминиевый поднос из нашей столовки. Свежий, ароматный, изысканный торт был сметен в течение нескольких минут и на всю жизнь оставил в каждом из участников той «тайной вечери» ощущение самого настоящего праздника. И победы. Во всех отношениях сладкой победы над обстоятельствами!

Не буду томить заинтригованных читателей. Приведу подробный рецепт феерического лакомства, которое любой желающий может попытаться воспроизвести собственноручно. Итак, вместо традиционных бисквитных, песочных или каких там еще коржей в торте «Фантазия а-ля Хаки» предполагается использование обычного черного хлеба. Желательно черствого. Без корки. Хлеб нарезается вдоль на 3-4 пласта, которые слегка просушиваются в духовом шкафу, а затем пропитываются смесью спирта, воды, яичного желтка и сгущенного молока. (Рекомендую, кстати, в качестве самостоятельного десертного напитка, рядом с которым хваленный Baileys просто отдыхает!). Затем из обычного армейского масла и все той же сгущенки взбивается сливочный крем, которым смазываются хлебные коржи. Каждый слой щедро просыпается прожаренными и предварительно очищенными семечками подсолнуха. Последний слой обсыпается тертой шоколадной крошкой и украшается изюмом.

Приятного аппетита!

Цена крови

Голод — обычное состояние молодого мужского организма, облаченного в армейскую форму. С подъема и до самого отбоя основной мыслью физически и умственно нормального военнослужащего срочной службы является мысль о еде. Любой. Желательно калорийной и вкусной. Но не обязательно. Можно и некалорийной. И невкусной тоже. Хотя, конечно, понятия о вкусе штука очень даже относительная. В течение многих месяцев самой вкусной пищей для меня был обильно обсыпанный серой солью и табачными крошками кусок хлеба, тайно вынесенный после предыдущего и бережно хранимый до очередного приема пищи. Поедаемый, как правило, в самое неудобное для здорового пищеварения время.

Это я так, кстати. А вообще-то вспомнились мне редкие и потому особенно отрадные периоды изобилия солдатского стола. Дней, когда нам в каких-то невероятных, немыслимых количествах выдавали тушенку и сгущенное молоко, белый хлеб и масло, куриные яйца и натуральные фруктовые соки. Происходило подобное, повторюсь, крайне редко. Если быть точным, то только в периоды работы на территории воинской части гражданской станции переливания крови, выполняющей и перевыполняющей план за счет дармовой солдатской кровушки.

Не знаю уж, каким образом отцы-командиры договаривались по поводу нашего добровольно-принудительного донорства, но не помню, чтобы кто-нибудь из моих сослуживцев отказался сдать кровь в обмен на восхитительный обед и право целый день безнаказанно валяться на койке в расположении части и не вскакивать при появлении старших по воинскому званию. Не отказывался от заманчивой перспективы и я, читавший когда-то, что сдача ограниченного количества крови в определенные сроки даже способствует чему-то там в нашем организме. Правда, благодушия моего хватило всего на пару раз. Заглянув ненароком за занавеску, куда по прозрачной трубке утекала моя кровь, я заметил, что стекает она заодно с моей силушкой в пол-литровую емкость!

Подоспевший на мой крик медик равнодушно пояснил мне, что потеря подобного количества крови не чревата никакими негативными последствиями для молодого здорового организма. Однако после этого случая мне как-то расхотелось менять собственную кровь на тушенку. Как и многим моим тогдашним сослуживцам.

Караул

Особенности караульной службы, в том числе в плане армейского харча, узнаешь сразу, с момента первого же заступления в караул. В качестве часового. Лица неприкосновенного, между прочим, абсолютного Властелина, Хозяина и Повелителя того участка охраняемой территории воинской части, на вооруженную защиту которого ты заступил.

Первому заступлению в караул предшествуют долгие недели изнурительного тренинга, штудирования текстов Уставов и четкой, до автоматизма отработки действий в той или иной штатной и нештатной ситуации. Сознание того, что тебе доверено боевое оружие и полный боекомплект, поверьте, многого стоит, и, говоря откровенно, не прошедший «через караул» солдат и солдатом-то считаться может с натяжкой!

Караульная служба — самое, пожалуй, богатое, обширное и неиссякаемое поле рождения солдатских баек. Не ищите заступающего в караул военнослужащего, который не был бы абсолютно точно уверен в том, что за отличное выполнение им своих обязанностей часового он как пить дать заработает отпуск домой. Общеизвестно, что часовой не будет наказан, даже если подстрелит нарушителя охраняемой зоны, а посему, господа-товарищи: добро пожаловать в воинскую часть, только не забывайте, что на ее территории есть объекты, куда вход не просто строго воспрещен, но и категорически заказан. И вряд ли стоит манкировать предупредительными щитами с надписями «Стой! Охраняемый объект»; по крайней мере, это означает, что, переступи ты границу поста, из-за любого безобидного с виду кустика по тебе могут открыть огонь. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Включая летальный исход для тебя, неверующего, и отпуск домой для того, кто исправно несет службу.

«Икто идиот?»

Караульная служба на самом деле далеко не так примитивна, как это может показаться со стороны. В некотором роде, это короткое, длиной в сутки, вступление в боевые действия. Вне зависимости от того, насколько далеко от реальных или мнимых «горячих точек» вы служите. Караул — это абсолютно серьезное мужское дело, самая что ни на есть «всамделишная» вооруженная защита Родины, правда… Правда, как и в любом, даже самом серьезном занятии, в карауле случаются свои приколы.

«Околокараульных» анекдотов и баек, рассказываемых в армии из поколения в поколение, кажется, больше, чем рассказов о периодически впадающих в маразм офицерах и не выходящих из него генералах и прапорщиках. Прапорщики, впрочем, это особая армейская каста, о которой я обязательно поведаю ниже, а пока готовьтесь выслушать парочку случаев, действительно имевших место в нашей доблестной гвардейской учебной дивизии.

Сегодня, когда четкие и нерушимые границы рассекли на части не только бывшую некогда единой страну, но и мозги большинства родившихся и выросших в ней людей, трудно даже представить, что еще совсем недавно не было среди нас «своих» и «чужих». Все мы — русские и чеченцы, армяне и азербайджанцы, грузины и осетины, казахи и эстонцы, таджики и молдаване — были «своими» и жили, служили, тужили и не тужили бок о бок друг с другом. И охраняли Родину. Свою. Единственную. Одну на всех. Впрочем, не об этом разговор.

Служили в нашей (как, наверное, и в любой другой) роте представители практически всех национальностей и народностей СССР. Деления на «нерусских», «лиц кавказской (или какой другой) национальности» не было и в помине, хотя, естественно, прикалывались друг над другом по любому поводу и вовсе без него. А так как национальная принадлежность и степень знания государственного языка были каким-никаким поводом, то и пользовались постоянным спросом среди армейских острословов. Вследствие того, что те же кавказцы во все времена отличались крайней степенью обидчивости и крутым нравом, подсмеивались над ними редко. Не особенно располагали к острословию скорые на отпор славяне и суховато-медлительные прибалтийцы, а вот трудолюбивые, добросовестные и незлобивые выходцы из республик Средней Азии становились предметом незлых казарменных шуток довольно часто.

Служили в нашей роте два брата-близнеца из Таджикистана. Правильно произнести фамилию этих замечательных, похожих, как две половинки яблока, ребят, практически не владевших русским, не мог даже замполит батальона, что ж тут было говорить о нас —простых смертных?! Чтобы не обижать братьев коверканьем их непривычных для слуха и сложных для произношения имен, мы — с их, естественно, согласия — решили называть Алик первый и Алик второй, хотя, признаться, так и не сумели до конца разобраться в этой условной очередности. Так вот, первая «история с географией» произошла с братьями-близнецами именно в карауле.

Караул, как известно, дело святое. Помимо того, что назначаются в него самые стойкие и проверенные ребята, которых, после заступления на пост, периодически проверяют не только начальник караула и разводящий, но и должностные лица того подразделения, от которого они «заряжались», а также дежурный по части и (в нашем случае) дежурный по целому соединению.

В связи с тем, что в армии всегда существовало негласное правило не разлучать близнецов без особой необходимости, загремели братья Алик первый и Алик второй в караул на пару. Определены были, соответственно, в качестве часового первой и второй смены, чтобы, иными словами, сменять друг друга через каждые четыре часа. Чем, собственно, и занялись, вступив на охрану и оборону важнейшего в армии объекта —продовольственного склада. Несут караульную службу Алик первый и Алик второй, несут исправно, не подозревая о том, какая туча сгущается над ними, а заодно и над всей нашей ротой.

А на дежурство по штабу дивизии, между тем, заступил офицер политотдела. Вредный такой дядька, ненавидящий не только всех солдат, сержантов, прапорщиков и младших по воинскому званию офицеров, но, кажется, и саму жизнь. Случая не упускал, сволочь, чтобы подловить какого-нибудь военнослужащего за курением, скажем, и потом битых два часа разъяснять ему текущую политику партии и правительства, таскать по политотделу, грозить исключением из комсомола и иными карами небесными, которых и без того хватало служивому люду.

То ли с бодуна был товарищ гвардии подполковник из политотдела дивизии, то ли солнечный летний день разморил его, только, проводя развод караула и лиц суточного наряда, не заметил он, что от нашей роты в караул этот самый заступили два брата-близнеца. Порасспросил он, не глядя, вооруженных защитников Родины насчет обязанностей часового, проблеял что-то нечленораздельное о подлых происках мирового империализма, зверином оскале НАТО и нынешнем политическом моменте, да и потопал к себе, в дежурку. Дежурить, стало быть. Или кефир пить охлажденный. А может, спать. Не знаю, не видел.

Не видел я, признаться, и всего последующего, хотя потом оказался непосредственным участником драмы. Или трагикомедии. А произошло вот что. Откушал товарищ гвардии подполковник холодного кефира (или отоспался — не знаю), и потянуло его посты проверять. Проверил, убедился, что все в порядке, и назад — в дежурку. Кефир охлажденный пить. Или еще там чего, не знаю. Знаю, правда, что, откушав изрядное количество алкоголесодержащего (это он так потом в объяснительной писал!) кисломолочного продукта, утратил товарищ гвардии подполковник чувство времени. Стал ходить посты проверять через каждый час.

Раз пришел, смотрит — таджик симпатичный на часах стоит, второй пришел — опять бдительный сын пустынь склады охраняет, третий — снова на посту один из наших Аликов. Шесть раз, рассказывают, приходил подполковник посмотреть за несением службы, пока не убедился окончательно, что является очевидцем открытого и вопиющего нарушения уставного порядка. «Дедовщины», иными словами. Ну, в смысле, решил товарищ гвардии подполковник, что вконец распоясавшиеся шовинисты (русские, стало быть) сослуживцы решили использовать известную покладистость представителей среднеазиатских этносов для того, чтобы самим не выходить из караульного помещения, балдеть, стало быть, ничего не делая, а таджика бедного сгноить, бессменно продержав на посту целые сутки.

И нет бы товарищу гвардии подполковнику в караулку перезвонить, раз уж он во время развода не разглядел, что в караул только от нашей роты заступили даже не два, а шесть таджиков! Решил он собственноручно раскрыть и пресечь вопиющий факт нарушения воинской дисциплины. А про положения Устава, знание которого спрашивал с солдат, видимо, забыл. За употреблением кефира. Или чтением передовицы в газете «Правда». Не знаю, не проверял.

Словом, уже под утро убедившись, что несчастного таджика на посту так и не заменили, решил он снять с него показания. Чтобы к делу подшить, как положено. Сунулся он, стало быть, к одному из наших Аликов. Осторожно так, чтобы не привлекать раньше времени внимания виновных в воинском преступлении ярых нарушителей ленинской национальной политики. Сделал шаг, сделал второй, а тут наш Алик грозно так:

— Сутой, шайтан! Икто идиот?

— Да ты что, солдат! — взвился в бешенстве товарищ гвардии подполковник, усмотрев в словах несчастного часового как минимум угрозу действием своему офицерскому достоинству. — Это кто тут у тебя идиот?!

Выкрикивая бессвязные угрозы, дежурный сделал еще несколько шагов в сторону одного из наших Аликов.

— Сутой, икто идиот, отцом прошу! — перешел на язык отчаянных просьб часовой, распознав в нарушителе территории поста офицера из штаба дивизии. — Сутой, ситирять буду!

Видя, что и второе предупреждение не останавливает нарушителя, один из наших Аликов передернул затвор автомата, досылая патрон в патронник, и приготовился любыми способами задержать очевидно невменяемого человека.

— Да ты! Да я тебя! Да твою мать! — визжал товарищ гвардии подполковник, вытаскивая из кобуры непослушный табельный «Макаров». — Застрелю, скотина!

Доведенные до автоматизма навык поведения в подобной чрезвычайной ситуации, к счастью, оказался смикшированным природной смекалкой и пониманием того, что действия офицера необходимо каким-то образом пресечь. Еще разок (вдруг, поможет?!) именем отца попросив товарища гвардии подполковника остановиться, один из наших Аликов вдруг громко закричал что-то на своем языке, и буквально через пару секунд, как будто ожидая призыв земляка о помощи, из караулки вывалило шесть здоровых военнослужащих таджикской национальности, которые в миг разоружили и утихомирили буяна. Спокойно так, деловито. Как будто всю жизнь только тем и занимались, что успокаивали чрезмерно разгоряченных товарищей гвардии подполковников. Ну, разве что пару отметин на физиономии задержанного оставили. Не очень приметных, если особенно не присматриваться.

Думаю, нет нужды рассказывать о том, что случилось дальше. Искушенный в армейских делах читатель наверняка и сам догадался о том, что товарищ гвардии подполковник был срочно переведен в другую часть. С повышением, разумеется. А часовой? Нет, к сожалению, его не отправили в отпуск на родину, хотя комбату очень, ну очень хотелось примерно поощрить отличившегося подчиненного.

«Истории с географией»

Хотите верьте, хотите нет, но большинство армейских анекдотов не просто имеют вполне реальную основу и привычные длинные «бороды» бесчисленных пересказываний, но и одну не совсем понятную особенность. Повторяются они, почти слово в слово повторяются от поколения к поколению, от призыва к призыву, от одной воинской части до другой, находящейся иной раз за десятки тысяч километров (страна-то у нас, слава Богу — вон какая!).

В одной только учебке, на моей памяти, имели место практически все анекдотичные истории, которые позже рассказывали мне десятки людей, служивших в самых разных географических пунктах. Не Пупкин, честное слово, не Пупкин, а рядовой Егоров, исполняя обязанности дневального по роте и встречая прибывшего с проверкой из штаба округа генерала, увидел его листьями шитые петлицы и, понятное дело, принял дедульку за лесничего. Не Пупкин, ей-Богу, не Пупкин, а рядовой Горивода, усвоив, что, не зная пароля, ни один человек не имеет права вступить на территорию охраняемого объекта, бдительно спросил у проверяющего: «Пароль знаешь?» и, получив ответ «Знаю», пропустил того к складу с боеприпасами. И никакой там не Пупкин, поверьте, вырезал напильником пронзенное стрелой сердце на артиллерийском снаряде, прятал плитку шоколада в намотанной на ногу портянке или устраивал фейерверк в честь дня рождения своей невесты. Это было, было, было и в моей части! И — уверен — в частях большинства из служивших в армии читателей. Как были у них свои плохие и хорошие командиры отделений, взводов, рот и батальонов, далекие и грозные командиры полков и дивизий, близкие и разные старшины.

Кондратич

Служить я начал тогда, когда еще не все должности старшин рот были замещены прапорщиками. Не был прапорщиком по воинскому званию и старшина (по должности!) нашей роты — Виктор Кондратьевич Спиридонов. Кондратич, как величали его все, включая нас, желторотых, уже на втором месяце срочной службы.

Кондратич был абсолютным — хрестоматийным и немного пародийным —старшиной роты. Неопределенного, но достаточного возраста, чтобы говорить «ты» любому забредающему в роту офицеру. Внешность — весьма примечательная, если иметь в виду гренадерский рост, пудовые кулаки и величественный взор. Но главное, конечно, не форма, в которой родители и природа отлили нашего старшину, а то, что Кондратич был живым воплощением лермонтовского «слуги царю, отца солдату». Царю, понятно, Кондратич не служил, а вот нашему брату был самым настоящим отцом. Строгим и справедливым.

Знал и понимал Кондратич подноготную каждого из нас. Досконально. От его внимательного и недремлющего ока не ускользала ни одна деталь нашего незамысловатого солдатского быта. Это первый в моей жизни человек, который действительно, на самом деле видел человека «насквозь», со всеми, как говорится, потрохами. Потому, наверное, не приживались в нашей роте больные на голову командиры отделений, алчные каптенармусы — «каптеры» и наглые писаря. Не было у нас и ни одного сколько-нибудь серьезного «ЧП»: Кондратич нутром чувствовал состояние солдат и, если надо, мог кого угодно прошибить, чтобы выбить для нас увольнительные в город или отпуск домой.

Не знаю, остались ли подобные, от Бога, служащие в армии, но уверен, что с такими людьми нам никакой противник не страшен! Сытые, мытые, обученные и ухоженные солдаты, поверьте, любую задачу выполнят, если видят, что командир и начальник не гребут под себя, не вопят от растерянности и незнания порученного дела и не мордуют подчиненных без дела.

Никогда не забуду выступления Кондратича на батальонном партсобрании, куда меня, кандидата в члены КПСС, и еще двух военнослужащих, уже состоявших членами партии, не могли не пригласить. Разговор, помнится, зашел о распорядке дня и регламенте служебного времени. Бледные от постоянного недосыпа офицеры, пропадающие в части по 12-14 часов в сутки, пытались было возмутиться по этому поводу, но встретили настолько решительный отпор присутствующего на собрании начальника политотдела дивизии, что невольно ретировались. И принялись, как положено, тихонько выражать свое недовольство. Незаметная и неэффективная, так сказать, критика снизу, с места.

Смятение в ряды восседавших в президиуме собрания внес Кондратич. Попросив слова, он вышел к обшарпанной батальонной трибуне, огляделся по сторонам, а потом протянул руку к стопке брошюрок «Агитатор армии и флота», взял одну из них, раскрыл и, водрузив на нос очки в старой пластмассовой оправе, прочитал собравшимся всего одну фразу. О том, что узники нацистских лагерей были вынуждены работать по 12-14 часов в сутки. А потом медленно снял очки, передал изданную Главным политическим управлением Советской Армии и Военно-Морского Флота брошюрку в президиум собрания и сел на свое место.

Не скажу, что с этого момента режим рабочего дня батальона изменился коренным образом. Скажу лишь, что, уже став каким-никаким начальником и имея в подчинении не один десяток людей, я всегда с благодарностью вспоминал Кондратича, который вольно или невольно привил мне уважение к людям и их интересам, а заодно и неистребимую неприязнь к показушной демонстрации работоспособности. И кто не знает, что на деле подобная показуха, за которой зачастую скрывается неосознанное желание быть подальше от домашних дел, выливается в создание видимости тотальной занятости, пустое чесание языков и беспробудное пьянство на рабочем месте?

Стройка века

Неправда, что генералы начали строить дома и дачи за счет бюджетов подчиненных им соединений и частей и с использованием бесплатного труда им же подчиненных военнослужащих только в последние годы. «Домострой» подобного рода существовал в Вооруженных силах издавна и в присной памяти советские времена процветал ко всеобщей радости и благоденствию во всех без исключения военных округах и флотах.

Я не оговорился по поводу «всеобщего благоденствия», связанного со строительством жилья для старших начальников. Помимо вполне понятной радости будущего обладателя подобного халявного жилья, оно приносило удовольствие всему армейскому организму. Подчиненные офицеры, добывая для шефа кирпич, шифер, металл или лес, и сами могли «наварить» дефицитные стройматериалы, а главное, были уверены, что любая следующая проверка в их части лояльно посмотрит на отдельные их промахи и упущения. Благосклонно относились к подобному «нецелевому расходованию» бюджетных средств и представители правоохранительных органов, не без причин начинающие и своевременно прекращающие расследования подобных нарушений. Закрывали глаза на внедрение собственного опыта бытового обустройства и непосредственные начальники заказчиков строящегося жилья. Упивался возможностью сачкануть с плановых занятий по боевой и политической подготовке, а заодно отдохнуть и отъесться и подчиненный личный состав, используемый в качестве строителей.

Подобное строительство никогда не считалось коррупцией или преступлением. Вечное отсутствие средств на совершенствование материальной базы той же боевой учебы во все времена толкало командиров всех степеней на серьезные финансовые нарушения, которые в итоге оправдывались интересами дела. А заодно развивали у командиров и начальников навыки дикой, но эффективной экономической деятельности. Денег на создание мишенных полей, поддержание в рабочем состоянии полигонов, оборудование танковых директрис, асфальтирование дорог и ремонт казарменно-жилищного фонда командирам никогда не хватало, хотя за все это всегда строго спрашивалось. Вот и развивали молодые армейские выдвиженцы кипучую экономическую деятельность, формируя незыблемую базу боевой мощи вооруженных сил, а заодно и собственный, уютный и благоустроенный тыл…

«Стройкой века» для нашего комбата, явно не доросшего до собственной дачи, стала финская баня, закладку которой санкционировал начальник войск связи округа, посетивший подчиненную часть с проверкой и удивившийся тому, что не обнаружил у нас «офицерской парилки». Беглый опрос коллег по штабу, к вящему неудовольствию начальника, выявил наличие подобных заведений во всех других учебных частях нашей дивизии, готовящих специалистов для разных видов войск, и привел к выставлению «удовлетворительной» оценки всему батальону.

— Через месяц доложишь об исполнении! — бросил проверяющий, усаживаясь в вальяжную черную «Волгу».

— Так точно! — привычно пробормотал комбат, соображая, каким образом решить поставленную задачу: сохранить занимаемую должность и получить очередное воинское звание.

Задача, скажу сразу, батальоном была решена. В срок. И на самом высоком уровне. В течение месяца, правда, весь личный состав части был освобожден от боевой и специальной подготовки и занимался строительством важнейшего объекта, однако, как оказалось, это ничуть не помешало общей оценке батальона по итогам летнего периода обучения. Комбат сохранил должность и получил очередное воинское звание. Часть была оценена на твердую хорошую оценку. Отличившихся на строительстве курсантов выпустили из учебки специалистами связи третьего, а то и второго класса. А «стройка века» быстро обжилась, и оборудованная по самому последнему слову техники финская баня превратилась в одно из самых популярных мест культурного отдыха офицеров штаба округа. И штаба дивизии. Ну и штаба батальона, конечно: не могли ведь вышестоящие начальники безостановочно купаться только в нашей части.

Керосин

Не могу не согласиться с собственными сыновьями, которые считают, что, прослужив в армии много лет, я, по сути, так и не стал человеком военным: штабной офицер, по авторитетному мнению ребят, прошедших суровую школу курсантской жизни, и не офицер вовсе, а так — паркетный шаркун при погонах.

Трудно оспорить это мнение, тем более что казавшиеся такими долгими шесть месяцев в учебке на самом деле были чем-то вроде одной сплошной халявы. В том числе и потому, что заместителем командира взвода, в который я был распределен, был мой старый приятель-соперник по баскетболу, а ныне гвардии старший сержант Толян по кличке ПэШа. Фамилию я по известным соображениям предпочту не называть. Собственно, именно о нем и пойдет речь в этом рассказике. Название его, став своего рода паролем, вот уже много лет вызывает улыбки у ребят, с которыми мы когда-то (Господи, как давно это, оказывается, было!) служили в армии.

Толян, он же ПэШа, отличался несколькими незаурядными качествами, выделявшими его среди сослуживцев. Во-первых, он пришел в армию после работы на столичном центральном телеграфе и владел специальностью телетайписта лучше большинства офицеров батальона связи. Во-вторых, ему было 25 лет и он являлся членом партии — факты, с которыми оказывались вынужденными считаться даже в штабе и политотделе дивизии, чьи работники предпочитали наблюдать за ним сквозь пальцы, прощая многие вольности. В-третьих, он был весьма любвеобилен, не особенно разборчив в своих интимных связях и, в придачу ко всему, обладал чрезвычайно развитыми вторичными половыми признаками. Все его тело было настолько густо покрыто шерстью, что каждое утро нашему зам-комвзвода приходилось тщательно выбривать не только щеки и подбородок, но и шею, растительность на которой плавно переходила в волосы на груди. Из-за этих самых вторичных половых признаков, собственно говоря, и появилась у нашего бравого гвардии старшего сержанта кличка ПэШа — полушерстяной, если расшифровать эту аббревиатуру. В отличие от ХэБэ, как называют в армии летнее хлопчатобумажное обмундирование.

С этой-то ПэШа-особенностью нашего героя и связана история с керосином, которую я собираюсь рассказать вам, да все никак не доберусь до сути.

А суть заключается в том, что как-то поздним вечером наш любвеобильный Толян повстречался у забора родной дивизии с двумя изрядно подвыпившими девицами из числа заключенных находящейся через стенку женской исправительной колонии, которых тамошнее руководство периодически выпускало за соответствующую мзду на волю. На пару с приятелем из комендантского взвода он, как мог, утешил истосковавшихся по мужской ласке и вниманию девиц и собрался было продолжить свои подвиги в этом направлении, пока однажды утром не обнаружил, что стал носителем и кормильцем огромного семейства лобковых вшей, с удовольствием, как дом родной, заселивших всю волосяную чашу его тела.

Состояние Толяна после посещения санчасти, начальник которой подтвердил диагноз пациента, было более чем удрученным. В отличие от своего напарника из комендантского взвода, который довольно просто избавился от постыдной болезни, старший сержант оказался перед выбором: сбрить шерсть со всего тела или извести пару килограммов остро дефицитной мази, прописанной нашим костоправом. Брить тело Толяну не хотелось, денег на такое огромное количество мази у него не было, поэтому, посоветовавшись с людьми бывалыми, уверявшими, что вшей можно извести керосином, решил он заняться самолечением.

Знакомый начальник склада ГСМ, узнав о беде, сказал, что для доброго дела ему не жалко и бочки авиационного керосина, невесть каким образом оказавшейся в его полном распоряжении. Старшина рембата помог привезти двухсотлитровую бочку к нам в батальон, а ребята из хозвзвода умудрились вскрыть ее на манер консервной банки, соорудив для нашего больного некое подобие ванны.

На процедуру лечения собрались болельщики и сочувствующие всех частей и подразделений нашей орденоносной гвардейской дивизии. Прежде, чем позволить Толяну окунуться в бочку, все мы долго и самозабвенно спорили по поводу того, сколько времени ему следует оставаться в керосине. Наконец, путем открытого и общего голосования было решено, что «чем больше — тем лучше», после чего старший сержант был благословлен однополчанами и направлен на оздоровительную процедуру, оказавшуюся на деле страшной экзекуцией. Не помню, сколько в итоге минут удалось Толяну продержаться в бочке, но когда он, наконец, вылез из нее, все его тело оказалось в полном смысле этого слова обваренным. Керосин сжег кожу бравого солдата так, что в течение нескольких недель он целыми лоскутами сдирал с себя эпителий, удалявшийся с тела исключительно с клочьями шерсти.

Когда по завершении этой продолжительной и чрезвычайно болезненной процедуры Толян впервые появился в солдатской бане, вся наша рота грянула дружным и долго несмолкаемым хохотом: его розовое младенческое тело оказалось полностью лишенным растительности!

Волосы у бравого гвардии старшего сержанта вскоре отросли. К нему вернулось привычное веселое настроение, любовь к всевозможным розыгрышам, шуткам и… женщинам. Правда, пристрастие к последнему деликатному предмету мгновенно начинало угасать, когда кто-нибудь из друзей, произносил одно-единственное слово, действовавшее на него как патентованный депрессант. И словом этим, понятно, было «керосин»…

Пиво

Служба в Советской армии могла оказаться совсем необременительной, если солдат до призыва в Вооруженные силы успевал приобрести какую-нибудь гражданскую специальность. В случае если он был хоть каким маляром или плотником, для него переставали существовать нудные занятия по боевой, политической, специальной или физической подготовке, как, впрочем, и по всем иным дисциплинам, включенным в учебные планы. С первого дня прибытия в подразделение такие солдаты определялись в хозяйственные или рабочие команды и чинили, штукатурили, красили, мазали жилой, казарменный и иные фонды частей и соединений до истечения срока службы, исправно получая очередные лычки и отпуска на родину, благодарности и грамоты от командования, твердо усвоившего, что внешний вид — это самый важный показатель оценки их деятельности.

Еще больше везло тем, кто до призыва в армию успевал хорошо освоить гражданскую специальность того же маляра или плотника. Из их числа формировались бригады надомников — солдат, которые за спасибо ремонтировали квартиры начальников и начальников своих начальников. Ребята эти, как правило, вообще не появлялись в подразделениях, а если им приходилось там бывать, пугали молодых офицериков своим сытым, довольным видом, отнюдь не уставными спортивными костюмами и буйно заросшими головушками.