С.Торопцев. Магия снов Цзян Куя
Цзян Куй (1155-1221) – один из тех творцов, которых история постоянно передвигает с одного пьедестала на другой. В интеллектуальных кругах своего времени он был достаточно известен, весьма уважаем и даже вместе с другим поэтом той же тональности Чжоу Банъянем составил особую группу «Чжоу-Цзян» (китайская культурология всегда любила классифицировать художников). Его очень ценил, при всем различии их художественных стилей, крупный поэт Синь Цицзи, и они постоянно обменивались стихами.
В то же время изощренность поэтического языка заставляла относиться к Цзян Кую с некоторой опаской и искать тому причину даже в неких эзотерических слоях. Например, обращали внимание на его имя: иероглиф, состоящий из более чем двух десятков черт, крайне труден для запоминания и написания, а в мифологии Куй – одноногий бык, бог грома, сотрясающего землю, и это, считалось, не могло не проявиться в личности и творчестве поэта.
Проникнуть в глубину стихов Цзян Куя не так-то просто. Их не легко воспринимают даже носители языка. Словарно они не столь уж трудны, но поэтический язык с уходящими вглубь коннотациями, обилием метафор, эвфемизмов, с подтекстом, связывающим затуманенную образную систему стихотворения со сферой личного, – скрыт от беглого взгляда.
Быть может, для академического издания требовался бы иной, культурологически более педантичный, перевод, но художественный вариант, каким является данный сборник, рассчитанный на широкие слои любителей поэзии, не выдержит тяжести комментариев к многослойности коннотаций Цзян Куя. Это – некая «метапоэзия», к которой продираешься с помощью серьезной комментаторской литературы, чтобы «услышать» поэта, погрузиться в его мир. Освободиться от магии слов и войти в магию снов. В итоге некоторые «написанные» элементы речи преобразуются в совершенно иные – «услышанные» и «почувствованные» элементы.
Из пройденного по этому ухабистому тракту и сложились эти заметки – не исследование, а впечатления переводчика, очарованного кружевами стиха. Это начальный абрис поэта и его творчества. Он нужен, ибо в России Цзян Куй известен несопоставимо мало для грандиозности его поэзии.
В Китае стихи Цзян Куя всегда включали во всевозможные престижные общие антологии («300 стихотворений», «100 стихотворений») и в то же время утверждали, что он «не реализовал свою потенцию», подчеркивали неудачи на императорских экзаменах, не позволившие ему занять ступень в чиновной иерархии (а лишь на этой основе прежде всего и оценивалась личность), презрительно именовали цинкэ, то-есть приживалом в богатых домах.
В 20 веке в школьной программе присутствовало единственное стихотворение – «К востоку от реки есть град» на мелодию «Янчжоумань» (вы найдете его в этом сборнике), одно из немногих, где намечен социальный мотив. «Социофилы» вовсе отвергали Цзян Куя за избыточность личного, навесив осуждающий ярлык «эстета», а «гуманоиды», наоборот, приветствовали, хотя и с осторожностью, поскольку в конфуцианской ментальности личность должна прежде всего обладать гражданственностью, отодвигая частное на периферию самоидентификации.
В эпоху Цин (17-20 вв.) появились утверждения: «Лишь к периоду Южных Сун стихи цы обрели отточенную форму, и выделялся Цзян Куй». А на грани 21 века в провинции Хубэй создали Народное общество изучения Цзян Куя, ему стали посвящать научные исследования, и не только в Китае: в 1999 г. в Мюнхене Франк Краушаар защитил диссертацию по поэзии Цзян Куя.
В России смотрели на Цзян Куя «конфуциански». В небольшом абзаце московской энциклопедии уже 21 века «Духовная культура Китая» его поэзия была определена как лидер «настроений благодушия и беззаботности» в обществе, тогда как «стихов, подобных знаменитому описанию разоренного войной города Янчжоу, у него мало, большинство посвящено любви и путевым впечатлениям» (какова формулировка! – эдакий турист). Активным вниманием российских переводчиков он был обделен, так что данный сборник – первая широкая панорама его поэзии (45 стихотворений – более половины сохранившегося наследия).
Цзян Куй – поэт эпохи Южная Сун (1127-1279), музыкант, каллиграф, достигший незаурядных высот во всех этих сферах творчества. Подлинный лирик с трагедийным мироощущением.
В бесконечной земной круговерти тебе сто лет лишь дано до смерти, и те накрыла печали тень. Он родился на юго-востоке страны близ озера Поянху, окутанного таинственными мистическими легендами о пропавших судах и спасшихся безумцах. Вероятно, этой аурой, красотой и простором оно сказалось на творчестве Цзян Куя – эстетизмом и психологически насыщенными мотивами странничества. Судьба не проявила благосклонности к нему. Рано потеряв и мать, и отца, мелкого чиновника провинциального уровня, он в 14 лет переехал в небольшое поселение на территории современной провинции Хубэй, где жила старшая сестра с семьей. С 1174 г. по 1183 г. четыре раза участвовал в императорских экзаменах, но безуспешно – ему явно недоставало канонического конфуцианского образования. А эти провалы не позволили войти в чиновную иерархию, к чему он очевидно стремился (в 1197 г. заставил себя сочинить 2 ритуальных мелодии для императорского двора, но на поэта не обратили внимания; через 2 года повторил попытку, получил специальное разрешение вновь участвовать в экзаменах – и вновь безрезультатно!). И он оставил мысли о карьере.
Когда его ханчжоуский покровитель Чжан Цзянь предложил купить ему должность (такое практиковалось вполне легально), Цзян Куй гордо отказался, сочтя этот путь постыдным. Но шрамы в душе, несомненно, остались, хотя и не столь глубокие, чтобы найти прямое отражение в творчестве. Как, например, у Лю Юна, который в аналогичной ситуации утешал себя:
…поэт в холщовом платье – он, быть может, ничем не хуже важного вельможи И Цзян Куй всю жизнь так и проходил в «холщовом платье», не поднявшись по социальной лестнице ни на ступеньку. Когда в 1221 г. он умер, лишь пожертвования друзей позволили похоронить его – скромно, без почестей. Небольшой холмик в Ханчжоу остался безымянным и затерялся в веках.
Собственно, творчески он и обществу отвечал тем же. По произведениям Цзян Куя создается впечатление, что поэт был в высокой степени интровертен. Хотя по его стихам (точнее, авторским предисловиям к ним) круг общения рисуется достаточно широким, но свою душу он поверял строкам и мелодиям, и этот поэтический «мир сна» существовал вне реальности, хотя и просматривается, размытый дымкой. Тонко чувствующие поэты ощущали «стеклянную стену», окружавшую Цзян Куя, как бы человека «не от мира сего». Фань Чэнда считал его человеком иного времени, назвав «эстетом периода Цзинь-Сун» (4-5 вв.) – того периода военно-политических смут и художественного «украшательства», о котором Ли Бо отозвался так:
А с завершеньем времени Цзяньань В узорах слов и вовсе гибнет смысл Но именно в эту эпоху был заложен ментальный дуализм интеллектуалов: на службе они выступали как строгие конфуцианские «благородные мужи» социальных страт, после нее выходили из канонических нормативов в даоско-буддийскую вольницу индивидуализма. Впрочем, подобного дуализма у Цзян Куя не было, его мир оставался цельным.
Отчаявшись обрести официальную социализацию, Цзян Куй ступил на путь странничества, и его подлинным домом стал одинокий челн, неспешно покачивающийся на ряби волн:
Мерзлым багрянцем осень осыпала пруд, тучкой летучей по свету скитаюсь прочь. Волей чужой я оказался тут Но именно из этого объективно складывалась та параллельная судьба Цзян Куя, которая опиралась не на некую преходящую ступень социальной иерархии, а на Небом данный талант, возносящий в Вечность. В 1185 г. он задержался в Хунани, где познакомился с авторитетным в те времена поэтом Сяо Дэцзао и так пришелся ему по душе, что тот выдал за нищего поэта свою племянницу. Но главное – ввел в созвучный интеллектуальный мир, познакомил с поэтами Фань Чэнда, Лу Ю, Ю Мао, Ян Ваньли. Последний прозорливо понял, что Цзян Куй создан для поэзии и «не может не писать» – что-то вроде «ни дня без строчки» (правда, сегодня мы имеем лишь 84 стихотворения Цзян Куя, но, возможно, справедливо предположение, что спаливший в 1204 г. более 2 тысяч домов катастрофический пожар в Ханчжоу, куда тогда переселился поэт, уничтожил основную часть его рукописей).
В 1186 г. тестя перевели в Хучжоу (совр. пров. Чжэцзян), и поэт с женой поехали вслед за ним, где и основали свой семейный очаг. Цзян Куй больше десяти лет прожил в местности, называвшейся Обителью Белого камня, и к нему прилепилось прозвание Даоса Белого камня.
Но Цзян Куй не мог усидеть на одном месте. И дело не в «охоте к перемене мест», а в том, что у него не было заработка. Он продавал свои свитки, музицировал в богатых домах. Но это было не постоянным, а спорадическим доходом, и он, отчаявшись, бродил по стране в поисках покупателей и покровителей.
По свету странствовал немало… И что осталось? От грусти кисть устала. Так было суждено Небом. Ибо в страданиях странствий он обрел не только признание, не только семью, но и то мистическое чувство, которое измеряется не земными ценностями, – он встретил свою Прекрасную Даму, свою Лауру. Ту, для которой он и воплотился в облике поэта, ту, которая сотворила его творчество, ту, которая вдохновляла его духовно даже после того, как они расстались физически (в мире его поэзии эта физическая разлука мало что изменила).
Встреча произошла в 1186 г. в городе Хэфэй (совр. пров. Аньхуэй). Где-то (домашний концерт, дружеская пирушка – летопись не зафиксировала) он услышал двух сестер, профессиональных певичек. Его, музыканта, как громом поразило (Куй, бог грома, встрепенулся!). Это было абсолютное созвучие его собственной эстетике.
У моста с красными балясинами, где жили сестры, в порывах весеннего ветерка чутко трепетали ивы, и они вошли в его поэзию, в его музыку, оставшись там навеки. Считают, что девушек прозывали Лю (Ива), и это стало метафорой, одной из центровых его насыщенно метафорического поэтического языка. Конечно, метафорой весны, трепета, порыва… Но прежде всего – метафорой грусти, томления, провидения неизбежного конца и неземной нетленной любви. В китайских комментариях я прочитал, что Цзян Куй даже радость воспринимал, как «угасающий старец». И эта хэфэйская страсть тоже была пропитана горечью завтрашней разлуки – так, как будто она уже наступила сегодня. Еще роман был в разгаре (1186 год), а он печалился: «От грусти кисть устала». В первых произведениях любовного цикла писал не столько о встречах, сколько о разлуках. Если встречи и радовали когда-то, то эта радость уже растворилась в тоске. Приезжал в Хэфэй, уезжал из Хэфэя, и всякий отъезд был «последним», и его обволакивала пустота.
В дремах смутных не раз мы встречались, в ладони ладонь. А в прошедшей ночи без тебя был мне сон, одинок, я слонялся устало, не заметив, как стало ледяным одеяло. В 1191 г. роман завершился. Вокруг мерцали фигурные фонарики, бушевало веселье наступившего Нового года, а душу поэта расколол шрам разлуки, и на возвратном пути из Хэфэя в плохо топленом подворье он набросал странный стихотворный диалог расстающихся влюбленных. Стихотворный, но не слишком поэтичный, несколько вымученный. Цзян Куй даже не стал сочинять мелодию, взял готовую и написал на ее размер свои слова. «Она» и «он»: диалог; она – простовата, он – утончен. Вероятно, на излюбленном языке эвфемизмов Цзян Куй пытался убедить себя в интеллектуальном диссонансе между собой и «Ивой», в неизбежности и рациональности разлуки. Метафоры плоские, поверхностные. В двух сталкивающихся речевых потоках с нажимом рисуются два противоположных характера, у которых как будто бы нет ничего общего. Пересеклись на пути и разошлись столь же случайно.
Но и через 3 года после разлуки, когда ранняя весна распушила дерева, он, исполненный печали не скудеющих воспоминаний, написал новую мелодию о щебечущих иволгах, и у другого моста в сливовом саду в поэтический текст вдруг вторгается не ожидаемая читателем ива.
И 6 лет спустя его стихи были нагружены все той же печалью воспоминаний о счастливых свиданиях, ушедших в прошлое. Чувство, владевшее поэтом, было не поверхностным, а глубоким, проникшим в творческие слои его личности. Вечным – пережившим физическое существование Цзян Куя и оставшимся в его музыкальных цы. Быть может, он и хотел оборвать связь, но она вышла за пределы частных желаний, обернувшись Универсумом поэтичности. Практически вся метафорическая и эвфемистская система поэзии Цзян Куя связана с образом возлюбленной.
Возможно, именно в психологии творчества следует искать ответ на загадку, обозначенную комментаторами: почему три женщины (жена; хэфэйская возлюбленная; Сяохун, «Краснулька», юная певичка, подаренная ему поэтом Фань Чэнда в знак восхищения мелодиями, которые написал гостивший у него Цзян Куй) столь разно отразились в его песнях.
Жена вовсе не появляется в строках (не потому, что «так не было принято», жены часто становились объектом творчества таких высоких поэтов, как Су Ши, Лу Ю); «Краснулька» – лишь в стихах жанра ши; «Ивушка» – героиня трети всех произведений жанра цы, написанных Цзян Куем.
Будем считать женитьбу мезальянсом, хотя тесные связи с ее родней говорят о близком контакте, да и в одном романтичном блоге упоминается такая, увы, не документированная, деталь душевного благородства этой женщины: она поехала в Хэфэй к возлюбленной мужа и, покоренная ее талантом и обаянием, предложила ей официально стать его наложницей и переехать в их дом. Этот же романтичный блогер, и опять не документированно – но столь созвучно идеализированному образу «Ивушки», – завершил тему трагичным финалом: возлюбленная поэта бросилась в воду у моста с красными балясинами, ибо земной союз дисгармонировал с возвышенностью их отношений.
Этот союз мог существовать лишь в музыкально-поэтическом жанре цы, и каждое произведение цикла написано кровью сердца.
«Краснульку» же Цзян Куй упоминал лишь в стихах жанра ши – строго формализованной поэзии, лишенной тех не ведающих границ эмоциональных выплесков, которые характерны для цы.
А самовыражение Цзян Куя, поэта и музыканта, в максимальной степени выявлялось именно в цы – музыкально-поэтических произведениях с неразрывностью текста и мелодии.
Его произведения в жанре цы – не картина мира, не объяснение мира, а существование собственного Я в декорациях внешнего мира, разговор с самим собой, исповедальность, форма речи, эманация – и как частный выплеск души, и как проявление Универсума, в чем поэт выступает как проводник, а его Божественная Любовь – как детонатор. Оформленный словами текст цы – это своего рода ритуальное песнопение, а короткое предисловие дневникового характера, которыми сопровождается большинство произведений (порой не менее поэтичное, чем само стихотворение), – попытка привязать возвышенный текст к конкретному и реальному личному событию, как бы «опустить его на землю». Во внешнем мире Цзян Куй ищет проявление самого себя, а не находя, отгораживается от материального, уходит в сны, пишет о духовном. Если, например, для Лю Юна отношение к любви иронично и является элементом игры, то Цзян Куй относится к любви с глубокой тоской и бережностью. Возникает ощущение, что он в каком-то трансе и в состоянии обрести возлюбленную лишь духовно, но не как живого человека.
Или его любовь – чувство и вовсе не земное? Назвал же нашего влюбленного поэта известный философ, филолог, историк Ван Говэй – «бессердечным» (у-цин). Этим словом в китайской поэзии обычно безотрадно характеризуют Небо, не обращающее внимание на страдания человека, или удаляющихся в облака перелетных птиц, не несущих весточки от любимой. Не то ли это «отсутствие чувств», позволяющее иве каждую весну возрождаться, из года в год вновь зеленеть?
Я многих повидал на свете, но не походит человек на ивы павильона эти. Будь чувства им даны, сумели бы они за веком век остаться зелены? Возражая слишком категоричному Ван Говэю, современные исследователи, вооруженные формулами школы Фрейда, относят нервический тип Цзян Куя к патологическому, определяя его в сегодняшних терминах как «нарциссическое расстройство личности», концентрирующейся на внутренних переживаниях, игнорируя посторонний внешний мир. В какой-то мере неполноценная реализация в социальной сфере, которая могла вызвать самоуничижение, привела поэта к переоценке собственного нравственного потенциала.
Сам поэт в стихотворении «Цветка прелестного нет боле у эстета» четко разделил свой мир на реальную и иррациональную сферы – бытие и сновидения. В первой – Она исчезает, во второй – приходит во сне. Его любовь не вынесла тяжести материального и потому прервалась, оставшись в иррациональности видений.
В стихах Цзян Куя мало материальной конкретики, существующей «в себе». Он видит окружающее как декорацию для собственного Я. Взгляд поэта концентрируется на своем Я: собственных чувствах, собственном бытии (включая и реалии, однозначно соединенные с поэтическим Я, – типа сандалий на деревянной подошве), но выражено это крайне туманно. Мир в его поэзии насыщен чувственностью и воспринимается синестезически – в соединении далеких, преимущественно студеных, знобких характеристик: «мерзлый багрянец», «хладный аромат». Лэн (холодный) – излюбленное состояние предмета или человеческих отношений в поэзии Цзян Куя, и «мерзлый багрянец» – не столько живописный, сколько психологический мазок в общую картину.
Всё забылось, все стихи весны той милой. Но приводят в изумленье эти призрачные тени, хладно-пряно заползая в зал. Исследователи характеризуют его поэзию определениями цин-кун (чистота горного ручья и пустота – та высокая пустота, которая освободилась от лишнего, преходящего) и сао-я (благородство). Слияние этих двух характеристик формирует особый стиль, позволяющий выделить поэзию Цзян Куя в самостоятельное направление, отличное от других художественных школ. Порой лишь предисловие к стихотворению дает возможность привязать поэтическую мысль, скутанную вуалью романтичной дымки, к жизни поэта. Не будь этих предисловий, большинство произведений воспринимались бы лишь как непроясненные сны. Его любовная лирика темна и туманна («цветок, полускрытый дымкой», по характеристике Ван Говэя).
Собственно, стихи и были снами, вернее, сном – единым, не повторявшимся, а продолжавшимся, возникшим еще до физической встречи с хэфэйской возлюбленной и не прервавшимся после их физического расставания. Это как бы «метапоэзия» Цзян Куя, ее высший слой, поэзия о поэзии.
Выйти из этого сна он не хотел и не мог.
Задумавшись, вина роняю чашу, бездонно небо, но туманны мысли. Так написал Цзян Куй в некрологическом стихотворении на смерть друга, поэта Фань Чэнда. И это – очевидная самохарактеристика.
Переводчик не может не выразить искреннюю признательность Н.Е.Боревской – жене, другу и первому редактору этих переводов.
К востоку от реки есть град
Мелодия «Янчжоу мань»
В день солнцестояния года бин-шэнь периода чунь-си[1] я проезжал через Янчжоу. После ночного снегопада прояснилось, и далеко простирались поля и луга. В городе было пустынно, бирюзовым блеском отливала стылая вода, вечерело, тоскливо звучали гарнизонные рожки. Перемены в городе привели меня в уныние, и я сочинил эту мелодию. Почтенный Цяньянь[2] увидел в ней скорбь «Песен царской столицы»[3].
К востоку от реки есть град, в бамбуках павильон и тракт, там ям стоял, где всяк слезал с коня, промчавшись по весне десятки ли сквозь трав цветущих зеленя. Но с той поры, как варвары пришли, лес гибнет, и заилен пруд, война уж всем осточертела тут. Спускается закат, в холодной тьме рожки звучат. Таков теперь опустошенный град. И чуткий Ду[4], явись сюда, узрел бы тут беду, о Кардамончике тех милых строк он написать бы уж не смог, и о домах веселых тоже. Десятка два мостов еще стоят, быть может[5], да растревожена волна, луна бледна, и тишина. Пионы у моста еще алеют тут, но для кого за годом год они цветут? У стены обветшавшей
Мелодия «Иэхун»
В День человека года бин-у[6] я гостевал в Чанша[7] и осмотрел резиденцию помощника правителя области. У подножия стены, с западной ее стороны, где из мглы бамбуковой рощицы посверкивали золотистые искорки кумкватов[8], прихотливо извивался пруд, обвитый тропой. Сад резиденции зарос сливовыми деревьями с цветками, похожими на душистый перец или на бобы, и ветви чуть колыхались, сплетая красное с белым. В своих сандалиях на деревянной подошве я с наслаждением шлепал по мшистым каменьям, и вдруг мне захотелось взойти на курган с древней кумирней Дин-вана, а потом пересечь реку Сян и подняться на вершину Юэлушань. Река Сян подо мной неторопливо катила свои волны, и неизъяснимая грусть нахлынула на сердце. Вот тогда я и написал это стихотворение.
У стены обветшавшей кущи слив затаились в тиши, а бутоны юны, их сорвать не спеши. Пруд покрыла шуга, снега талого шапки, и плывут, и плывут тяжело облака. Зелен мой посошок, с ним иду по тропе сквозь бамбуки, мой веселый смешок птиц срывает в испуге. Так бредет старичок вдоль журчащего родничка, а с кургана – зовут века. Что мне в этих полдневных, полночных пределах? Бесприютен, как тучка над чуской волной, в дымке даль, и печаль овладела душой. А окрест петушками красны ворота[9], и касатка уже прилетела, я ж один и грущу, и кругом – пустота. Не забыть, как с тобой нас под дивной луной плети ивы плакучей укрывали, как тучей. Чтоб вернуться туда, я взнуздал бы коня, да, боюсь, уж уходит весна. Стихи о красных сливах в Таньчжоу
Мелодия «Сяо чуншань лин»
Я шел вдоль берега, луна спустилась. Средь кособоких слив уныло. Чем объяснить, что я весной тосклив? Ветрило развеет дух цветов, мне милых. Уж боле нет ни встреч былых, ни чаек, цветы уйдут, оставив мне печали, неясный сон, плач бедных дев[10], туманный горный склон, где кровь любовных мук окрасила бамбук[11]. Посетить хотел я пять озер
Мелодия «Сян юэ»
Кормчий из Чанша[12] Ян Шэнбо жил у реки Сян, и из окна ему открывались чарующие виды, напоминающие картины Янь Су и Го Си[13]. Шэнбо пригласил меня вместе с Чжао Цзинлу, Цзинваном[14], сродниками Сяо Хэ, Юем, Ши, Гуном[15] полюбоваться луной с реки Сян в новолуние седьмого месяца года бин-у[16]. Мы вышли на стремнину, от воды веяло прохладой, сквозь дымку пробивалась луна – настоящая осень. Все гости были тепло одеты, в шапках, кто перебирал струны цинь, кто напевал, кто прикладывался к чаше, кто сочинял стихи. А я написал эту мелодию – чуть переделанную «Няньнуцяо» – и напевал в стиле шуандяо. Кто владеет бамбуковой дудкой, сумеет исполнить ее.
Посетить хотел я пять озер, минул год, а это не свершилось, ждут меня красоты до сих пор. Днесь, лишь тьма сгустилась над вершиной, улыбнулось счастье мне – прогуляться на челне. Сети сушат рыбаки, птицы спят в своих гнездовьях, лунный луч улегся на пески. Безмятежна гладь реки, волновать веслом ее не стоит. Как нам вызвать фею сих глубин с непокорною копной и скорбящею струной[17]? Мудрствовали так гости на бортах, умники, таланты, как один. И шуршали ветви в темноте, и летели звезды с высока, ночь ждала от осени вестей… А сейчас бы – окунька и других домашних прелестей. В Сян проводил Ху Дэхуа
Мелодия «Ба гуй»
Духмяный лотос пал, и с ветки платан листок роняет редкий, дождь моросящий стих под вечерок. Вдруг пригрустнулось что-то, светлячки из тьмы мигают мне сквозь бамбучки, во мху ступеней щелкает сверчок. Гость мой сокрылся в западную даль. Кто ж музицирует тебе на лютне? Усугубив печаль, там, на вершине смутной кукушка голосила бесприютно. Так грустно, что не долги наши встречи! Ах, для чего же ветер опять нас лепестками разметал? Туманы на воду осели, челнок уходит вдаль, как жухлый лист осенний. Твоя Вэньцзюнь[18] выходит за порог в бамбуки, и чулок совсем промок. Вот ты вернешься, вместе отведав доброго вина, под звень хрустальных штор окна до света налюбуетесь на месяц[19]. В подпитии бродил, ветрами полн
Мелодия «Хуань си ша»
Я жил у старшей сестры в Шаньян, что в районе Мянь[20]. Слева виднелось озеро Байху, справа – Юньмэнские топи, и на тысячи ли раскинулся весенний разлив. К горизонту уходили сохлые травы, кое-где обнажались остывшие за зиму пески. А по осени года бин-у[21] мы с племянником Анем брали лодку и собирали водяные орехи, а то занимались ночным ловом или же раскидывали бамбуковые садки. Тешили душу сочинением стихов на горных тропах, но, умолкнув, отчего-то унывно замирали в бескрайних просторах.
В подпитии бродил, ветрами полн, следил, как сокол пал на сохлый дол. Под вечер душу истерзала мука. Иссохнув, ты вверяешь грусть струне, в тревожном сне кручинясь обо мне. Не надо было торопить разлуку. Необозримо распахнулась даль
Мелодия «Нишан чжунсюй ди-и»
В год бин-у[22] я остановился в Чанша[23] и поднялся на пик духа огня Чжужун[24]. Там-то и прочувствовал мелодии «Хуандиянь» и «Сухэсян», обращенные к духам. […] Странник, я невольно проникся их грустью.
Необозримо распахнулась даль, где пали лотосы, а мне возврата нету. Недугов несть числа, я духом пал, не нужно мне шелковых опахал, пора сменить одежды лета. Дня жизни мимолетен свет, и под стропилами залетных ласточек уж нет. Так где ж ты, милая? На штору лунный луч проник, и мнится – это милый лик. Трещат сверчки, забившись в уголки, напомнив мне юйсиневы стихи[25], сплетающие нить тоски. О, вы, скитаний давних тени, на горных тропах плач свирели под ивы сенью. Все минуло, все лепестки слетели на гладь реки, сверкавшей бирюзой. Я обездолен, чего же ждать мне боле? Лежу хмельной, и лишь кувшин со мной[26]. На жухлых травах – дымка грусти
Мелодия «Таньчунь мань»
В детстве у меня была мечта послужить в древнем Мянь[27], в те края и сестру выдали замуж. Когда вырос, лет двадцать наезжал туда, и не только потому, что любил сестер и племянников. А зимой года бин-у[28] почтенный Цяньянь[29] пригласил меня прогуляться по рекам Тяо и Чжа. Конец года грозил снегом, так что я даже хотел было отказаться от поездки. А эту мелодию написал, прощаясь с друзьями Чжэн Цыгао, Синь Кэцином, Яо Ганчжуном.
На жухлых травах – дымка грусти, закат сошел в вороньем грае, песчаные воронки ветер крутит. Бывало, в теплом малахае, беспутен, гарцевал в Чжантае[30], сбивая плетью комья снежной мути. По свету странствовал немало… И что осталось? От грусти кисть устала. Здесь, на челне, – давнишние друзья, им душу отворить сумею я. Так мало встреч! Разлук сплошная мука. И в павильоне меж бамбуков[31] не удержал слезы тоски. Спят гуси на притихшем плесе, уходят рыбаки, и старцам отдых тут совсем не весел. Ну, что же… Над рекой луна к востоку хочет направить путь челна. Когда еще нам встреча суждена в смятенье слив весенней ночью? Над пустыней луна холодна
Мелодия «Цуйлоу инь»
Зимой года бин-у[32] периода чунь-си[33] в Учане[34] была возведена башня Аньюань. Мы с Лю Цюйфэем и еще несколькими приятелями участвовали в церемонии ее открытия, и я написал эту мелодию. Через десять лет я снова приехал в Учан, и приятель рассказал мне, что как-то, пришвартовав лодку на отмели Попугаев[35], услышал, как юная певичка поет мою давнюю мелодию. Это умилило меня в моем нынешнем одиночестве.
Над пустыней луна холодна, тихий град окружает стена, царской милостью нынче гулять дозволяют народу[36]. За стеною распелась зурна, кочевая музыка слышна из шатрового свода. Башня взмыла к небесному свету, парапетом багряным одета до стрехи изумрудного цвета. Там полно чаровниц, нарумяненных лиц, шелестит ветерок до рассвета. В месте этом оказаться и должно поэту, на святом журавле снизойдя с поднебесья для забавы со всеми вместе. С башни яшмовой вижу вдали, что душистые травы легли протяженностью в тысячи ли до небесной границы… Ритуальным вином можно горечи смыть, поумерить в цветах свою прыть. А за склоном заката сумрак скрылся куда-то, и вот-вот прояснится. В шутку – Чжан Чжунъюаню
Мелодия «Мэй у»
В плакучих ивах сад ночной, затянут берег мхом. Чтоб больше не страдать тоской, ты ускакал в веселый дом, где ждет за пологом двойной вуали Фэйянь[37] пленительная в зале и чаши, полные вина. Услышав страстные напевы, ты тут же возжелаешь деву. В руке – рука, сердца взмывают в облака, и ночь не так уж холодна. Страсть ненасытна, но вдали – разлуку видно. И, башмачок прижав к груди в отчаянье, ты сочинишь душистое посланье. Пока не прозвучит назавтра гонг прощальный с причала, страсть утолить весны пьянящей поспеши. Когда покроет землю алым, придет печаль души, и даль сокроет мга. А если руку вновь найдет рука, в бескрайность волн умчит вас вместе челн[38]. Мерзлым багрянцем осень осыпала пруд
Мелодия «И вансунь»
Мерзлым багрянцем осень осыпала пруд, тучкой летучей по свету скитаюсь прочь. Волей чужой я оказался тут. В муках любовных пут, сирый луань, вопияю за ночью ночь[39]. Пара уточек в заводи
Мелодия «Синхуа тянь ин»
В конце года дин-у[40], зимой, я отплыл из Мянькоу[41] и на второй день первого месяца года дин-вэй[42] достиг Цзиньлина[43]. Смотрел на север – и думал о Чу[44]. Стоял чудный день, и я поставил парус, чтобы продолжить путь по волнам.
Пара уточек в заводи тенью зеленой одета. Милый персик мой, где ты? Ты звала, ты стояла на берегу. С пухом ивы, весна, унеси к ней мою тоску! Не спешу, прислонясь к гребку, еще миг подожду. До Цзиньлина в пути все звенело чивиканьем птиц, видно, воды реки знали горечь моей тоски. Плесы все заросли, будет трудно вернуться назад, день уходит в закат. Поплыву-ка туда… Но куда?! Написал зимой года дин-вэй, проезжая через Усун
Мелодия «Дянь цзянчунь»
Гуси, естеством своим влекомы, пролетают над Великим озером сквозь тучи, а под ними, пригрустнувши, кручи обсуждают дождь ночной да громы. Под мосточком я бы у ключа поселился с Безыскусным[45] рядом. Где-то он сейчас? О былом я вспомнил у ограды, где трепало иву листопадом[46]. Как ласточка, легка
