Мелодия «Та со син»
Покинув Мянь, я поплыл на восток и к новогоднему празднику года дин-вэй[47] достиг Цзиньлина. Из сна на реке родилось стихотворение.
Как ласточка, легка, как иволга, звонка – такой в мой сирый сон вошла она. «Поймешь ли, милый, ночь без сна – долга?» «Любовь приходит раньше, чем весна». Когда мы врозь, строка нас единит, как нить с иглой, летишь ко мне из дали – сна душой. Над кряжем Хуайнань[48] луна бледна, мрак беспросветен, ты совсем одна. На кушетке холодок
Мелодия «Си хунъи»
На кушетке холодок, книги, цинь – и день истек, обессиленным проснусь, освежит лишь ручеек или дыни сладкой кус. А кувшинчика-то нету[49]! Кто ж придет проведать сирого поэта? Тишь да гладь… Лишь цикада и дает понять, что давно уж миновало лето. Насыпь, радугой мосток, зыбь, и ветерок душист, жухнет лотосовый лист. Пришвартую здесь челнок, край желанный так далек. Ивы тут совсем другие, не пройтись в зеленой сени. Ах, когда ж теперь смогу я с милой насладиться красотой осенней[50]? Весна омыла ветви, ночь дождлива
Мелодия «Хуань си ша»
В год цзи-ю[51] жил я в Усин[52]. В завершающую ночь Праздника фонарей в доме не усидишь, и я позвал Юй Шанцина[53] пройтись. Вот что мы увидели
Весна омыла ветви, ночь дождлива, о том, о сем беседуем. Прохладно. По улицам бредем неторопливо. В мерцанье фонарей душе отрадно, поют свирельки до рассвета ладно. Ну, как уйти! Ветра шуршат по сливам. Плеск весел
Мелодия «Пипа сянь»
…Это есть только в Усин[54]! По весне на озера и реки выплывает столько лодок, что и Сиху с этим не сравнится. В год и-ю[55] мы с племянником Сяо Ши, прихватив вина, отправились за город покататься на лодке. Вернувшись, я написал эту мелодию.
Плеск весел… Дева – словно зазноба из былого, мой персик из давнишних песен[56]. От пуха ивы отстранилась мило, а взгляд ее пленительно чудесен… Весна уже куда-то скрылась, вся отмель – в зеленях, и загрустила кукушка на ветвях. Янчжоу, град Ду Му, сошел во тьму[57], и что мне в этих давних днях! Опять ночами я зрю свечу сановного окна[58], во тьме, в печали грущу, как быстротечны времена. Плод этих благостных моих сомнений падет, как лист на праздные ступени. Плакучей ивы плети в ночи сокрыли врана, испить пора нам вина в сей снежной круговерти[59]… Воспоминанье накатило, как я у врат прощался с милой. Что дама из столицы
Мелодия «Чжэгу тянь»
Вот что я увидел на реке Тяоси[60] осенью года цзи-ю[61].
Что дама из столицы, вся такая… Кой ветер ее бросил в глушь реки? В утиных туфлях[62] тонкие чулки – как будто ниспарила к нам святая. Улыбка алая и аспидная бровь. Весны прекрасной с кем разделит новь? Без селезня никто не бродит павою. Иль это фея лунных облаков? Принарядилась я
Мелодия «Хуань си ша»
На 24-й день первого месяца года синь-хай[63] покинул Хэфэй
«Принарядилась я, да не сложился вечер, твой челн остановить я не смогла, и ты опять завел разлуки речи». «Как ивам не дрожать! Ночь холодна. Зол ветер – нежным уткам не до сна! Да не волнуйся так – зовут дела…». Заутренний рожок певучий
Мелодия «Даньхуан лю»
Я гостевал к западу от моста с красными балясинами в южной части Хэфэя[64], на улице было холодно и безлюдно, не то, что в Цзяннани. Сочувствуя придорожным ивам, я и сочинил эти строфы, чтобы утешить скитальца.
Заутренний рожок певучий летит по городу меж ив плакучих. Взгрустнулось что-то, зябну налегке верхом. Любуюсь нежной зелени пушком, я с ним на юге был уже знаком. В сей горней тиши рассвет встречаю без горячей пищи[65] и вновь с вином вхожу в тот милый дом. Глядишь, и груша опадет, бело – что осень. Касатка прилетит и спросит: весну девали-то куда? Ведь зеленеет лишь лазурь пруда. Я вновь взнуздал коня
Мелодия «Цзе ляньхуань»
Я вновь взнуздал коня, но долгий вздох остановил меня, недавнее прощанье всплыло. Одна струна стенала с вешней силой, другая ныла, что гусь заблудший над водою стылой. Она, как ива, трепетала, и растерялась, и растрепалась. «Тогда вы были с опахалом, а я за пологом стояла», – чуть отвернувшись, прошептала… Ночное небо прояснилось, на сем свиданье завершилось – легко и просто. Когда опять? Вотще я указал на розу и на ручей меж гор – не потечет он вспять. И вот – заезжий двор, печально, я вспомнил ширму в ее спальне… Осталась лишь одна полночная луна, светящая тебе сквозь сирость сна[66]. Помню, в лунных бликах
Мелодия «Ань сян»
Зимой года синь-хай[67] я, невзирая на снег, отправился к Каменистому озеру[68] и провел там целый месяц. Затворник Каменистого озера ждал от меня новых мелодий. Я сочинил две – «Ань сян» (Незримый аромат) и «Шу ин» (Призрачные тени). Хозяин восхитился гармонией музыкального лада и даже заставил двух домашних певичек[69] спеть их.
Помню, в лунных бликах у цветущей сливы часто флейтой тихой милую игриво призывал я выйти, хоть и было стыло… Я теперь Хэ Сюнем[70] старым стал, всё забылось, все стихи весны той милой. Но приводят в изумленье эти призрачные тени, хладно-пряно заползая в зал. У воды плотный сгусток тишины. Я б послал своей любви цветы, да в ночи пути заметены. Падает в бокал слеза тоски, молча мне сочувствуют цветки. Волн Сиху не позабыть разлив, тени слив и твою ладонь – в моей руке. Лепестки летят, летят, летят, исчезая вдалеке… Встретимся ль опять? Бусинки цветков на мшистой сливе
Мелодия «Шу ин»
Зимой года синь-хай[71] я, невзирая на снег, отправился к Каменистому озеру[72] и провел там целый месяц. Затворник Каменистого озера требовал от меня новых мелодий. Я сочинил две – «Ань сян» (Незримый аромат) и «Шу ин» (Призрачные тени). Хозяин восхитился гармонией музыкального лада и даже заставил двух домашних певичек спеть их.
Бусинки цветков на мшистой сливе, дремлют птички на ветвях сиротливо. Вспомнил я тебя в чужих краях – у высокого плетня молча провожаешь вечер дня. Так же Чжаоцзюнь[73] в той северной глуши вспоминала юг свой милый. Словно слышу плач ее души, может быть, она в ночной тиши поспешила низойти в сей сад уединенной сливой. Вот совсем иных времен принцесса, что вздремнула чуть, и лепесток лег на бровки, будто мотылек[74]. Видно, этот ветерок-повеса равнодушен к красоте. Другие строят ей палаты золотые. Нежный лепесток потоком будет смыт, и, печаля слух, воспоет его жалейкою пиит. Ну, а время минет – сладкоструйный дух возродится кистью на стенной картине. Снежные хлопья редкие
Мелодия «Юймэй лин»
Эту мелодию сочинил Затворник Каменистого озера[75], но без слов, и он попросил меня написать их. К югу от дома, за рекой, в саду, прозывавшимся «Поместьем Фаня», зацвели сливы, на них ниспадали снежинки, в бамбуковом дворике стояла тишина. Фань Чэнда знобило, он не решался выходить из дома, и я исполнил для него эту мелодию.
Снежные хлопья редкие припорошили в саду ручеек[76], холодок поселился в беседке. Дивные сливы стонут, злюке-весне пеняя. Сливовые бутоны благоухают. Выйдешь с гостем, быть может, к этим бодрящим сливам? Своей красою умножат уходящие силы. Нас согреет хмельной глоток, а снежок воспоем в стихах. Так и пройдет денек в вихревых лепестках. Духмяный ивы пух
Мелодия «Чантин юань мань»
Духмяный ивы пух сметает ветер вдруг, раскрыв над каждой крышей листвы зеленой нишу. Размыла темень дальний брег, в смятенье парус мой – куда направить бег. Я многих повидал на свете, но не походит человек на ивы павильона эти. Будь чувства им даны, сумели бы они за веком век остаться зелены? Спустилась мгла, и ею город спрятан, лишь за скалой виднеется скала. Я ухожу, как Вэй когда-то, оставив перстень милой, чтоб не забыла[77] и об одном молила: «Возвратись поране, я, твой бутон, одна – совсем завяну». Боюсь, что и бинчжоуские клинки[78] не перережут нить моей тоски[79]. Ты шла ко мне, о, дева вертограда
Мелодия «Дянь цзянчунь»
Ты шла ко мне, о, дева вертограда, склонялись ивы, славили свирели, и даже птиц окрестных трели любовным стали разливаться ладом. Рождаются и гибнут луны, я не Лю Чэнь и не останусь юным[80]. Ах, хуайнаньские края, вернусь ли к вам когда-то я? Иные травы там в лугах проклюнут[81]. За шторой старой
Мелодия «Цю сяо инь»
За шторой старой – ясное светило. А я во тьме, в тиши сижу устало. Сверчок поет уныло, кап-капает клепсидра где-то там, рассветная заря близка. Прохлада ветерка по травам веет, росинки воспаряют к облакам. И мысль грустнеет, как будто я покинул край родной и челн мой скутан предвечерней мгой. Ремень на поясе все туже, дней вереница уныло к старости стремится. Моя Вэй-нян[82], где ж ты опять? Сун Юй[83] твой возвратится вспять, теснее души вчуже. До срока облетел прибрежный клен, распался наш союз, истаял тайный сон. Довольно! Слеза на платье капнула невольно. Ах, что за ночь! Не исчерпать мне грусть[84]! Осенний ветер треплет тополя
Мелодия «Цилян фань»
Улицы в Хэфэй засажены ивами, и осенними вечерами они шуршат на ветру. Я гостевал там и прислушивался к стуку копыт, время от времени врывавшемуся в дом. За городом все поросло сорными травами, на них лежала дымка. Было грустно до невозможности. Вот я и написал эти строки…
Осенний ветер треплет тополя[85], граничный город погружен в печали. Ржет чей-то конь в полях, неся скитальца в дали, звучат дозорные рожки. Душа моя полна тоски, тем паче что трава суха, желта. Тогда все так же было – в те года, когда войска бежали сквозь пески[86]. А мысль моя уходит на Сиху, к тем тихим песням, к челноку и к предвечернему цветку. Где вы, сопутники былые? Все изменилось, цветы – унылы. Черкнуть бы что-то на халате[87] и с гусем вам весной послать бы, да только в этой суете, боюсь, не встретимся нигде[88]. Хуан Цинчан, плывя ночью по Зеркальному озеру, сочинил ностальгическую мелодию и попросил меня написать что-нибудь в том же духе
Мелодия «Шуйлун инь»
В густой ночи садится странник в челн, спугнув гагар, ночующих на плесе. Свисает лотос с весел, фонарь дрожит в наплывах волн, прохладу ночь приносит. Бодрит вина кувшин, и сей реки теченье взывает к возвращенью. Пора уж мне в свой Маолин[89], где в одинокой келье любви томленье споет свирелью. Перстов не хватит дни разлуки счесть. Свиданья весть сороки принесут. И ветвь коричная у врат хранит свой аромат, пока рука с рукой не съединятся тут. Моя душа – порывами полна, десятилетье – в грезах сна о встрече этой. Как сказано у Се-поэта[90], довольно поблуждал по свету, взгляни, как ослепительна луна[91]. В канун Нового года в Юэ взволновали меня звуки флейт и барабанов
Мелодия «Линлун сы фань»
Ночь холодная. Дробь барабанная. Фонарики вешают. Весна ранняя. Дел-то тьма, и к сроку поспеть пора. Что-то бродяжничать стало лень, грустно думать о том, что есть, что было вчера. Так же оды свои напевал Цзян Янь[92], полон скорбей, провожая к южному брегу друзей. В бесконечной земной круговерти тебе сто лет лишь дано до смерти, и те накрыла печали тень. Тракт янчжоуский – там все могло приключиться: кто-то лошадь менял на девицу[93], дивы из окон игриво сверкали очами. И все испарилось, как хмель ночами, как сладость жизнью разбитой грезы. Все прекрасные мои поэзы – что мне дали? Скитания по дальним далям. Я так скажу: коль весна возвратится вспять – лучше цветы в сопутники взять[94]. На сливах снег лежит безбрежно
Мелодия «Иншэн жао хунлоу»
Весной года цзя-чэнь[95] мы с Пинфу[96] решили, прихватив певичку, отправиться из Юэ в У полюбоваться на сливы в Западной деревне близ Одинокого пика у озера Сиху[97]. Искусный музыкант наигрывал на свирели, а на деве были бледно-желтые одеяния.
На сливах снег лежит безбрежно, стал стыл их дух, а мы сплели ладони нежно. Уж года два, как у моста я не жил. Свирели грусть ласкает слух. Ревнует дева к иве над водой, ведь вешний ветер ее в наряд оденет неземной. Ревнует ива к талии такой, взгляни, как взволновались ее плети. Написано на реке Усун за пять дней до наступления года бин-чэнь
Мелодия «Хуань си ша»
Гусь оробел пред тучей многослойной, а мой челнок, нагруженный тоской, у Дамбы Камня[98] борется с волной. Весенний берег зеленеет славно, над домом сливы вытянулись стройно, и Праздник фонарей зовет домой[99]. Всем разлукам на свете приходит свой час
Мелодия «Цзян мэй инь»
Зимой года бин-чэнь[100] я жил в Лянси[101], предполагая поехать к югу от реки Хуайхэ[102], но не случилось. И тогда был мне сон, о котором и написал.
Всем разлукам на свете приходит свой час. Чуть на сливу взгляну – так тебя вспомяну. В дремах смутных не раз мы встречались, в ладони ладонь. А в прошедшей ночи без тебя был мне сон, одинок, я слонялся устало, не заметив, как стало ледяным одеяло. Запечатал с тоскою слезницу разлуки. Мои струны тихи, неподвижны колки, и закат в переулках, где бродили мы с девой, озаряет лишь старое древо. Не сбылось то, что грезилось мне, – прогуляться с тобою в челне. Хуайнаньские песни[103] – допеты… Но луга вновь цветами одеты. И в пути я опять, только слез – не сдержать. Цветка прелестного нет боле у эстета
Мелодия «Гэ си мэй лин»
Зимой года бин-чэнь[104] покинув Уси[105], я написал эту аллегорию
Цветка прелестного нет боле у эстета. Унес поток, упала тень, отгородив от света. Где отыскать мой перл-цветок? Под плеск весла ты тучкой сна слетела на миг ко мне… Вотще ищу, гора осиротела, лишь зимородок плачет о весне. Весла колышут кувшинки
Мелодия «Цин гун чунь»
В последний день года синь-хай[106] я простился с Затворником Каменистого озера[107] и направился в Усин[108]. Снежной ночью миновал Радужный мост над рекой Уцзян. […] А через 5 лет зимой мы с Юй Шанцином, Чжан Пинфу и почтенным Гу Пяо[109] поплыли от гор Фэн и Юй[110] к реке Лян[111]. Прошли по реке Усун мимо остывших гор, тянувшихся к горизонту, в полночь наорались в пролете Радужного моста. Звезды смещались вниз, рыбаки зажгли фонари. Мы дрожали в порывах северного ветра, и вино не могло согреть. Почтенный Пяо завернулся в одеяло, а мы принялись сочинять стихи и петь их…
Весла колышут кувшинки, плащ намочили дождинки, небом владеет вечерняя грусть. К чайкам тянусь. Дружески машут ответно, но улетают от странника к веткам. Что ж, возвращусь в сиром челне в эту муть, тучи клубятся, как дым… Встретиться тяжко с былым, горы – как будто сурмленые брови, больно до крови. В знобкой речушке весенних цветов, старец, сплясать я готов или напеть. Да кому? Радужный мост заката, челн мой уходит во тьму – вот вам и жизни трудная страда. Опохмелюсь – и вперед, думой томясь. Может, сережка твоя блеснет? Где ты сейчас? Грустно к перилам склонился старик: был я с тобой – лишь миг. Тоска юйсинева стиха
Мелодия «Цитянь лэ»
В год бин-чэнь[112] мы с Чжан Гунфу, бражничая в доме Чжан Дакэ[113], услышали пение сверчка под стеной. Гунфу решил, что надо написать об этом стихи и спеть их. Он закончил первым, и станс был прекрасным. Медитируя, мы бродили по жасминовому саду, смотрели на осеннюю луну и сочиняли. Сверчков в городе именовали «подгоняющими ткачих» и устраивали для них состязания. Любители отваливали за сверчка по 200-300 тысяч монет и держали в коробах, украшенных слоновьей костью.
Тоска юйсинева стиха[114] на грусть похожа шепотка цвирикающего сверчка везде – от влажных врат дворца до мшистых камней студенца. Его кручина столь грустна, что сирой ночью не до сна ткачихе у станка[115]. Средь гор, что на картине в спальне, она совсем одна, и так душа печальна! Но отчего капель за тьмой окна созвучна стрекоту сверчка и стуку мерному валька? Встречают осень с ним в корчмах и под луною во дворцах – везде, где на душе лежит тоска. Об этом – строки древнего стиха[116], и лишь голыш наивный у плетня смеется, увидав сверчка. А уж моя печальная струна тем более горька. С другом взяли зелья жбан
Мелодия «Юэся ди»
С другом взяли зелья жбан, за ночь слива вдруг опала – ливень, ветер, ураган. Где-то птичка щебетала. Нежный пестик поклевала и из сада улетела. Всех весна изящно приодела, только, сделанные мастерски, разлохматились стежки, облетели бусинки-цветки. Крепко заперты врата, не войти уж мне туда. Вот здесь мы и гуляли, к иве тут уздечку привязали, попугай меня как будто признаёт. От былого сна очнулся я, где ты, тучка легкокрылая моя? Расспроси, поэт, касатку под стропилами – где она сейчас, танцорка милая? Знать юнцу бы ране, что любовь обманет и весна пустою станет[117]. Одиннадцатой ночью новогоднего месяца любуюсь фонарями
Мелодия «Чжэгу тянь»
Народу просто тьма на площадях, все ждут парада фонарей, ржут кони. Седой анахорет, один, изгоем тащу девчушку на своих плечах. И фонарей немало, и так луна сияла… Но старцу грусть то, что юнцу – отрада. На берегу прохладно к ночи стало, гулякам, видно, расходиться надо[118]. И был мне сон на Новый год
Мелодия «Чжэгу тянь»
Теченью Фэй-реки[119] предел не ведом… Зачем взлелеял я любви неволю? Уж не такой, как с давнего портрета, вошла ты в сон, разбитый птичьим воплем. Весна не расцвела, а голова бела, в разлуке долгой даже боль ушла. Но чьей-то волей в праздничной тиши летят друг к другу наши две души. В первый вечер новогоднего Праздника фонарей остался дома
Мелодия «Чжэгу тянь»
Фонарики готовили вчера, не замечая, что уж зреют почки. А вот сегодня погулять пора, да, кажется, похолодало к ночи. И занавесь недвижна, луна все ниже, ниже… Любовь моя осталась в стансах давних. Фонарик-лотос гаснет близ утра, а за окном – соседкин смех забавный[120]. В шестнадцатую ночь нового года вышел из дома
Мелодия «Чжэгу тянь»
В блудилище вдоль тракта все зашторено, там тысячи свечей колышат тьму. Влететь туда бы ветерком задорным! Поймут ли, что я был и есть – Ду Му[121]? Всяк в эту ночь побуйствовать не прочь! К утру по персикам пройдет весенний бум, гуляки разбредутся, стихнет шум. Луне одной поверю грусть тоскливых дум[122]. Пою пион
Мелодия «Цэфань»
