Легенда старого Чеколтана

— Нет, не пришлось…

— А мне довелось. На приеме участников парада Победы…

«Ого!» — подумал Виктор, с некоторым удивлением взглянув на своего соседа.

— Так вот, там вдоль стен огромные мраморные доски, а на них — названия прославленных воинских частей и имена Георгиевских кавалеров. Всех. Есть там Суворов, Кутузов, Ушаков, Нахимов, тысячи других…

Моряк опять вынул свою прокуренную трубочку, на этот раз положил ее на стол и продолжал, стараясь как можно больше приглушить свой рокочущий бас:

— Так я говорю, нужно бы построить специальное здание. Такое, чтобы при одном виде его каждый шапку снимал. Надо увековечить имена всех, кто жизнь за Родину отдал. И в гражданскую войну, и в Отечественную, и в так называемое мирное время…

Сунул в рот мундштук, пососал холодную трубку.

— Вот так! — закончил он, словно точку поставил.

— Хотя бы книгу вот такую же написать, — сказал Шорохов.

— Книга будет. Напишут ее. И памятник нужен — Народной Славы, или как там его назовут, но нужен… Да, вы извините, что я к вам так… ну, вроде незваного гостя. Я тоже этой книгой интересуюсь, а она одна в библиотеке…

— Пожалуйста, пожалуйста, я уже засиделся здесь, — взглянул Шорохов на часы. — Да и пора мне…

— Можно было бы посидеть, поговорить, да мешать будем, — кивнул моряк на посетителей библиотеки… — Ну, может, еще встретимся. Вы где служите?

— Здесь, в гарнизоне, — уклончиво ответил Шорохов и быстро вышел из библиотеки.

Ветра не было, но остро тянуло соленым дыханием моря. Прямо от моря начиналась прямая улица; освещенная фонарями, она поднималась вверх по склону, прямо к звездам. А Шорохову показалось, что там, вдали, сияет огнями огромный памятник живым и мертвым героям — памятник, о котором только что мечтал его случайный сосед.

«Что ж, — подумал Виктор. — Может быть, и будет такой памятник… Наверняка будет… Но там будут имена не тех, кто вычерчивает схемы за канцелярским столом…»

* * *

Наутро Шорохов пришел в кабинет пораньше — надо же схему к занятиям закончить. Но там уже были и старший техник-лейтенант Бондарук, и матрос Колокольников. При кабинете служил еще один лаборант — старший матрос Коваль, но того Виктор не видел, накануне его прибытия Коваль ушел на задание.

Поздоровался лейтенант, прошел к своему месту, взялся за рейсфедер. Тишина повисла в помещении — каждый занят своим делом. В дальнем углу склонился над столом старший техник-лейтенант. Рыбаков очень тепло отозвался о нем, выразил надежду, что офицеры подружатся, но за эти несколько дней они даже не имели возможности и поговорить по душам — работа. Да Виктора почему-то и не тянуло к Бондаруку; отлично подогнанная, даже щегольская форма, по мнению Шорохова, должна быть одной из характерных черт настоящего моряка, а у Бондарука… Китель сидит мешковато, полоска на брюках заглажена криво. Да еще эта привычка прятать кисть правой руки в рукав, так что выглядывают только кончики двух пальцев, а плечо поднимается.

И лицо какое-то невыразительное. Брови белесые, на щеках точечки рябинок, волосы растрепанные, хотя старший техник-лейтенант постоянно приглаживает их тыльной стороной левой руки. Только вот лоб высокий, чистый да глаза какой-то необыкновенной весенней голубизны — они как-то не вяжутся со всем его обликом.

В другом углу кабинета у прицельного прибора копается матрос Колокольников. Голова у него немного великовата по сравнению с туловищем — Колокольников невысок, худощав, чуть-чуть рыжеватые волосы гладко зачесаны набок. Шорохов заметил одну характерную черту у матроса: с каким бы прибором он ни работал, но будь там хоть капля машинного масла — масляные пятна тут же появляются на носу, лбу и даже на ушах матроса. Да и не только масло. Возьмется за ручку — сразу же перепачкается в чернила, а уж если начнет что-либо подкрашивать, то трудно сказать, где окажется больше краски — на детали или на его одежде.

С прибором, по-видимому, что-то не ладилось. Как тщательно ни прицеливался матрос по макету, вспышки получались где-то в стороне.

— Это называется стрелял в ворону, а попал в корову, — пробормотал Колокольников и скрылся за прибором.

Через минуту он поднял чем-то темным перемазанное лицо, доложил:

— Товарищ старший лейтенант, не получается у меня…

Бондарук, насвистывавший какой-то грустный мотивчик, отложил инструмент и, по привычке пряча кисть правой руки в рукав, подошел к прибору, присел около него на корточки.

— Что же вы, дорогой мой, тут наплели? Проверьте соединение контактов по схеме.

Матрос присел рядом с Бондаруком, с минуту смотрел то на схему, то на клеммы контактов, потом радостно воскликнул:

— Действительно! — И, забыв обо всем на свете, забормотал: — Так, так… Ага, вот! Ну, это я сейчас…

А Шорохов продолжал заниматься схемой. И как он ни старался убедить себя, что делает нужное дело, что по его схемам и макетам будут учиться сотни моряков-минеров, все-таки думалось все то же: «Не допускают к боевым минам… Впрочем, сам виноват… Расхвастался!..»

Он провел последнюю линию и, хотя знал схему наизусть, стал проверять все узлы по наставлению.

— А ну-ка теперь попробуем! — послышалось восклицание Колокольникова.

Шорохов невольно взглянул туда. Матрос нажал замыкатель. Щелчок — и красный огонек вспыхнул на днище корабля.

— Попадание! А ну еще… Попадание! А теперь — залп!

Три красных блика мелькнуло на макете.

— Порядок! — И его широкоскулое, перепачканное машинным маслом лицо просияло.

— Проверьте и вон тот прицел! — приказал Бондарук и направился к своему столику. Проходя мимо Шорохова, он остановился:

— Как у вас дела?

— Работенка! Тут, как сказал какой-то мудрец, само терпение на себе волосы рвать будет, — и Шорохов показал на чертеж.

Бондарук с минуту разглядывал его, затем похвалил:

— Хорошо!

— Хоть на это оказался способным, — недовольно проговорил Шорохов.

— Вы, наверное, думали, что вам сразу предложат разрядить мину с «сюрпризом», — улыбнулся Бондарук, и голубые его глаза да и все лицо неожиданно преобразилось, стало вдруг добрым, приветливым и красивым, а улыбка получилась такой, что Шорохов и сам улыбнулся.

— Хотелось бы! — ответил он и спросил, впервые назвав Бондарука не по званию, а по имени и отчеству: — Василий Николаевич, а чем вы заняты?

— Я? Понимаете, прибор один мастерю. Хочется мне сделать так, чтобы… Впрочем, как говорят у нас на Украине: «Не кажи гоп, пока не перескочишь», — и он опять улыбнулся, теперь уже несколько смущенно. — А насчет мин с «камуфлетами»… Что ж, может быть, вам придется и с ними столкнуться.

* * *

Вся аппаратура оставалась на месте, и только из зарядного отделения были вынуты взрывчатка и запальные стаканы. Вместо них там установили реле, которые щелкали при каждой ошибке. Да и мина была старой конструкции, без особых «камуфлетов» — ловушек, препятствующих разоружению. Такие мины моряки научились «приводить в божеский вид», как говорил Колокольников, еще в первые годы войны. Поэтому старшины группы переподготовки к занятиям по разоружению мины относились с холодком, да и Шорохов отвлекся, снова заглядевшись на катера, вышедшие из бухты.

Шорохов душой был в море, но… катера уходили без него, и от этого становилось грустно-грустно. Вдруг лейтенант вздрогнул от неожиданно громкого хлопка и, обернувшись, увидел взметнувшийся к потолку столб дыма и каких-то белых шариков.

— Ну, что же ты? Падай! И так одной ногой в обмороке стоишь, — раздался насмешливый голос Колокольникова.

Все засмеялись.

— В чем дело? — спросил Шорохов.

— Да вот, — показал Колокольников на побледневшего старшину второй статьи, — разряжает, словно вожжи распутывает. Даже такой простой мины не мог…

— Матрос Колокольников, доложите, в чем дело? Что за взрыв?

— Товарищ лейтенант, они, — Колокольников кивнул на старшин, — это, — он толкнул ногой корпус мины, — за игрушку считают. Вот я и приспособил петарду — детскую хлопушку. Ошибся — взрыв. Если мозгами шевелить не хочет, так пусть немного попугается… Надо еще такую штуку придумать, чтобы по носу щелкала…

У Шорохова губы стали невольно растягиваться в улыбку. Но он сдержался. Конечно, минно-торпедный учебный кабинет — не детский сад. Однако нужно предупреждать. Лейтенант уже хотел распушить матроса, но в класс зашел Рыбаков.

— Смирно! — скомандовал Шорохов. — Товарищ капитан третьего ранга, группа старшин…

— Вольно! Как проходят занятия? А это что такое? — показал Рыбаков на разноцветные кружочки конфетти с петарды.

Пришлось рассказать.

— Молодец Колокольников! Хвалю за выдумку! Поставьте на все учебные мины или петарды, или безопасные пороховые заряды.

— Есть!

— Кто разряжал мину?

— Старшина второй статьи Барышев!

— Значит, не смогли справиться с ней?

— Товарищ капитан третьего ранга, да она же простая!

— Почему же тогда не разоружили?

— Да знаете ли…

— Понятно. Чего, мол, с такой пачкаться, только время тратить, так, что ли?

Моряки смущенно молчали.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы ребенок сразу начал бегать? Или, может быть, в школе математику сейчас начинают изучать с алгебры? Так чего же вы хотите сразу браться за сложные схемы, не изучив простой? Давайте договоримся так: в минном деле мелочей нет, значит и в учебе их не должно быть. Кто станет наплевательски относиться к занятиям — отчислим. Ясно?

— Ясно!

— Матрос Колокольников, привести мину в боевое положение!

— Есть.

— Старшина второй статьи Барышев! Вам поручено разоружить мину. От долгого пребывания под водой она обросла ракушками. Ваши действия? Поскольку эта мина чистая, придется вам рассказать.

— Подхожу к мине из-под солнечной стороны и паклей, смоченной в керосине, начинаю осторожно промывать горловины, очищать их от ракушек.

— Очистили. Дальше?

— Беру ключ…

— Действуйте!

Барышев взял бронзовый ключ, наложил его на горловину.

— Отставить! Вот вы, — повернулся Рыбаков к одному из старшин. — Правильно действует Барышев?

— Нет, он не положил войлочную прокладку.

— Так горловины у этой мины легко открываются, — возразил Барышев.

— Конечно! Их ежедневно раз десять откручивают, да лаборанты, наверное, еще и смазывают… Повторяю, у нас нет мелочей. Поймите это. Мой друг Александр Александрович Буранов любит повторять изречение: «Не то важно, что важно, а то важно, что неважно». Оно кажется парадоксальным, но если вдуматься — справедливо. Мы знаем, что с миной нужно быть осторожным, поэтому не станем бить по ней кувалдой, нагревать и так далее. А вот то, что кажется неважным, пустяковым, иногда опускаем и расплачиваемся за это жизнью людей, разрушениями.

Рыбаков говорил это старшинам, ни разу не взглянув на Шорохова, но лейтенанту все время казалось, что каждая фраза, каждое слово предназначены для него, — ведь это он несколько дней назад сказал не подумавши: «Я все мины назубок выучил…»

— Или, может быть, вы думаете, что мин в море больше не осталось? — продолжал капитан третьего ранга. — Колокольников, расскажите товарищам, что вы полмесяца тому назад делали! Он вместе с саперами из армейской части очищал поле, отведенное под виноградник. Там оказались противотанковые немагнитные мины. А где сейчас старший матрос Коваль? Помогает саперам разоружать подземный склад мин и снарядов, не так ли? Вы скажете, это на суше. Но и в морских глубинах немало подобного осталось. А раз так, то рано или поздно мы должны их обезвредить. Производство мин у немцев шло серийным способом, но разного рода ловушки, «камуфлеты» они ставили при сборке индивидуально. Мы разоружаем найденные мины для того, чтобы изучить все системы их, найти эффективный способ борьбы с ними. А ваша задача — изучить то, что уже известно. И коль придется разоружать — то нужно предусмотреть все «если». Вот вы не положили войлочную прокладку. А  е с л и  ключ сорвется и ударится о корпус, а  е с л и  в мине поставлен акустический взрыватель… Ведь все это может быть. Ясно? То-то… Сделать перерыв!

На время перерыва Рыбаков не ушел — остался вместе с моряками. Сел на скамеечку около врытого в землю обреза, закурил. Закурили, спросив разрешения, и старшины. Поплыли в прозрачном воздухе дымы, сплетаясь в одну голубую, цвета недалекого моря, струйку.

— А наверное, сердечко екнуло, когда эта хлопушка взорвалась, — взглянул, прищурив в усмешке глаз, Рыбаков на старшину Барышева.

Тот смущенно пожал плечами.

— Сердце, может, и на месте, а душа определенно в пятки ушла, — ехидно заметил Колокольников.

Все рассмеялись.

Осмелев, Барышев спросил:

— Товарищ капитан третьего ранга, а как вы стали минером?

Моряки сразу замолкли. Все они слышали о Рыбакове, многие не раз встречались с ним, кое-кто знал его биографию, но разве не интересно услышать рассказ самого Рыбакова?!

А капитан третьего ранга задумался — вопрос такой, что сразу и не ответишь. Говорят, что у настоящего мастера мастерство по наследству переходит. А у него? Мать всю жизнь в совхозе проработала. Отец, конечно, знает, что такое мины, как-никак во время войны был гвардейским минометчиком, обслуживал «катюши», но и он о системах морских мин имеет весьма общее представление. Вот если его спросить о повадках таежного зверя — другое дело. Прирожденный охотник, он хотел, чтобы и сын пошел по его стопам. Не получилось…

Так когда же у него возникло желание быть минером? Когда подростком грезил о море и кораблях? Нет, тогда он мало что знал о флоте. Море существовало для него лишь как символ романтики, символ подвига. Ведь тогда он даже не знал, что стремительный ход корабля обеспечивают сотни моряков самых разных специальностей. Может быть, в то время, когда он решил пойти служить во флот? Тоже нет. Он обрадовался, когда его зачислили в группу боцманов.

Тогда, когда помогал военному инженеру Иванову?

Невольно вспомнилось давнее — первые дни войны. Темная, точно обугленная, ночь, неподалеку на обрывистом берегу Очаков — без единого огонька, словно утонувший в ночи. И катер в дозоре, затерявшийся в темноте. Уже за полночь с запада стали нарастать скрежещущие прерывистые звуки — шли самолеты. Вот прожекторы раздвинули темноту, поймали черный крестик — бомбардировщик. Где-то за городом взметнулись фонтаны огня, донесся приглушенный гул взрывов. И неожиданно над водой, над самыми мачтами катера мелькнула распластанная тень самолета. Рыбакову показалось, что от него что-то оторвалось и шлепнулось в воду, затем еще и еще. Для памяти на этом месте он поставил крестики на карте.

Еще ничего толком не зная, командование закрыло движение по фарватеру, а на рассвете выполз из-за мыса буксир. Тащил он за собой из Николаева корпус недостроенного судна. Рации на буксире не оказалось, выслали навстречу ему катер, да поздно. Неожиданно на месте буксира вырос серебристый столб воды, а когда он опал, в пенящихся водоворотах кружилось несколько темных обломков. А недостроенное судно двигалось по инерции вперед, словно взрыв вдохнул в него душу.

А потом на фарватере водолаз нашел мину, и именно там, где Рыбаков поставил на карте один из крестиков. Магнитную. Мину подняли, перенесли на песчаный пляж. Военный инженер Михаил Иванович Иванов решил разоружить ее. Рыбаков вызвался помогать. Впрочем, помощь его была незначительной — он поддерживал связь с инженером.

Нет, не тогда он стал минером. После этого он снова плавал на катере боцманом, потом был в морской пехоте, не раз ходил в разведку. Имел дело и с минами — однажды на минах, поставленных Рыбаковым и его товарищами, подорвалось более двадцати немецких автомашин и два бронетранспортера. Но это тоже не оказало существенного влияния на выбор профессии.

Может быть, это?

…Кончилась война. Рыбаков, тогда еще мичман, пошел к морю, сел на пирс, свесив ноги, так что набегавшие волны нет-нет да и касались подошв башмаков. Задумался.