Помоги проекту - поделись книгой:
Позади послышались шаги. Оглянулся — начальник разведки отряда капитан-лейтенант Буранов, непосредственный командир Рыбакова. Сел рядом, положил руку на плечо мичману.
— Ну вот, как говорил Маяковский, точка. И телеграмме, и войне. Теперь домой? Чем думаешь в гражданке заняться?
Рыбаков еще не решил. Правда, вчера его вызывали в политотдел, предлагали ехать на учебу. Обещал подумать, но так и не мог прийти ни к какому решению. Вот и сейчас сидит, молчит, не знает, что ответить своему старшему товарищу.
С моря показалась группа торпедных катеров. Рыбаков стал присматриваться, надеясь определить, из какого они подразделения. Неожиданно на месте головного торпедного катера, как и тогда, в сорок первом, под Очаковом, на месте буксира вырос фонтан взрыва, и когда он рассеялся, вместо четырех катеров осталось только три.
— Нет, домой еще рано, — ответил Рыбаков, — война для нас не кончилась. Еще придется повоевать…
— Одобряю! — сказал тогда Буранов.
И вот сколько лет прошло, а Рыбаков все еще на передовой, все еще ходит в атаку на оставленные врагами мины. И не тот последний взрыв решил его судьбу, а, пожалуй, все вместе взятое: и неистребимая тяга к морю в детстве, и помощь в разоружении первой мины, и минирование дорог в партизанском отряде, и, пожалуй, самое главное — стремление быть там, где труднее, опаснее.
Но всего этого не стал рассказывать морякам капитан третьего ранга, а просто ответил:
— Так уж сложилась моя военная судьба. И, признаться, я не жалею, что стал минером…
Старший матрос Коваль был прямо-таки былинным великаном. Шорохов со своим ростом «выше среднего» был чуть ли не на целую голову ниже его, а Колокольников едва доставал ему до плеча. Просто удивительно, что ему выпала на долю специальность, требующая ювелирной точности движений. Такому следовало бы быть командиром орудий главного калибра на линкоре или крейсере, чтобы в случае чего мог и снаряды и картузы с порохом вручную досылать.
А Коваль зашел в класс, поздоровался, затем шагнул к Бондаруку, доложил:
— Товарищ старшин лейтенант, старший матрос Коваль прибыл из командировки!
— Хорошо, садитесь. Рассказывайте, чем вы там занимались?
— Да так, ничего особенного… Связисты тянули кабель, стали под дорогой туннель продавливать, а труба уперлась во что-то твердое. По звуку — металл. Начали раскапывать — снаряды. Хорошо, что труба попала на бок снаряда, а если бы на взрыватель… — и Коваль махнул рукой.
— Много?
— Семьдесят шесть. Да еще кое-какое железо там было… Так чем мне прикажете заниматься?
— Помогайте Колокольникову макет делать.
— Есть!
И все. Как будто бы не на разоружение подземного склада снарядов ездил моряк, а к теще на блины. А ведь, конечно же, было опасно — и Шорохов представил груду изъеденных ржавчиной снарядов, готовых взорваться от малейшего неосторожного движения. Расспросить бы поподробнее, как они там откапывали снаряды, как вынимали их из ямы, куда отвозили, да Коваль повернулся по-уставному и направился туда, где работал Колокольников.
«Ладно, потом попросим, чтобы он на занятиях рассказал об уничтожении этого склада», — подумал Шорохов.
А Коваль подошел к Колокольникову, еще раз поздоровался, теперь уже по-дружески, и спросил:
— Что это у тебя?
Шорохов невольно обернулся, увидел, что Коваль показывает на багровый шрам на шее Колокольникова.
— А так… — протянул матрос.
— Можно подумать, что тебя кто-то повесить собирался.
Матросы присели на зачехленную мину, но голоса их все равно были хорошо слышны.
— Ты же знаешь, какое у меня счастье. Не везет, так во всем не везет… Возвращался вчера из увольнения, показалось, что опаздываю. В одном месте побежал прямиком через двор, ну и наскочил на веревку, что белье вешают… Тебе смешно, а я теперь ходи как висельник… Да еще фельдшер перевязывать не стал, так, говорит, заживет. Помазал йодом, да и все.
— Надо было обойти!..
— А-а! — протянул Колокольников. — Все равно!.. Не веревка, так что-нибудь другое попалось бы…
— Опять завел свою шарманку: «Не везет, не везет!..» Служишь в такой части — любой моряк с тобой поменялся бы. Настоящее дело делаешь…
— Что ты знаешь о моей службе? — обиженным голосом воскликнул Колокольников. — Да у меня не служба, а сплошные конфликты. И что самое обидное — с первого дня это началось. Ну, казалось бы, что сложного подобрать одежду, когда начали обмундировываться? Меня и тут ждала неприятность. Все уже оделись, а мне ни одна шапка не подходит. Не оказалось пятьдесят девятого размера. Старшина даже рассердился.
— Ну на что вам такая голова? — говорит.
— Я же не сам ее выбирал, — отвечаю.
— Прекратить разговоры!
Прекратили. Однако голова-то от этого меньше не стала!
Конфликт этот разрешили, шапку нашли. А через некоторое время… Впрочем, расскажу все по порядку. Назначили нашу смену — я тогда еще в учебном отряде служил — в караул. Пришла моя очередь на пост заступать. Ну, вы сами понимаете, что такое часовой. Волнуешься всегда, а первый раз — особенно.
Приготовился. Все честь по чести: пуговицы горят, инструкцию и обязанности часового назубок выучил. Иду за разводящим.
— Пост сдал!
— Пост принял!
Разводящий и солдат, которого я сменил, уходят. Один остаюсь. Время — за полночь, самое глухое. Да еще погодка выдалась: темнота — ствола у автомата не видно, дождичек шумит, собирается на деревьях в большие капли, шлепается в лужи.
Кап… кап… кап…
Да гулко так, кажется, они все ночные звуки заглушают.
Казармы неподалеку огнями светятся, караульное помещение совсем рядом, из порта гудки кораблей доносятся, вспыхивают далекими зарницами огни электросварки. Все как всегда, но, честное слово, ощущение такое, словно ты один в целом мире остался.
Понемногу начал осваиваться. Уже сердце ровно бьется, темнота стала не такой пугающей. Вот грибок, вот кнопки сигнализации, вот фонарь. Дальше поблескивает мокрая от дождя колючая проволока, деревья за ней. А капли — кап, кап…
И вдруг — что такое? — дзинь!.. Несколько секунд тишины, и снова — дзинь, дзинь!.. Лязгает где-то рядом металл о металл. Чуть слышно, а мне кажется, что этот лязг все звуки кругом заглушает.
«Ведь это ограждение перерезают!» — мелькает у меня догадка, и, чувствую, на лбу сразу капли пота выступили, а по спине какие-то холодные мурашки забегали.
— Стой! Кто идет? — кричу и сам не узнаю своего голоса.
Лязганье на мгновение затихло и снова:
— Дзинь!.. Дзинь-дзинь!..
— Ложись!
А оно опять: дзинь-дзинь-дзинь!..
Щелкаю затвором автомата и изо всей силы нажимаю на кнопки сигнализации. Вот слышу торопливое топанье бегущих людей. Докладываю разводящему.
— За мной! — командует старшина.
Луч света раздвигает темноту. У проволоки — никого. И вдруг вижу на земле, около столба, белый пушистый комочек. Горит рубиновый глаз. Ба, да это наш общий любимец кролик Васька. Наверное, кто-то не закрыл на ночь клетку. Выбежал погулять да в проволоке и запутался.
Мне тогда благодарность объявили. В стенной газете — карикатура не карикатура, а что-то вроде дружеского шаржа появилось. Я, значит, на кролика автомат наставил. Ну и подпись:
Стишата, конечно, так себе, не обидные. Да мне от этого не легче. Все равно ребята нет-нет, да и попросят:
— Расскажи, Дамир, как ты диверсанта задержал?
— Да, — прервал Коваль рассказ Колокольникова, — я все забываю спросить, что у тебя такое имя? Вроде болгарское…
— Обыкновенное русское. Маменька мне это имечко удружила. Да здравствует мир, а сокращенно, значит, получается — Дамир.
— Аббревиатура.
— Что? — не понял Колокольников.
— Аббревиатура, — повторил Коваль. — В лингвистике так сокращенные слова называются.
— Тьфу ты, и тут я под какую-то непонятную рубрику попал, — с искренним огорчением в голосе проговорил Колокольников. — Ну, да ладно, слушай дальше… Просят, значит, рассказать ребята. Вроде серьезно, но я же по голосу чувствую — с подначкой. Махну, бывало, рукой, отойду к своей койке. А кролика с тех пор так Нарушителем и назвали. Ему-то все равно, а мне…
— Да, в первое время на службе почти со всяким что-нибудь случается, — начал Коваль. — Вот со мной…
— Если бы только в первые месяцы! — перебил его Колокольников. — Да у меня и потом… Ну, кончил я школу связи в учебном отряде, пошел служить на катер. Вскоре как будто неплохим радистом стал, похваливать меня начали. Да однажды всполошил весь флот. Вышел с нами в море по какому-то особому заданию член Военного Совета. Надо же так случиться, перегорела у меня в передатчике лампа задающего генератора, — а она и перегорает-то раз в тридцать лет. И вот это тридцатилетие как раз на мне клином сошлось. Ну, ладно, идем мы. Вечером передали нам радиограмму. Принял, а ответить — квитанцию дать — не могу. Передатчик не работает. И вот тут началось. Главная рация узла связи вызывает, дозорные корабли сообщают, что меня главная рация вызывает… В эфире такое поднялось — настоящая магнитная буря. В море поисковые группы вышли — как же, катер с членом Военного Совета на борту пропал…
В общем, после этого я очутился на отдаленном сигнально-наблюдательном посту. Казалось бы, чем не служба: тихо, спокойно, море в трех шагах. Так нет, решил я рекорды в передаче на ключе поставить. Ну и «сорвал» руку. Радист с «сорванной» рукой — не радист: передавать совсем не может. И даже переучиться ему значительно труднее, чем заново научиться. Потом я на тральщике плавал, а вот теперь здесь. Пока все хорошо, если не считать этого шрама. Да ненадолго. Обязательно что-нибудь да стрясется. Уж я знаю.
— Напрасно ты так. Все это случайность!
— Случайность? Нет, брат, уж коль случайность часто повторяется, значит это закономерность. У меня в этом деле настоящая цепная реакция… Ну, а ты что-нибудь новое нашел?
— Почти ничего. Дистанционную трубку от зенитного снаряда, разряженную, конечно, и боевую головку от мины.
— Представляю, как она обрадуется твоим подарком!
— Кто — она?
— Та, кому ты посылаешь все свои редкости.
— Но ты же знаешь, что я посылаю их в школу…
— Точно, только адрес пишешь: «Нине Федоровне»…
— Нина Федоровна, — сказал Коваль, не скрывая гордости, — не только меня, моего отца учила. И почти все ученики, где бы они сейчас ни работали, посылают в школу что-нибудь интересное. У нас самый лучший музей в области. Есть метровая раковина тридакны из Австралии, срез сосны каурии из Новой Зеландии, кораллы с Цейлона, лассо пастухов — гаучо — из Аргентины, осколки гранита со знаменитых Красноярских каменных столбов, алмазоносная порода кимберлит из Якутии, да мало ли еще что!..
— А ты, по-видимому, хочешь в этом музее создать военный отдел?
— Что ж, детишкам и это нужно знать… На, вытри тавот на носу!
— Тавот? — удивленно переспросил Колокольников. — Откуда бы он мог взяться? Здесь вроде его и нет…
Отцветала акация. Сладкий дурманящий запах кружил голову. Осыпающиеся лепестки снежными сугробами заметали тротуары, ноги то и дело утопали в белом пышном ковре.
Город казался пустынным: взрослые на работе, хозяйки заняты домашними делами, а детишки, конечно, у моря. Кто-кто, а они уже давно открыли купальный сезон.
С этих окраинных улочек моря не видно, но близость его чувствуется во всем: из порта доносятся гудки кораблей, слышен звон металла на морзаводе; вот прошла группа матросов в белых робах, да и ветер, свежий ветер морских просторов, посвистывает в проводах, треплет косматые ветви акаций, катит по мостовой белую пену лепестков.
На центральной улице народа больше. Машинально приветствуя встречных офицеров, Шорохов осматривает город. Виктор читал, что город был почти полностью разрушен, а сейчас белоснежные, словно мраморные, дома стоят вдоль просторных проспектов, поднялись, раскинули над тротуарами тенистые кроны деревья.
Жаль, Бондарук не пошел в город. Словом бы перекинулись, да и вообще вдвоем веселее. Виктор звал его, да старший техник-лейтенант ответил:
— Некогда… Да и нечего мне в городе делать…
— Вы словно хотите избавиться от свободного времени, — заметил Шорохов.
— Не так уже его и много, этого свободного времени. А сегодня я решил одну штуку проверить. По идее должна получиться, а вот как на практике…
— Может, и мне остаться, помочь?
— Нет, нет, что вы! Идите гуляйте…
И Виктор гуляет, осматривает город, неторопливо шагая по улицам.
Показалось море, и Виктор ускорил шаги. Оно было таким же, как всегда, — знакомым, родным, вечно зовущим и вечно что-то обещающим, полюбившимся на всю жизнь. Но сегодня море словно сердилось — свежий ветер вздымал крутые валы; они мчались к берегу, взметались вверх, обрушивались на набережную и, казалось, высекали из бетона серебряные искры пены и мелкую пыль брызг. На мгновение вода отступала, обнажая широкую полосу галечного пляжа, и опять все скрывалось под пенистыми водоворотами. Штормит, и все же на волнах за линией прибоя плавает несколько купающихся.
На Приморском бульваре Виктор облюбовал местечко — там, где стенки набережной сходились углом, образуя как бы нос корабля. Да и в самом деле здесь чувствуешь себя словно на мостике: тяжелые валы глухо бьются о гранит, ветер заносит брызги на мокрые бетонные плиты, мелкая водяная пыль садится на лицо.
Виктор подошел к самому парапету — стоял, никого и ничего не замечая, и ему казалось, что не волны бегут к берегу, а берег мчится навстречу ветру, волнам, шторму.
— Да, по всем правилам наступление идет, — произнес кто-то рядом густым басом.
— Что? — не понял Виктор и оглянулся. В нескольких шагах от него стоял невысокий широкоплечий человек в морском кителе, без погон, во флотской фуражке с офицерской эмблемой и золотым орнаментом на козырьке. Заложив руки за спину и прищурив глаза, он смотрел на море. В седых, прокуренных снизу до желтизны усах торчала короткая трубочка. Шорохов сразу же узнал в нем своего случайного соседа по библиотеке.
«Настоящий морской волк», — подумал лейтенант и поздоровался.
— А, здравствуйте, здравствуйте, — повернулся к нему моряк, вынимая трубочку изо рта. — А я вас сначала было и не узнал. Что же вы в библиотеку не заглядываете? Заходите, я там еще одну интересную книжицу раскопал…
Неуловимо быстрым движением сунул трубку в рот, глубоко затянулся — позади завихрился отброшенный ветром дымок.
Поделиться книгой: