Помоги проекту - поделись книгой:
Легенда старого Чеколтана
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Где-то разрезают зеленые волны форштевни дозорных кораблей, вглядываются вахтенные в синюю даль, гуляют над морем ветры. А здесь, в учебном кабинете, тихо, спокойно. Приборы, торпеды, мины зачехлены, макеты и схемы задернуты занавесками.
У широкого окна — стол. Над ним склонился человек. Голова темноволосая, с задорным хохолком на макушке. На плечах погоны лейтенанта корабельной службы — с черным просветом. А в руке рейсфедер. Самый обыкновенный, чертежный. Выводит Виктор Шорохов на большом листе ватмана условные значки принципиальной схемы контактной якорной мины. Работает без особого увлечения, и текут неторопливые мысли:
«Н-н-да, служба… Точки, линии, кружочки… Контакты, каналы, взрыватели… Лейтенант флота, минер… Нечто среднее между канцелярской крысой и лаборантом!..»
Вздохнул лейтенант, отложил рейсфедер, пригладил непокорную прядь волос — и к окну. А за окном — словно другой мир: там море. Синее-синее. И чем дальше от берега, тем синее, а у самого горизонта, затканного фиолетовой дымкой, оно сливается с небом, таким же синим. И даже здесь, за двойными рамами, Виктору кажется, что он вдыхает воздух, настоянный на море и солнце.
Море спокойно, только изредка кинет ветер на синее зеркало пригоршни ряби, и тогда вдруг замечутся, затанцуют светлые зайчики на потолке кабинета.
Спокойно море, но под окном с тихим шелестом набегают на гальку пологие волны наката, негромко плещутся в прибрежных скалах, и кажется, будто это дышит седой, добродушный, усталый великан.
Из бухты выскочил катер; как-то по-особенному задорно ревя моторами, помчался к далекому горизонту, разбрасывая в стороны брызги и пену. Шорохов стоял и глядел на все уменьшающийся катер, пока тот не превратился в темную точку на белой пенистой полосе. А потом и точка исчезла.
Стоял Шорохов, смотрел на опустевшее море, думал:
«А для катерников горизонт не замкнулся, вместе с ними уходит вдаль… Эх, если бы!..»
Если бы!.. А завтра занятия группы старшин в кабинете — схему нужно подготовить. Снова вздохнул лейтенант, взял в руки рейсфедер, склонился над чертежами. Потом взглянул на часы.
«Скоро ужин… Завтра закончу», — решил и, накрыв схему и инструмент листом бумаги, вышел из кабинета.
Налево — бухта. У приземистого эллинга видны мачты катеров с обвисшими вымпелами — тихо. Но мачты раскачиваются, выписывая немыслимые восьмерки, — наверное, какой-то катер развел волну. Направо — здание, где размещаются штаб и службы части. Вон видны окна минно-торпедного отдела; капитан третьего ранга Рыбаков, наверное, еще там. А прямо — памятник Боевому катеру.
Стремительно вздыблен нос, нацелены в небо крупнокалиберные пулеметы. Кажется, вот-вот винты судна вспенят расстилающееся перед ним море и далеко в стороны разлетятся брызги усов…
Да нет, катер поставлен на постамент. Навечно. За боевые заслуги. Теперь ему всегда стоять здесь, на берегу. Что ж, он свое отходил. И не зря жег бензин, не зря пенил воду — об этом говорят и звезды на рубке, и пробоины на бортах, залатанные и аккуратно закрашенные.
Да, этому катеру не зазорно стоять на берегу, а вот…
Поправил лейтенант Шорохов фуражку, застегнул крючки на воротнике кителя, зашагал к проходной. По пути заглянул в Комнату боевых традиций — сюда он хотел сходить еще в день прибытия в часть — да увидел там плотного приземистого мичмана и двух женщин. Одна пожилая, в низко повязанном темном платке, из-под которого видны были только большие скорбные глаза. Другая — молоденькая, стройная, с тяжелым узлом светлых волос, оттягивающих голову назад. Они мельком взглянули на Шорохова и продолжали слушать.
— Как же — вспоминаю!.. Заметный был хлопец, — говорил мичман чуть хрипловатым, точно простуженным голосом. — Хотел я его в нашу команду перетянуть. Как же — комплекция у него подходящая. Да отпросился, перевели в морскую пехоту… Это вроде бы в конце лета или, пожалуй, в начале осени было…
— В сентябре я письмо получила… Последнее…
Нагнула голову женщина, торопливо развернула беленький сверточек. Показалась тоненькая стопочка военных писем-треугольничков, пожелтевших от времени.
— Вот это…
Развернула один треугольник и, не глядя на него, заговорила мерно, будто читая:
— «Перевели меня, мама, в другую часть. Теперь я вам, может быть, не скоро напишу — дела такие намечаются, что будет не до писем. Только вы, мама, не беспокойтесь, все идет хорошо…»
Подняла голову, а на лице, кажется, одни глаза — большие, глубокие, тоскующие.
— Письма-то его я на память знаю, — словно стесняясь этого, прошептала женщина и поднесла концы платка к глазам.
— Не надо, мама, — взяла ее за руку молодая, и в ее голосе послышались горечь и та же тоска.
«Не до меня тут…» — подумалось Шорохову, и он незаметно вышел из помещения. Куда теперь?
Миновал проходную, поприветствовав дежурного. Остановился в нерешительности. Давно ли — еще и недели не прошло — как впервые он подошел к этой проходной. Ничего не изменилось за эти дни. Все так же стоит выкрашенный в черный цвет пустой корпус трофейной магнитно-акустической мины и рядом с ней огромный якорь адмиралтейского типа. Якорь настоящий, не раз опускавшийся на дно моря — об этом говорят и стершиеся о грунт лапы, и изъеденный морской водой и древоточцами шток. Может, он был на одном из кораблей парусного флота, затопленных в Севастопольской бухте? Кто знает… Ведь именно такие якоря были на парусниках.
«В отставку старик пошел», — подумал тогда лейтенант, да и теперь с уважением взглянул на якорь.
Да, за эти дни ничего не изменилось, а настроение…
…Кто в детстве не мечтал о подвигах? У Виктора Шорохова, как, впрочем, и у его друзей, эта мечта была неразрывно связана с морем. Может быть, в этом сыграла свою роль картина «Гибель «Орла»? Привез ее как-то по весне киномеханик да и застрял в селе из-за бездорожья на целый месяц. Крутил картину, от нечего делать, через день. И кому-кому, а ребятишкам повесть о гибели «Орла» и о возвращении его к жизни не надоедала.
Когда, наконец, установилась дорога и киномеханик уехал, ребята долго скучали, как всегда скучаешь о хорошем друге, и потом нередко в заводях местной таежной речушки виделись им просторы океана.
Во время войны друзья вырезывали и подклеивали в альбомы каждое сообщение о выдающихся подвигах, но предпочтение все же отдавали морякам. И, конечно же, каждый мечтал сам совершить подвиг, но что поделаешь, если жили они в далеком сибирском селе? Не раз они обращались в военкомат с просьбой отправить на фронт, а однажды даже пытались убежать. Но и то, и другое окончилось безрезультатно.
И все же мечта Виктора о море сбылась. После окончания десятилетки ему в военкомате предложили поехать в минно-торпедное училище. Согласился. Конечно, хотелось бы стать водолазом, но мины и торпеды такое оружие — никогда не устареет.
Учеба, практические плавания… Пришлось даже несколько раз на траление сходить. А потом выпуск, назначение в часть. Всю дорогу Шорохову не давали покоя мысли: куда его назначат, что ему придется делать?
«Ничего, в море мин еще немало… Загорать не придется!» — к такому выводу в конце концов пришел лейтенант.
В городе задерживаться не стал — еще, мол, успею осмотреться — и прямо в часть. Обезвреженная мина и якорь-ветеран у проходной еще более подняли и без того отличное настроение Виктора. Вот уже и все формальности, связанные с прибытием в часть, остались позади. Теперь главное — служба. У двери кабинета флагманского минера он чуть-чуть, так, чтобы не нарушать требования Устава, сдвинул фуражку набекрень, одернул тужурку, поправил галстук, кортик, постучал и шагнул в кабинет.
— Товарищ капитан третьего ранга! Лейтенант Шорохов, выпускник минно-торпедного училища, прибыл для прохождения службы!
Офицер встал, вышел из-за стола, слегка сутулясь, сделал несколько шагов навстречу Шорохову и протянул руку.
— Рыбаков, — несколько глуховатым голосом сказал он.
У Шорохова даже дух захватило — капитан третьего ранга Рыбаков! Так вот с кем ему придется служить…
— Садитесь, товарищ лейтенант, — пригласил Рыбаков.
Шорохов, не спуская глаз с Рыбакова, машинально опустился на стул. Ему просто не верилось, что вот этот высокий, худощавый, чуть-чуть сутулящийся, словно от привычки всегда смотреть вниз, офицер и есть капитан третьего ранга Рыбаков, человек, о котором курсант военно-морского училища Виктор Шорохов много слышал, много читал, причем не только в очерках о боевых подвигах моряков — имя Рыбакова встречается и в учебниках по минному делу.
А вот если бы встретил его просто так, на улице, даже и внимания не обратил бы — такой же человек, как и многие. Высокий рост? Что ж, среди морских офицеров немало есть высокого роста, причем почти все высокие люди немножко сутулятся. Лесенка орденских планок на груди? У бывалых моряков не редкость и Звезда Героя. Разве только разбавленные сединой волосы да мелкая сетка морщин вокруг глаз могли бы сказать многое, но ведь этого при мимолетной встрече можно и не заметить.
А теперь вот лейтенант Шорохов сидит рядом, лицом к лицу с Рыбаковым, будет служить вместе с ним, у него в подчинении.
— Значит, решили стать минером? — спросил Рыбаков.
— Так точно, товарищ капитан третьего ранга.
— Что ж это вы выбрали такую специальность? Она не только на войне, но и в мирное время опасна.
Что мог ответить на это Шорохов? Не рассказывать же сейчас о своих детских мечтах. Ответил, слегка потупившись:
— Нравится мне это дело…
— Нравится? — переспросил Рыбаков, и в его спокойных серых глазах мелькнул огонек улыбки. Может быть, он вспомнил свою юность? Ведь и он когда-то грезил о далеких морях, смелых походах, подвигах. Подавив вздох, спросил: — Вы, конечно, знакомы с образцами наших и зарубежных мин, их устройством.
— Я их, товарищ капитан третьего ранга, все назубок выучил! — улыбнулся лейтенант.
Рыбаков сразу же нахмурился. Он встал со стула, заложил руки за спину, прошелся по кабинету. Остановился около Шорохова, глядя на него потемневшими и ставшими вдруг какими-то колючими глазами. Снова зашагал от стола к двери и обратно, время от времени недовольно поглядывая на Шорохова. А тот, весь внутренне сжавшись, ругал себя:
«Угораздило меня ляпнуть такое!.. Сейчас отчитывать начнет…»
Но Рыбаков молчал. Больше, чем обычно, ссутулившись, ходил из угла в угол.
— Плохо!.. — наконец сказал он, остановившись около лейтенанта.
Виктор удивленно вскинул на Рыбакова глаза.
— Очень плохо… Гм, назубок!.. — хмыкнул капитан третьего ранга и снова заходил по кабинету.
— Море похвальбы не любит, — резко бросил он. — А вы не только моряк, а еще и минер…
Шорохов густо покраснел и опустил голову. «Ну, окончил училище с отличием, так ведь мины-то он знает только по схемам, макетам да учебным образцам… Расхвастался! И перед кем? Перед Рыбаковым!.. Как мальчишка…» — мелькали бессвязные мысли у него в голове.
— К смерти в бою, то ли на суше, то ли на море, человек внутренне всегда готов, а вот смерть от мины…
И Шорохову вспомнился рассказ одного из моряков о гибели корабля на мине. Предвечерняя тишина легла над морем… Солнце, склоняясь к горизонту, позолотило надстройки, бликами заиграло на мелких волнах ряби… Скоро порт, отдых… И вдруг у борта взметнулся столб взрыва, таранный удар смял переборки, вода ворвалась в отсеки…
— …Конструктор весь свой талант направляет на то, — продолжал Рыбаков, — чтобы сделать мину скрытой, безотказной. Разве можно предугадать, какое из достижений электроники, автоматики, акустики он применил? Разгадать секрет мины — значит вступить в незримую схватку с конструктором, превзойти его по уму, хитрости, знаниям. А вы — назубок выучил! Один мой товарищ… — Рыбаков закурил и пододвинул пачку Шорохову.
— Я не курю, товарищ капитан третьего ранга, — отказался Виктор, хотя порой и мог издымить одну-другую папиросу.
— Один мой товарищ, — голос Рыбакова изменился, стал глуше, суровее, — хороший, грамотный моряк, толковый минер, тоже решил, что все системы мин изучил. Действительно, немало он их обезвредил, разряжал и на берегу, и на дне морском. А тут, — Рыбаков глубоко затянулся, — попалась мина. Вроде обычная, да «сюрприз» в ней оказался — ловушка-ликвидатор…
— Погиб?
— Вы же знаете, что о нашей профессии говорят…
Да, лейтенант Шорохов прекрасно знал: минер ошибается только один раз. Об этом говорили в училище и преподаватели, и опытные минеры, об этом он читал в книгах. И сейчас у него невольно мелькнула мысль:
«А сможет ли он стать настоящим минером? Сумеет ли, если потребуется, разрядить мину? Знание схем — это еще не знание мин. Да и схемы… Ведь может встретиться мина новой, еще не известной конструкции. Что он будет с ней делать?»
Виктор взглянул на сидевшего напротив офицера и открыл было рот, чтобы извиниться за свое хвастовство, но Рыбаков неожиданно тепло улыбнулся:
— Ну-ну, не пугайтесь, — заговорил он. — Помните: какую бы хитрость не применил человек, ее всегда можно разгадать. Но для этого нужны знания, опыт, терпение, осторожность и настойчивость.
От этих дружеских слов приунывший было Шорохов поднял голову.
«Пошлют меня таки на настоящее дело», — решил он.
— Ну, а поскольку знания у вас уже есть, — и Рыбаков, улыбаясь одними глазами, взглянул на Шорохова, — то пойдете помогать старшему технику-лейтенанту Бондаруку. Он сейчас оборудует новый учебный кабинет.
И Виктор помогает. Помогает и там, где нужно помочь, и там, где можно обойтись без него. Помогает делать и расставлять макеты, чертить и развешивать схемы, подключать электропроводку, устанавливать приборы… День полностью загружен, а на сердце… Нет, не с таким настроением подходил Виктор несколько дней назад к проходной.
Еще раз взглянул лейтенант на безопасную теперь мину, на ко всему равнодушный якорь.
— Пойду хоть о чужих подвигах почитаю, — решил он, увидев проходящий автобус, и поднял руку.
— До библиотеки! — протянул он деньги кондуктору.
В этом городе море видно отовсюду — видно оно и из окна читального зала. Сидит лейтенант, читает и время от времени поглядывает на море. Книга такая, что запоем читать не станешь, — дата, две-три строчки текста, снова дата. Но за каждой строчкой, за каждым словом — любовь к Родине, ненависть к врагу, мужество бесстрашных сердец.
Книга о подвигах моряков. Много, ох много здесь имен. Самые славные, самые выдающиеся здесь упомянуты, а вон какой том получился!
Прочитал лейтенант несколько строчек, взглянул вдаль. Предвечерняя дымка затянула горизонт, размыла очертания предметов. Вспыхнул маяк на далеком мысу, замигали бледноватые блики света; море сразу же потемнело, налилось густой синевой, и только облака остались такими же, как днем. И казалось, что из призрачной дали выплыли белопарусные громады готовых к бою кораблей.
Кто-то включил свет в зале, и за окном сразу все исчезло, кроме прерывистых огней маяка. Снова Виктор склонился над книгой и даже вздрогнул от неожиданности: сидит рядом с ним человек, а когда сел — не заметил. Тоже, видать, моряк: темно-синий китель ладно обтягивает тугие плечи, широкую грудь. Погон нет, но все по-уставному: подворотничок подшит, пуговицы начищены до блеска. Не молод, наверное, далеко на пятьдесят. Высокий лоб, кажущийся еще выше из-за того, что голова обрита наголо, перерезан морщинами, морщины лежат и на щеках, и на подбородке; в небольших, опущенных книзу усах седина; брови белесые, то ли от седины, то ли выгорели. А под ними острые серые глаза с черными точками зрачков.
Человек тоже смотрел в окно, но вот повернулся к Шорохову, сунул руку в карман, вытащил оттуда короткую изогнутую трубку, повертел ее, положил обратно.
— Интересуетесь? — кивнул на книгу.
— Да, — ответил Шорохов. — Книга такая…
— Читается лучше любого романа, — густым басом проговорил сосед.
— Да тут о каждом подвиге можно роман писать! — невольно воскликнул Виктор. — Жаль только…
— Что о нашем времени ничего не сказано? — перебил его моряк.
Шорохов утвердительно кивнул головой.
— Тут вы правы… Вы в Москве бывали?
— Приходилось.
— А в Кремле?
— Тоже.
— Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца видели?
Поделиться книгой: