Не успел Каспий, оставшийся позади поезда, несущего нас к новым свершениям, осесть новыми впечатлениями в не таких уж и грубых солдатских душах, как перед нашим взором предстала новая, восхитительно-необычная страна. Люди, похожие и непохожие на нас. Говорящие на незнакомом языке, обменивающиеся непонятными жестами, одетые по-особому — чужие внешне, но на деле родные и близкие.

Подсевшие в наш жесткий купейный вагон на каком-то потерянном в сухой степи полустанке попутчики принялись одаривать нас сладостями и фруктами, опаивать чаем, который казался неуместным в жаре поначалу, но в итоге принес чувство прохладного умиротворения. Стоило сойти на любой станции, чтобы спокойно покурить, как мы тут же оказывались в центре всеобщего внимания. Мужчины в непривычно темных одеждах наперебой предлагали нам сигареты и, забавно коверкая русские слова, спешили рассказать о собственной службе в армии. Женщины в пестрых одеждах и непременных головных платках скармливали нам вкуснейшую халву. Торговки совали в руки горячие пирожки и кульки с семечками. Дети, забывая закрыть щербатые рты, восхищенно сверлили блестящие значки на нашей парадной форме горящими угольками своих задорно блестящих черных глазенок.

Вечером вместо успевшего надоесть сухпая [4], несмотря на робкие возражения сопровождающего офицера, нам предстояло смолотить с десяток жареных цыплят, несколько палок копченной рыбы и груду свежих овощей, так что спать мы улеглись с полным ощущении того, что засыпаем дома, а не в вихляющем из стороны в сторону, дребезжащем всеми своими старыми деталями поезде.

Новое место службы

Пронзительный голос муллы, вещавшего с вершины стройного, обвитого тончайшим каменным кружевом минарета, стал первым впечатлением от нового места службы, куда поезд благополучно довез нас одним солнечным ноябрьским утром. Разбудив не без помощи проводника явно перебравшего прошлой ночью офицера, мы высыпали на привокзальную площадь города Н., бывшего, между прочим, столицей автономной республики.

Обещанную машину из штаба за нами так и не прислали, и под рассеянным взором постепенно приходящего в себя капитана мы двинулись навстречу Судьбе, рискуя свернуть шеи от обилия новых и ярких впечатлений. Необычность чувственного восприятия окружающего не померкла и после того, как мы переступили въездные ворота, выкрашенные привычной зеленой краской, потому что находившиеся в районе КПП офицеры все сплошь были не в кителях, а в рубашках, а солдаты… В совершенно незнакомых и даже чуждых нашей прежней армейской эстетике панамах, выгоревших на солнце хэбэ, с болтающимися значительно ниже пояса ремнями, новые однополчане произвели на нас ошеломляющее впечатление, разительный эффект которого лишь в малой степени смягчали напутствия, полученные в стенах родной части. Нас предупреждали, что показательная учебка и «настоящие войска» — явления малосхожие, но действительность превосходила все ожидания и усугублялась видом тощих коров, за полным отсутствием какой-либо растительности вынужденных тоскливо жевать содержимое урн.

Часа два мы провели в перекрытой маскировочной сетью курилке, дожидаясь окончания перерыва и возвращения с сиесты офицеров, которым предстояло распределить нас по частям. В итоге оказалось, что местный кадровик сегодня на службу уже не явится, и это пустяшное вроде бы обстоятельство сыграло решающую роль во всей моей последующей жизни. Вышедший для знакомства с нами майор оказался офицером политотдела армии, занимающимся военно-политическим изучением видного отсюда невооруженным глазом противника. Узнав, что за плечами у меня иняз и несколько лет работы в «Интуристе» и перебросившись со мной парой фраз на английском, он сходу состряпал рапорт о зачислении меня в распоряжение политотдела дивизии, подписал его у какого-то начальника и решил мою судьбу на ближайшие двенадцать месяцев.

«Мартский» кот

Писать я начал за много лет до того, как пошел в армию. Изведя тонны бумаги и чернил, иногда даже сам оставался доволен тем, что выходило из под моего пера. Но реальные навыки письма мне удалось получить только в армии. Точнее, в политотделе, куда был прикомандирован после окончания учебки. Именно там мне впервые пришлось написать что-то, предназначенное для прочтения не только мною самим. Что, говоря по правде, оказалось куда сложнее, чем это можно было предположить.

Меня, бравого гвардии сержанта, так и не успевшего усвоить лихую армейскую манеру представления и общения, неплохо приняли в коллективе, каждый член которого владел несколькими иностранными языками и всю жизнь занимался изучением того, что тогда было принято называть «вероятным противником». Офицеры читали абсолютно недоступные для простых смертных иностранные газеты и журналы, регулярно слушали радиостанции, передачи которых безбожно глушились, и вели какие-то формуляры и досье, пополняемые не всегда понятными записями и заметками. А еще они составляли листовки, радиограммы и программы устного вещания, которые предназначались для применения в боевых условиях, чтобы подорвать боевой дух противника, склонить его к невыполнению приказов собственного военного командования, сдаче в плен, выходу из войны.

Лишь много позже, когда мне самому доверили написать первую в жизни листовку, я убедился в том, какой чистейшей воды профанацией было занятие этих неглупых интеллигентных людей, мысли которых подвергались обязательной цензуре чиновников от политорганов. Но поначалу я даже не пытался скрыть восторг от общения с этими интеллектуалами, являвшими собой племя «белых ворон» в окружающем их параллельно-перпендикулярном примитивизме. И даже не мечтал, что когда-нибудь и мне будет доверена хотя бы теоретическая попытка написать нечто, рассчитанное на находящихся за тысячи миль людей. С тем большим трепетом я предпринял попытку написать листовку, которая, понятно, в итоге оказалась нещадно раскритикованной тем самым чиновником, в обязанности которого входило утверждение подобных документов. Прочитав представленный текст, генерал-политработник добродушно предложил мне дополнить его острой критикой заокеанских толстосумов и призывом к классовой солидарности трудящихся. И искренне вознегодовал, когда я тактично попытался высказать явному неспециалисту свои соображения.

Впрочем, все это было много позже, когда я отслужил положенные полтора года срочной службы, получил офицерское звание и был призван в кадры вооруженных сил. А тогда, только попав в новый для себя коллектив, я страшно переживал по поводу первого самостоятельного задания. Побеседовав со мной, новый начальник предложил мне подготовить материал об очередных маневрах НАТО на ТВД, определил срок сдачи текста и попрощался.

Привыкшему к повсеместной практике армейского «просиживания штанов» от звонка до звонка, мне была не совсем понятна эта ситуация. За непродолжительный период службы я успел убедиться в абсолютно дурной организации труда воинских коллективов и знал, что в ожидании очередного «мудрого указания» самодура-начальника давно сделавшие свое дело люди вынуждены часами тупо высиживать на своих рабочих местах, а тут…

— Мы работаем на конечный результат, — сказал мне один из сослуживцев, лейтенант, к которому я обратился за разъяснением. — Главное, чтобы ты своевременно и хорошо справлялся со своей работой, а где ты ее делаешь — на рабочем месте или дома — твое личное дело…

Подобная постановка вопроса находилась в прямом противоречии с обычной для армии стратегией создания видимости «тотальной занятости», однако с помощью нашего начальника оказалась вполне дееспособной. Рациональной и эффективной. Именно такой, которая, сочетая доверие и спрос, гарантировала достижение максимально высоких результатов. Через сколько-то лет, став каким-никаким начальником, я с удовольствием продолжил этот испытанный стиль работы, а тогда, получив первое задание, признаться, был слегка шокирован. Тем более, что дома, где я мог спокойно трудиться, у меня по понятной причине не было, а в политотделе мне определили вполне удобное рабочее место за письменным столом, имевшим даже запирающиеся ящики!

Как бы то ни было, я с энтузиазмом взялся за выполнение поставленного задания и убедился в его сложности. В самом деле, творить для души и писать по заданию — вещи диаметрально противоположные, и, взявшись за ручку, я очень скоро сообразил, что без навыков штабной публицистики это не так-то просто. Битый час прокорпел я над конструированием элементарных фраз, раз десять начинал свой материал заново, пока не добрался до гениального, как мне показалось, художественного сравнения, чудо как подходившего к общему тону моего повествования.

Речь шла об агрессивной сущности империалистов, которые, видимо, напились валериановых капель и уподобились блудливым мартовским котам.

«Мартовским? — переспросила тень сомнения, закравшаяся в мое сознание, испытывающее потребность справиться с первым заданием как можно лучше. — Мужики здесь грамотные, нельзя допустить ошибку… Если в прилагательных „январский“, „февральский“, „апрельский“, „майский“ и так далее пишется суффикс „ск“, то почему „мартовский“? „Мартский“, что ли? Звучит, конечно, странно, но, понятно, русский — язык особенный…»

Все еще сомневаясь, я в очередной раз перечислил в уме ряд прилагательных, образованных от названий месяцев, и остановился на варианте «мартский», который наиболее подходил к моему случаю. Думаю, не надо уточнять, что после того, как мое произведение было прочитано начальником, за мной на долгое время утвердилась соответствующая кличка.

В целом же, как оказалось, новый коллектив весьма отличался от прочих подразделений штаба. Особенно это было ощутимо именно с точки зрения лингвистики, об обширных знаниях наших командиров в области которой можно судить хотя бы по тому печальному факту, что даже начальник штаба армии, человек блестяще закончивший Академию Генерального штаба и, по сути, несущий ответственность за планирование боевых операций в рамках целого операционного направления на ТВД, был искренне удивлен, что наши офицеры, регулярно прослушивающие, в частности, радиостанции различных арабских стран, владеют столькими иностранными языками.

«С нами рядом работают офицеры, — гордо заявил он, выступая на какой-то конференции, — которые в совершенстве владеют не только английским или еврейским, но сирийским, кувейтским, египетским!» И как было в этом случае остановить заслуженного и одаренного в несколько иной сфере человека и рассказать ему, что нет среди языков народов мира ни еврейского, ни иракского или ливийского, ни американского или австралийского языков.

Гарнизон

Будучи местом своего рода ссылки для отдельных офицеров, гарнизон, в который я попал служить, вообще славился своей спецификой. Здесь не росли мандарины и не ловились осетры, поэтому в то время, когда в прочих «синекурных гарнизонах» командиры и начальники всех степеней в поте лица организовывали сбор подношений для представителей вышестоящих штабов, жизнь в гарнизоне текла скучно и неторопливо. И ее плавное течение лишь изредка нарушалось какой-нибудь залетной инспекцией или чрезвычайным происшествием, отголоски которого долгие годы передавались из поколения в поколение, превращаясь в своего рода легенды, обретая множество версий.

Провинциальный, мусульманский уклад жизни гарнизона лишал военнослужащих и членов их семей даже теоретической возможности развлекаться. В прилепленной к границе автономии, оторванной даже от республики, в состав которой она входила, не существовало ни кинотеатров, ни ресторанов или кафе, где можно было отдохнуть или провести время с друзьями или семьей. Начальнику местного дома офицеров и в страшном сне не могла прийти в голову шальная мысль устроить танцы или разнообразить «уставной» кинорепертуар, формируемый преимущественно из очень старых, не очень старых и почти не старых индийских мелодрам. Единственным развлечением для тех, кто проходил там службу, был городской базарчик, где, по крайней мере, можно было повстречать знакомых, обменяться сплетнями годичной давности, людей посмотреть, себя показать.

С базарчиком этим и было связано одно из чрезвычайных происшествий, невольным свидетелем которого мне довелось стать уже в первые недели службы в штабе армии.

Честно заработав право на первое увольнение, я бродил по пыльному городку, впитывая впечатления для того, что когда-то могло оказаться изложенным на бумаге, отчаянно скучая и по привычке прислушиваясь к собственному желудку, возмущенному жирной бараниной, и ужасаясь адской жаре в ноябре и изобилию мух.

Я довольно долго бродил по запутанным улочкам Старого города, радуясь, что мне удалось избавиться от назойливого внимания командиров, и изнывал от жары, когда вдруг услышал громкие крики со стороны базара. Вообще-то я никогда не отличался особым любопытством, но мне абсолютно нечего было делать, и я последовал на крики, стараясь не спешить.

Зрелище, представшее перед моими глазами, напоминало съемку какого-то боевика времен войны легендарной Красной армии против проклятых басмачей в Средней Азии. Почтенные аксакалы с седыми бородами, женщины в платках и под паранджой, торговцы всех возрастов и мастей, босоногие мальчишки, зеваки, сбившись в кучки, оживленно комментировали событие, разворачивающееся у самого входа, среди гигантских гор арбузов и дынь, откуда доносились громкие крики по-русски и по-азербайджански, милицейские свистки, звуки ударов.

Оказалось, что на базар пришли мать и жена одного из молодых офицеров местной дивизии, впервые только накануне попавшие в город и абсолютно незнакомые с местными обычаями и нравами. Проводив сына и мужа на службу, женщины решили сходить на местный базар, чтобы купить кое-какие продукты и накрыть к ужину праздничный стол.

В то время, пока они чинно ходили по мясным, овощным и фруктовым рядам, выбирая баклажаны, помидоры, яблоки и зелень, все шло прекрасно. Пожилые торговцы услужливо предлагали им лучшие плоды и всеми силами старались скрыть естественный блеск глаз, перед которыми навязчиво маячили белокожие прелести достаточно редких там северянок. Продавцы помоложе откровенно слюнявили обнаженные плечи и коленки женщин взглядами, искренне отказываясь от денег, которые те предлагали за приобретенный товар. Свекровь и невестка не могли нарадоваться на внимание аборигенов и совсем уж было расцвели под взорами волооких красавцев, когда их собственные взгляды наткнулись на огромные плоды бахчевых, в изобилии наваленных прямо на земле недалеко от выхода с рынка.

Что может лучше утолить жажду, чем холодная мякоть арбуза, наверняка решили женщины, устремляясь к вожделенным плодам. Склонившись над горой арбузов, они бы еще долго выбирали сочные плоды, выстукивая их звонкие, надутые сладкой влагой бока, но… Но кто-то из совсем еще молодых и непростительно несдержанных джигитов, высмотрев под халатиком у младшей из женщин намек на нижнее белье, дико вскрикнул и, подлетев к растерявшейся молодухе, довольно ловко пристроился к ее согнутому в несколько рискованной позе телу. Смешной до драматизма акт продолжался ровно столько времени, сколько потребовалось мужичку для удовлетворения своих низменных инстинктов, сдержать которые не смогли ни тщетные попытки невестки вырваться, ни отчаянный град ударов, наносимых свекровью пляжным зонтиком по спине и голове насильника, ни увещевания почтенных аксакалов, ни крики окружающей толпы, ни милицейские свистки.

Происшествие на рынке долго обсуждалось во всех инстанциях. Результатом же переговоров и обсуждений стал перевод молодого офицера к новому месту службы с неожиданным повышением. Насколько мне известно, ни пострадавшая, ни ее мать и муж не были заинтересованы в судебном разбирательстве этого инцидента, поэтому дело вскоре закрыли. Родители насильника, выплатив отступные жертве и щедро вознаградив следственные усилия местных правоохранительных органов, выслали свое чадо на учебу в Москву, где тому предстояло приобщиться к достижениям цивилизации в области строительства отношений с представительницами слабого пола.

Графин

Продвижение по службе в армии вообще всегда было делом далеко не простым. Каждая очередная ступенька карьерной лестницы офицера традиционно строилась из ящиков спиртного или центнеров иных даров местной природы, если не была заранее предопределена правом рождения или знакомства, доставшегося в наследство или благоприобретенного. Самостоятельно или с помощью жены.

Жены вообще всегда играли важную роль в деятельности Вооруженных сил. Не считая уроков истории и собственных познаний в области античной мифологии и Ветхого завета, первыми сведениями, полученными в этой области, я обязан именно армии. Точнее, первому из командующих, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться.

Мой первый командующий был незабываемой личностью. Потому, что обладал гигантским ростом, могучим торсом и зычным голосом, который наводил мистический трепет на окружающих, готовых провалиться сквозь землю, лишь бы не столкнуться с ним лицом к лицу. Он был известен своим строгим нравом по отношению к подчиненным, среди которых выделял чиновников в звании не ниже подполковника, чем доставлял массу удовольствия младшим офицерам, сержантам и солдатам, которых для этого военачальника просто не существовало. Кроме того слыл непревзойденным бабником, отлавливавшим женщин в любом месте, где те имели неосторожность попасться ему на глаза.

Главным помощником командующего в подобных деликатных вопросах был прапорщик-грузин, числящийся адъютантом, а на деле являющимся основным поставщиком женщин своему хозяину. Говорят, что где бы ни оказались генерал и его верный слуга, они первым делом высматривали для себя возможные жертвы и лишь потом приступали к делам, ради которых, собственно, и совершали вояжи по подчиненным частям и соединениям. Не изменяли они своим сибаритским привычкам и возвращаясь в штаб армии. Многие из бесчисленных машинисток, секретчиц, официанток, буфетчиц и уборщиц которого могли бы порассказать о старшем гарнизонном воинском начальнике. Говорят, что, вернувшись на «зимние квартиры», командующий и его адъютант начинали рабочий день с наблюдения за контрольно-пропускным пунктом и двором штаба, запруженных в это время дня народом, спешащим на службу. Высмотрев в толпе объект, достойный внимания, генерал указывал на него пальцем, и верный адъютант приступал к исполнению своих функциональных обязанностей, состоявших в сборе и анализе данных о понравившейся хозяину женщине. Справедливости ради, надо отметить, что генерал старался не трогать состоящих в браке, однако…

Эта беззаботная хохотушка с роскошными пшеничными волосами, высокой грудью и стройными ногами, так и норовящими выскочить из-под коротенькой юбчонки, уже давно обратила на себя внимание командующего. Узнав, что она замужем за одним из штабных офицеров, он пару раз успешно подавил в себе искушение, которое на поверку оказалось сильнее стальной воли военачальника, и в один прекрасный день приказал адъютанту доставить к нему эту женщину.

Трудно сказать, как разворачивались бы события, не предупреди она мужа о том, что ее вызвал сам командующий. Надо отметить, что генерал был весьма недурен собой и занимал достаточно видное общественное положение, чтобы прийтись по душе женщинам, во все времена почитавшим героев. Однако, попав в комнату отдыха влиятельного армейского сановника, женщина вдруг заупрямилась и, оберегая собственную честь, разбила о череп неудавшегося насильника роскошный хрустальный графин, составляющий существенную деталь интерьера того царского будуара, в котором она очутилась. Военная голова командующего выдержала удар, а брызги хрусталя, очевидно, просветлили мозг, затуманенный желанием. Отряхивая коньяк со своих звезд и боевых наград, генерал склонился над рукой женщины в целомудренном поцелуе. Вызвав к себе на следующий день мужа несостоявшейся любовницы, похвалил его за воспитание боевой подруги. А заодно сообщил о переводе в вожделенную для всех военных Группу советских войск в Германии, где тому предстояло нарушить святая святых кадровой работы в Вооруженных силах СССР, приняв под командование развернутый полк. Не имея при этом, кстати говоря, обязательного для этой должности академического образования.

Наследник шахского престола

Вхождение приграничной страны в «агрессивный империалистический блок СЕНТО» никак не отражалось на отношениях этого приграничного государства с СССР. Планируя проведение наступательных операций на этом стратегическом направлении, целью которых была оккупация обширных территорий с выходом к нефтяным месторождениям, военно-политическое руководство Советского Союза активно продавало вероятному противнику оружие, держало в его армии своих военных советников, развивало всесторонние и взаимовыгодные связи с главой соседнего государства. Глава был шахом и заядлым охотником, неоднократно посещал зону ответственности нашего объединения, где к его услугам всегда имелись заповедники с медведями и оленями, которых можно было уничтожать в любом количестве, подтверждая нерушимость традиционной дружбы и добрососедства между двумя народами. Посещал сопредельную территорию и наследник шахского престола — своевольный подросток, обожавший гонять на американских сверхзвуковых истребителях, которые нет-нет да и залетали за границу, вызывая нестерпимый зуд в ладонях советских зенитчиков, которым строго-настрого было запрещено выполнять свои функциональные обязанности по противовоздушной обороне Отчизны без соответствующего разрешения Москвы.

Так, наверное, шахчонок и летал бы туда и обратно через границу, если бы не какая-то неполадка с двигателем его самолета, потребовавшая экстренной посадки на одном из аэродромов истребителей-перехватчиков нашего округа. Запросив разрешения на посадку, которое было ему незамедлительно дано, наследник шахского престола вышел на ВПП [5], а несчастный командир авиаполка, предупрежденный о необходимости оказать титулованному пацану подобающий прием, приказал выкатить на поле красную дорожку и, глотнув для храбрости некой ободряющей жидкости, приготовился вышагивать строевым шагом навстречу приземлившемуся «Фантому».

Мысленно формулируя непредусмотренную действующими уставами форму доклада высокому гостю, полковник на всякий случай скомандовал: «Полк, смирно!» и потопал четким строевым шагом к самолетику, еле виднеющемуся на дальней рулежке.

— Товарищ наследник шахского престола, — зычно прокричал он подростку, подняв к виску руку в воинском приветствии, — в полку без происшествий! Летный состав части занимается плановой боевой подготовкой по отражению возможного воздушного вторжения со стороны вашего государства!

Этот случай, обсуждать и тем более комментировать который было строго-настрого запрещено всем вольным и невольным участникам неофициального приема будущего шаха на одном из приграничных советских военных аэродромов, так и остался безызвестным. А начавшаяся вскоре исламская революция в соседней стране окончательно поставила точку в инциденте, который при других обстоятельствах мог вызвать грандиозный международный скандал.

Маразм крепчал… и танки наши быстры

Годы, проведенные в рядах славных Вооруженных сил, убедили меня в том, что всякого рода проверки и инспекции являются важнейшим компонентом боеготовности и боеспособности войск. Служба в отдаленном гарнизоне подсказала, что проверки эти и инспекции проводятся исключительно сезонно, вне какой-либо видимой зависимости от планов подготовки войск или проводимых там учений. Так, скажем, проверки дислоцирующихся на субтропическом побережье соединений и частей по традиционному стечению обстоятельств приходились на пляжный сезон или на период сбора цитрусовых. Инспектирование частей и подразделений, находящихся на Каспии, обычно случались весной в период нереста и, соответственно, появления в подчиненных войсках никем не считанных тонн черной икры и десятков, если не сотен, тонн белуги, севрюги и иных осетровых. В прочие места расположения частей военного округа, находящихся по непонятным причинам именно там, где производились вина и коньяки, представители вышестоящих штабов приезжали значительно чаще и вне каких-либо графиков, соотнося свои визиты, по всей вероятности, с велением сердца и зовом души, регулярно тоскующей по дармовой алкогольной продукции. Особым антуражем обычно обставлялись проверки, организуемой Главной военной инспекцией Министерства обороны, так называемой «райской группой» — сборищем старых маразматиков, выслуживших право пожизненно находиться на обеспечении государства и действующих войск. Приезды выживших из ума маршалов обычно обставлялись крайне помпезно и приурочивались к каким-нибудь партийным активам или конференциям. Возможности счастливых участников этих мероприятий, кстати говоря, не ограничивались правом вдоволь насмотреться на восседающих в президиумах легендарных полководцев. Отсидев положенное время в душных помещениях, делегаты имели возможность приобрести дефицитные консервы и не менее дефицитные детективы и фантастику в мягких переплетах, отпечатанные на паршивой бумаге, в «нагрузку» к которым прилагались великолепного качества пухлые тома классиков марксизма-ленинизма и живых мертвецов из состава Политбюро.

Очередная генеральная инспекция, от результатов которой прямо зависела судьба всего командного состава округа, пришлась на первый же период моей службы в гарнизоне, где я успел зарекомендовать себя не только неплохим знатоком некоторых иностранных языков, но и военнослужащим культурным и воспитанным. Последнее обстоятельство, видимо, оказалось решающим при утверждении моей кандидатуры на временную должность «персонального переводчика руководителя инспекции» — впавшего в детство старичка, который, как оказалось, был не только прославленным полководцем времен Великой Отечественной войны, но и истинным ценителем этикета. Кроме того, легендарный маршал обожал смотреть кинофильмы, и я был отобран командованием для синхронного перевода тех из них, которые были сняты за рубежом, еще не были дублированы и могли бы оказаться интересны для высокопоставленного гостя.

В течение нескольких дней интенсивной работы всех без исключения членов Военного совета армии решался вопрос, можно ли подсовывать легендарному военачальнику в качестве переводчика сержанта. При этом одна половина высказывалась «за», имея в виду, что и сам маршал вышел из народа, а другая была категорически против, предлагая для пользы дела вырядить меня в майорскую или — на худой конец — капитанскую форму. Конец грозящим затянуться до бесконечности дискуссиям положил член Военного совета — начальник политотдела армии, обладавший, как и все партаппаратчики его ранга, правом решающего голоса.

— Мундир старшего офицера, пожалуй, слишком, — решительно сказал этот великий человек, — а вот на старшего лейтенанта он точно потянет!

Сказано — сделано. Уже через час под личным присмотром начальника гарнизонного военторга [6] я оказался в заботливых руках закройщика и двух швей, которые к вечеру того же дня сшили мне великолепную офицерскую форму. Более того, меня не забыли снабдить сшитыми на заказ штиблетами и шитой же фуражкой — с чудовищно высокой, «эсесовской» тульей, считавшейся верхом шика среди кадровых военнослужащих.

Подобное мгновенное и невиданное в войсках, пусть и формальное, повышение в воинском звании сыграло важную роль в моем становлении как настоящего военнослужащего. С сознанием величия и знаменательности событий, невольным участником которых мне пришлось стать, отбыл я на отведенное рабочее место, чтобы поразить неосведомленных о происходящем офицеров штаба, переодеться и заняться прямыми обязанностями до момента прибытия высокого гостя и сопровождающих его лиц.

«Сибирячок»

О том, что мне надо быть на вокзале, куда прибывал литерный поезд с маршалом и его свитой, я узнал буквально за час. На станцию я примчался с работы, наспех нацепив на себя повседневную офицерскую форму, понятия не имея, что в качестве участника проверки мне надо было, как минимум, иметь на себе китель, кавалерийские сапоги и кавалерийскую же портупею [7], сохранившиеся в армии со времен героической молодости прибывающего маршала. За мой «гражданский» вид меня поначалу чуть было не погнали назад, но потом вспомнили, что маршал любит, чтобы его встречали все, с кем он мог в дальнейшем общаться, и шуганув пару раз для острастки, спрятали в самом конце шеренги, выстроившейся на перроне перед тем местом, где должен был остановиться штабной вагон литерного поезда с живой легендой трех войн.

С трудом и не без интенсивной помощи порученца, генерал-полковника, главный инспектор ступил своими подгибающимися ножками на асфальт перрона, с чувством вдохнул воздух, пропитанный стойкими ароматами мест общественного пользования, и засеменил в сторону нашего строя. «Сми-и-ирна!» — скомандовал правофланговый — наш командующий и громко отрапортовал высокому гостю нечто, понятное только тем, кто провел в рядах Вооруженных сил не один десяток лет. Маршал лучезарно улыбнулся, пожал командующему руку и начал обход строя, милостиво кивая вытянувшимся перед ним по струнке местным генералам.

Стоя на левом фланге в непростительно легкомысленной для торжественности момента рубашоночке, я физически чувствовал, как растет напряжение у встречающих по мере того, как главный инспектор приближался ко мне. В тот момент, когда он остановился передо мной, воздух, казалось, был уже до предела пропитан электрическими зарядами, готовыми мгновенно разрядиться грозой, ураганом, тайфуном.

— Здравствуй, сынок, а ты что у нас — сибирячок? — ласково поинтересовался маршал после того, как я, предупрежденный о его плохом слухе, прокричал в ухо старичку свою фамилию.

— Никак нет, товарищ Маршал Советского Союза! — бойко проорал я в ответ, стараясь не смотреть на наших генералов, истекающих потом в сапогах и наглухо застегнутых и туго перепеленатых ремнями кителях.

— Ну вот, я же вижу, что сибирячок! — одобрительно улыбнулся маршал и потрепал меня по плечу. — Сибиряки — народ закаленный! Видишь, стоит себе в одной рубашечке и хоть бы хны, генералы твои повымерзли бы, небось, без кителей да теплого белья!

По страдальческому выражению лица нашего командующего, изнывающего в тридцатиградусной жаре, я понял, как приятно ему слышать то, о чем говорил маршал, и был несказанно рад, когда наконец мы стали рассаживаться по машинам. Как ни странно, место мне нашлось в «Волге» члена Военного совета, который молчал всю дорогу от вокзала до правительственной дачи, выделенной в распоряжение маршала, не зная, уничтожить меня немедленно или отложить экзекуцию на непродолжительное время. Спустя четверть часа гнетущей тишины эскорт прибыл во временную резиденцию легендарного полководца, где в его полное распоряжение был выделен огромный особняк с бассейном, кинотеатром, сауной и всем остальным, положенным по существовавшему в те годы «табелю о рангах».

— А где там мой сибирячок? — поинтересовался маршал, выбравшись не без помощи своего порученца и двух адъютантов из вельможного гостевого автомобиля, выделенного в его распоряжение местным ЦК.

— Я здесь, товарищ Маршал Советского Союза! — выпалил я, выпихнутый кем-то из генералов пред очи высокого гостя.

И вытянулся по стойке «смирно», судорожно соображая, не вызвано ли его внимание к моей скромной персоне некими особенностями сексуальной ориентации обладателя сотен боевых наград — опасения, к счастью, оказавшегося абсолютно беспочвенным. Маршал был одинаково равнодушен и к женщинам, и к мужчинам. Единственным предметом его страсти, как оказалось, были кони, на которых он более полувека назад водил в бой отважных красных кавалеристов.

— Вот и хорошо, сынок! Держись поближе ко мне, а то эти старые пердуны, — он кивнул в сторону наших генералов, вполне годившихся ему во внуки, — тебя здесь затопчут!

С этими словами старичок засеменил в помещение, где его бережно усадили в мягкое кресло и подключили к электросети: в китель, как я узнал позже, была вмонтирована специальная грелка, согревающая немощное тело маршала, испытывающего озноб в любых климатических условиях.

— Творожка бы… — неопределенно прошамкал прославленный полководец, и в то же мгновение толпа встречающих ринулась на кухню, чтобы успеть удовлетворить скромное желание проверяющего.

Через мгновение перед маршалом стоял небольшой столик, уставленный всевозможными яствами, а начальник тыла армии с почтением протягивал ему хрупкую фарфоровую пиалу, наполненную смесью творога со сметаной.

— Я отдельно хотел творожка, а отдельно — сметанки, — закапризничал маршал, вызвав новый переполох в ряду генералов, привычной рысью кинувшихся на кухню.

Еще мгновение — и перед высоким гостем склонились в земном поклоне уже два генерала. Один с блюдцем творога, другой — со стаканом сметаны.

— А я уже ничего не хочу! — вдруг заупрямился маршал и оглянулся в поисках кого-то. — А где там мой сибирячок?

— Здесь я, товарищ Маршал Советского Союза! — в очередной раз проорал я, выпихнутый в центр огромного зала кем-то из своих перепуганных начальников.

— Славно! — старичок улыбнулся мне. — Слушай, а какие-нибудь фильмы в этой ж… есть?

— Так точно, товарищ Маршал Советского Союза! — завопил я, вспомнив, для каких целей, собственно, здесь нахожусь.

Через пару минут мы все уже разместились в небольшом, человек на 150, кинозале, где, в очередной раз проинструктированный о плохом слухе маршала, я был посажен рядом с ним. Первой должны были крутить какую-то французскую комедию, которую я не видел раньше, что, признаться, вызвало у меня немалые опасения по поводу того, справлюсь ли я с переводом, если придется дублировать слэнг парижских клошаров или диалоги каких-нибудь марокканцев.

— А что это они делают? — поинтересовался маршал через пару минут после начала демонстрации фильма, глядя на экран, на котором крупным планом целовались мужчина в строгом темном костюме и очаровательная блондинка в простыне.

— Целуются, товарищ Маршал Советского Союза! — проорал я в ухо старичку и начал было так же громко выкрикивать перевод обычных для постельных сцен фраз, когда он вдруг положил свою сморщенную ладонь на мою руку и посмотрел на меня необыкновенно умными и проницательными глазами, на самом дне которых плясали веселые хитрые чертики.

— Можешь не кричать так громко, — тихо сказал он мне. — Я прекрасно слышу! Это они, — старичок неопределенно кивнул в сторону зала, — думают, что я совсем выжил из ума… Пусть думают! — И добавил громко, капризным старческим дискантом:

— Не хочу я это кино смотреть! Есть у вас кино про красных дьяволят?!

Persons grata

Старенький маршал до слез переживал, наблюдая за отважными подростками, воюющими с белым движением, и не угомонился до того момента, пока не просмотрел все серии этого увлекательного боевика отечественного производства, который, по словам порученца, был его любимым фильмом.

— Спроси у него, он в штаб сегодня пойдет? — осторожным шепотом попросил у меня наш обычно грозный командующий, понимая, что не может прервать увлекшее проверяющего занятие.

— Товарищ Маршал Советского Союза… — начал я.

— Зови меня Кириллом Семеновичем, сибирячок, — добро отозвался мой собеседник и, не поворачиваясь в сторону замерших в ожидании генералов, добавил:

— А им передай, что я сегодня никуда не пойду. Пусть там, в частях, мои офицеры поработают: они хорошо знают, как отодрать бездельников!

Наши и приезжие генералы на цыпочках удалились заниматься делом, а мы с маршалом и начальником политотдела армии, прятавшимся в темноте зрительного зала, подобно тени отца Гамлета, продолжили увлекательное занятие. Где-то к наступлению времени, когда по Первому каналу Центрального телевидения начиналась трансляция передачи «Спокойной ночи, малыши!», маршал начал клевать носом. Порученец и адъютанты предложили старичку баиньки, но он вдруг заупрямился и потребовал ужин.

Стол, к которому в итоге мне пришлось полувести-полунести прославленного полководца, поразил даже мое, привыкшее, казалось бы, по интуристовским временам к всевозможным формам роскоши воображение. Не было на кипенно-белой льняной скатерти разве что птичьего молока, хотя сам маршал лишь индифферентно покопался серебряной ложкой в овсяной каше и отпил пару глотков чая.

— Ешь! — неожиданно зычным для такого тщедушного тела голосом рявкнул Кирилл Семенович, и под настойчивым взглядом начальника политотдела я приступил к планомерному и целенаправленному уничтожению продуктов, вид которых, признаться, успел основательно забыть за месяцы срочной службы.

— Пей! — скомандовал маршал и налил мне полный винный фужер не самого хилого французского коньяка. — И нечего смотреть на этого политболтуна!

Обратив наконец-то внимание на нашего генерала, прославленный маршал совсем уж было собрался вспомнить о своих инспекторских полномочиях и примерно распечь проверяемого, но в какой-то момент я уловил умоляющий взгляд своего прямого начальника и придвинул нашему важному гостю рюмку.

— Кирилл Семенович, вам, наверное, водки? — спросил я, испытывая приступ неконтролируемой резвости.

— Конечно! — важно кивнул маршал и, брезгливо оттолкнув от себя 50-граммовую емкость, потянулся за чайным стаканом. — Наливай!

В родную казарму я попал уже под утро, когда хилый с виду старикашка, оказавшийся отменным выпивохой, наконец-то опустил меня восвояси. Проводив, между прочим, до выхода на абсолютно твердых ногах.

— Спасибо! — с чувством сказал мне посиневший от волнения начальник политотдела, который, как оказалось, всю ночь томился в служебной машине, ожидая окончания нашей пьянки. — Проси что хочешь!

— Не за что, — невнятно пробормотал я в ответ, чувствуя, что вырубаюсь…

«И на Марсе будут яблони расти!»

Очередная наша встреча с легендарным полководцем времен Гражданской, советско-финской и Великой Отечественной войн состоялась уже на следующий день, который он встретил свежим маринованным огурчиком, а я — ужасной головной болью. В принципе, необходимости в присутствии ряженого старлея [8] не было никакой, но, заметив явную симпатию генерального инспектора к «сибирячку», командование решило держать меня под рукой.

О несостоявшемся переводчике и недавнем собутыльнике маршал, признаться, так и не вспомнил, однако, находясь в непосредственной близости от места разворачивавшихся событий, я углядел немало любопытного. В том числе создание цветущего оазиса в абсолютно лунных условиях Богом забытого гарнизона.

То, как шла подготовка к приезду инспекции, я успел понаблюдать до ее прибытия, когда взмыленные, измотанные до полного одурения солдаты, сержанты, прапорщики и офицеры загнанно носились по кругу, в десятый раз перекрашивая очередной забор, забеливая очередной бордюр, залатывая очередную трещинку в асфальте. Расти в нашем гарнизоне трава, ее бы тоже всенепременно выкрасили зеленой краской для придания «уставной, радующей глаз высокого начальства однотонности», но травы в этих краях отродясь не водилось. А посему в течение ночи, предшествовавшей прилету маршала, весь личный состав находившейся поблизости от штаба армии дивизии выкапывал в камнях тысячи ямок, в которые потом по срез горлышка закапывали пол-литровые бутылки. За четверть часа до въезда инспекторского кортежа в ворота соединения на свет Божий были извлечены гигантские букеты тюльпанов, за которыми, как я потом узнал, в долину был снаряжен целый военный караван. Букеты эти были мгновенно розданы ответственным офицерам, принявшимся быстро расставлять цветы по бутылкам. Еще мгновение — и гигантское поле тюльпанов заалело перед штабом дивизии, образовав фантастические кроваво-красные клумбы у всех частей и подразделений военного городка. Люди, пережившие уже не одну инспекцию, действовали четко и дружно, понимая, что от того, что они делают, итоговая оценка по боевой подготовке зависит в большей степени, чем от качества и эффективности стрельбы, вождения танков, строевой, физической и политической подготовки вместе взятых. Действовали механически, зная, что очень скоро от создаваемого ими великолепия не останется и следа — знойное солнце выжжет, спалит несчастные цветы.

Маршал, как оказалось в итоге, так и не доехал до дивизии, поручив ее проверку десятку-другому генералов из своего окружения. Те же, прибыв на место, бегло оглядели простирающуюся вокруг буйную цветочную растительность и долго потом возмущались по поводу того, что местное командование требует каких-то там льгот и привилегий за службу в отдаленном и поистине диком гарнизоне.

— Таких тюльпанов, товарищи, даже в Москве не встретишь! — сказал на подведении итогов проверки дивизии один из генералов-инспекторов. — Так что, полагаю, разговоры о введении каких-либо дополнительных льгот для проходящих здесь службу военнослужащих считаю исчерпанными! Оказывается, если захотеть, вполне можно обустроить быт без какой-либо помощи Центра!