Снег в пустыне

И устыдился: слепой увидел бы, что юноша просто пылал жаждой остаться на его месте, но не понимал подобного стремления. Как можно желать того, что делает их хозяин со своими наложниками? И как можно желать кому-то такого! А если бы сейчас евнухи привели не искусно ограненный алмаз из сокровищницы господина (и как может он судить Амани не зная его жизни?), а такого же, каким был он сам пересчитанные все до одного дни назад, когда впервые переступил порог дворца восточного князя… Неважно из тех же краев или заморских стран был бы мальчишка — он тоже пожелал бы новой игрушке потешить собой похоть господина и повелителя, лишь бы заполучить одну из редких ночей передышки?

Пока мальчик упрекал себя, властная рука, перебиравшая густые отросшие пряди, сгребла золото волос, оттягивая их вниз и опрокидывая юного невольника на простыни рядом.

— Вершины мастерства, игра и притворство… Тебе не нужно того! Ты сам — уже дар бесценный… дивный дар, чудеснее, чем был бы жемчуг цвета твоих глаз…

Мужчина говорил что-то еще, шептал глухим вибрирующим ворчанием в маленькие ушки. Ни разу он не коснулся слегка прикушенных, то и дело вздрагивающих губ мальчика своими, но словно пил его дыхание без надежды напиться когда-нибудь досыта. Отмеченные мозолями руки война гладили тонкую, почти прозрачную кожу, сквозь которую просвечивались голубые венки, с исступлением спятившего скупердяя, пересыпающего в ладонях монеты из заветного сундука. Зубы удобно охватили булавку в маленьком сосочке, превзошедшем в нежности розовый лепесток, рука уже оказалась в паху…

Яички, с которых неизменно удаляли, пробивающийся пушок, сжало так, что Атия ощутил царапающие его ногти. Мальчик сильнее закусил губу. В груди что-то коротко трепыхалось, как рыба на берегу, застревая в горле, — хозяин весел теперь и полон сил, не помышляя о сне… Значит, и правда сегодня долго!

Опять…

Наложник и так обнажен полностью, господину хватает секунды сбросить халат с плеч, наброшенный после предшествующего соития, пока недовольно мерил шагами огромную опочивальню. Губы, руки, мужское тело рядом, и член елозит как раз по навсегда впечатанному в ногу клейму! Атия едва дышал, крепко зажмурив веки — не на коже это клеймо…

Что значит ожог или шрам! Дружинники гордились росписью стали на могучем теле, наверное, не меньше, чем нынешний хозяин гордится своими, ведь войны везде одинаковы. Юноши хвастались отметинами с охоты, споря, чья добыча была свирепее… Он не был одним из них, но понимал. Он видел кузнецов, опаленных жаром горна, видел шрамы и язвы болезней и вместе со всеми молился о милости Божией и смирении перед ней… Он видел увечья вернувшихся из плена, — не было правды в тавре на его бедре!

Не всякий на корове или лошади клеймо ставил, а он человек…

Но когда хозяин передвинулся — Атия лишь послушно и широко раздвинул ноги, вспомнив, что он отныне.

Часом позже, стоя с чашей в руке, мужчина хмуро наблюдал за своим наложником, который позаботившись о хозяине, теперь неловко и торопливо вытирал себя. От приподнятого благодушного настроя не осталось и следа, и вернувшаяся досада была вызвана даже не тем, что движениям мальчика не хватало привычной отточенной грации, которую продемонстрировал бы на его месте любой раб из сераля. Раб обязан доставлять удовольствие своему господину каждым жестом и каждым своим вздохом… Приснопамятный Аман так вообще как-то ухитрялся изловчиться и не позволял себе оскорбить господина и повелителя подобным зрелищем. А даже опустись до этого — можно быть уверенным, исполнил бы процедуру так, что райские гурии и раджастанские апсары при виде него — хором рвали бы на себе волосы от бессильной зависти, царапая щеки от стыда!

Однако Фоад сказал правду, от Атии ему того не требовалось. Все это ему, не утруждая его усилиями и не раздражая задержкой, могли дать другие, а очарование и влекущая прелесть мальчика заключалась совсем в ином. Нет, не напряженной скованностью невольника было вызвано недовольство господина Аббаса. Он получил ровно то, что и было сказано, ни единым словом не обманул его досточтимымый Гамал Фирод! А честность Аббас Фатхи аль Фоад ценил высоко.

С подарком не тянуло расставаться, и в целом, поведение наложника нареканий не вызывало: мальчишка не бунтовал и не пытался убежать… Побег — глупость, конечно, но от необученного ничему дикареныша-пленника можно было ожидать и такого!

Все же, отборная золотоволосая жемчужина с лазурной бездной вместо глаз не обременил евнухов и не злил хозяина истериками и причитаниями. Он молча выслушивал очередное обращенное к нему требование и так же молча следовал ему. Иной раз не то что слова, вздоха от него не удавалось получить!

Сама покорность и послушание. И это тоже вполне устраивало мужчину, но раньше от мальчишки можно было добиться хоть какой-то реакции!

Никто не ждал вулкана страсти, никто не требовал подобного… Наоборот, то, что на тонком юном личике он видел отражение всех мыслей и чувств, бродивших по хорошенькой солнечной головке в тот момент — было самым острейшим наслаждением.

Страх, замешательство, растерянность — само собой! Есть блюда сладкие, есть блюда острые, есть фрукты, освежающие своим соком… Но… Ах, это самое «но»! Мужчине не требовалось усилий, чтобы заметить очевидное. Его наложник был мягче шелка на ложе, юное тело стелилось под ним — красивым покрывалом с непревзойденным узором!!!

…Ресницы укутывали отведенный взгляд непреодолимой занавесью. Никогда белые руки не опускались крылами на его плечи, а лежали безвольно на постели, изредка комкая простынь. Стройные бедра раздвигались под натиском и готовое отверстие принимало набухший кровью мужской орган… После Атия поднимался, обтирал господина, себя и замирал снова.

Как и сейчас. Как будто маленькая блестящая рыбка уходила на глубину, где ее не достанет ни один гарпун и никакая сеть…

— Атия!

Мальчик, предсказуемо вздрогнул и застыл.

— Иди сюда…

Наложник так же предсказуемо приблизился.

Мужчина сел на оттоманку и слегка раздвинул ноги, полы халата разошлись:

— Ближе!

Атия исполнил команду, опускаясь меж широко раздвинутых коленей.

— Чего ты ждешь? — резко бросил Фоад, смотря на светлую макушку и запутавшиеся в прядях волос украшения.

— Вашего приказа, господин…

Господин удивленно вскинул брови. Что за смиренная дерзость!!!

Она возбуждала лучше любого снадобья:

— Тогда слушай: я хочу, чтобы ты удивил меня. Открой свои розовые нежные губки, как раковина открывает свои створки… Тебе дан язык, используй его, чтобы я остался доволен. Старайся — я прощу неопытность, но не нерадивость!

Мальчик замер и медленно недоверчиво поднял голову…

— В рот! — Фоад недвусмысленно двинул бедрами навстречу.

С минуту Атия просто смотрел на него своими невероятными глубокими глазами…

И тихо выдавил:

— Я не умею…

— Пробуй!

Мальчик не шевелился. Полувозбужденный член навис у самого лица, он мог пересчитать каждый волосок на тяжелых яйцах и вокруг…

— Нет… — Атия сам не мог бы сказать, почему и как у него получилось выговорить это.

Его отшвырнуло пинком.

— Ты наказан, — раздался спокойный голос хозяина. — Запомни.

Бойтесь, если вдруг ваше горячее желание исполняется само по себе! Еще не известно, чем эти поддавки обернутся в последствии и какими именно последствиями для неосторожного желающего!

Аман не смог узнать как удалось этой помеси пиявки и слизня, прочно обосновавшейся на ложе их господина, так рассердить мужчину, но гнев был сильным. Крики охрипшего мальчишки под палками, «ласкающими» его пятки, и мучения ненавистного соперника, подвешенного на самом солнцепеке в назидание остальным — усладили слух и потешили уязвленное самолюбие, позволив рассуждать уже с холодной головой.

Яд у него был. Хороший яд, надежный, хоть и давненько лежал… — Амани почесал за ухом развалившуюся на соседней подушке, разомлевшую от жары, но звонко мурчащую откормленную кошачью тушку.

Жаль было травить ее товарку, но нужно было убедиться в действии снадобья доставленного еще Шахирой специально для хорошенькой, но глупенькой Зорайды, возомнившей себя единственной и неповторимой в глазах супруга. Крашеная гадюка рассчитывала убрать молодую жену его руками, тем самым расправившись с обоими. Аману было 14, но он уже тогда знал, что голова на плечах не только для того, чтобы носить подаренные господином серьги…

Дело прошлое. По счастью до сих пор ему так и не довелось испытать яд на ком-то еще, кроме несчастной кошки в приступе ярости. И, по зрелому размышлению, наблюдая за медленно и неотвратимо поджаривающимся на солнце мальчишкой в колодках, юноша пришел к выводу, что в этот раз тоже не стоит рисковать.

Дать ему отраву, не бросив на себя подозрения, не так-то просто! Джамаль, который молчит разве что только тогда, когда рот его занят членом, проболтался, что большинство приставленных к «подарочку» евнухов недолюбливают бледное недоразумение, не понимающее оказанной ему чести. Однако неприязнь это одно, а совсем другое — приказ господина! Не в том беда, что к подарку не допускался никто, кроме проверенных Васимовских помощников, которые на красивый перстень не польстятся…

А раздражающе маячивший рядом с этой личинкой помойного червя черный урод Баракат вовсе скала!

Нет, всегда можно подловить какую-нибудь случайность. Но к чему? Зачем хвататься за кинжал там, где достаточно булавочного укола?

Мальчишка глуп. Это даже не Лутфи, так плачевно окончивший свою жизнь в тот же день, когда появилась бледная моль. Его и запутывать не надо, он сам сделает все, чтобы разозлить господина. И пусть для верности к гневу добавится отвращение… — Аман опустил подкрашенные ресницы, найдя оптимальное решение.

Той ночью лишь молодая луна могла видеть бесшумно скользившую по саду фигуру. Закрыв платком нос и рот, юноша с отвращением оглядел то, во что за дневные часы жара превратила труп несчастной кошки. Потянув за уголок кончиками двух пальцев, он вытащил вонючую тряпку, в которую превратился другой его платок, великодушно отданный жертве его планов для последнего прибежища, и, убедившись, что останки прикрывает трава, поспешил за водой, держа трофей на вытянутой руке подальше от себя.

Даже лучше, что он забрал платок: подумаешь, кошка сдохла, их тут десятки, а вот платок мог вызвать удивление. Теперь не осталось ни одного знака, способного навести на мысли и заставить сопоставить события, даже если желтоволосый гаденыш все-таки умрет…

Прежде чем решиться окончательно, Аман долго смотрел на свое оружие — единственное, которое имел в борьбе за свое счастье, а может и саму жизнь, которая по большому счету была не так уж плоха, как иногда представлялось в тоске…

Вода в плошке была мутной, но это была вода, а жажда жуткий противник, способный свести с ума. Мальчик даже не поймет ничего, и никто не поймет… На какой-то миг юноша испытал нечто, похожее на угрызения совести: быть может, куда честнее и милосерднее было бы не жалеть драгоценного яда и поднести его, чтобы не затягивать представление, которое собрату по ошейнику, похоже, итак совсем не в радость?

Но своя жизнь была куда дороже, пока в ней еще жила надежда на осуществление глупой далекой детской мечты, вопиющей о наивности! И бесполезно подставлять себя за бессмысленную в том случае смерть — он был не намерен. Аман поднялся отточенным до совершенства гибким движением, ни один из браслетов послушно не выдал хозяина, когда, держа в ладонях небольшую чашу, полную до краев, он шел к оставленному даже на ночь в колодках мальчику.

Ночная прохлада принесла желанное забытье, позволяя спрятаться в нем от боли в обожженном безжалостным солнцем теле. По крайней мере, она уже не усиливалась с каждым измученным вздохом, а угомонилась и лишь пульсировала в такт слабому дыханию, едва колебавшему грудь. Мальчик все глубже соскальзывал в беспамятство, не пытаясь бороться с ним, а наоборот приветствуя как единственного спасителя, но видимо жажда жизни была все еще слишком крепка в нем. Легкий шорох и мелодичное позвякивание вернули сознание резче холодной воды в лицо — неужели его наказание окончено?

Да, да, пожалуйста… хватит… он уже понял, «нет» не то слово, которое хозяин должен слышать от своего раба… он запомнил, он никогда так больше не сделает… — Атия не понимал, что шепчет это вслух, что руки в оковах браслетов сами тянутся на звук осторожных шагов — чересчур осторожных для того, кому нет нужды таиться.

Человек подошел, однако никто не торопился его освобождать. Мальчик заплакал без слез.

— Пей… — шепот заставил распахнуть глаза и вскинуть налитую неподъемной тяжестью голову, чтобы после того как перед глазами утихла карусель разноцветных пятен, увидеть изукрашенные хной изумительной формы ладони, державшие перед его лицом чашку до краев полную воды.

Воды!

Огромные черные очи задумчиво рассматривали его, а потом Амани тряхнул головой, словно решаясь на что-то, и протянул чашу ближе, к самым губам.

— Пей же! — мальчик забыл обо всем вокруг, но он прекрасно различал торопливые шаги.

Наверняка возвращался отлучившийся по нужде Баракат, двигающийся с грацией пьяного бегемота! Уйти незамеченным уже не получится. Аман досадливо прикусил губу, но мальчишка припал к воде, и изменить что-либо было уже невозможно…

Его резко рванули за руку, содержимое чашки будто бы случайно расплескалось на песок и одежду.

— Бурдюк с нечистотами! — яростно обрушился на евнуха развернувшийся юноша. — Посмотри, что ты наделал! Я выгляжу, будто обмочился так же как ты под себя!

Гневное шипение, обжигающее сверкание черных глаз немного сбили евнуха с толку. К тому же Амани всегда до мелочей трясется над своей красотой и возмущение не вызвало удивления, а раз вопит о намоченных штанах, значит, ничего серьезнее в чашке не было.

— Раньше думать надо было, — огрызнулся разочарованный Баракат, который терпеть не мог наложника за прямо скажем паскудный норов и то, что ему все сходило с рук.

— О! Аллах воистину велик в своих чудесах! — юноша закатил глаза, воздевая руки к небу. — Колода не только умеет говорить, но и знает это слово! Так соверши же еще одно чудо, Создатель, и пусть оно напряжет скисший арбуз, который носит вместо своей головы и ПОДУМАЕТ…

— Я подумаю о том, чтобы принести вторые колодки и наконец объяснить тебе, что таким как ты язык нужен только чтобы лизать хозяйские члены! — рявкнул взбешенный евнух.

— Йелла! — Амани пренебрежительно расхохотался ему в лицо. — А таким как ты только и остается, что думать о членах, но, увы, от этого он не вырастет заново!

Юноша развернулся уходить, но задержался, бросив через плечо и кивая в сторону светловолосого мальчика, который судя по его выражению, решил, что бредит, не иначе:

— Твой начальник утопил в жире последние мозги, что до сих пор не снял его? Посмотри на его кожу, ее почти не осталось, а то что осталось — слезет как со змеи. Он пересох от жажды и наверняка получил удар. А насколько я понимаю, вам велели наказать его, а не засушить, как вшивый феллах пойманную рыбу! Ты мог бы сказать мне спасибо, что завтра твоя смердящая туша не будет гнить среди отбросов, где ей правда самое место… Но конечно, фига вместо твоих мозгов не в состоянии додуматься до очевидного!

Пустив последнюю стрелу, Аман царственно проплыл мимо хватавшего воздух от бессильной злобы евнуха. Больше ему делать здесь было нечего. Соперник не умрет, но болеть будет долго, а господин презирает слабость. Тем более, такая болезнь отвратительна на вид, недержание желудка способно вызвать лишь гадливую жалость, а никак не влечение. Его же поступок останется вне подозрений, ибо что может быть милосерднее чем подать воды умирающему от жажды ребенку, который в довершении всего теперь ему благодарен…

Джамаль, случайно видевший улыбку возвращавшегося юноши, поежился и подумал, что мнение о нем несправедливо: есть вещи, о которых он не станет рассказывать даже собственной подушке!

То, что Амани на самом деле оказал им всем большую услугу, хотя Васим, по роду службы давно разуверившийся в существовании бескорыстных душевных порывов, так и не смог разгадать, чем именно она была вызвана, — главный евнух понял сразу, а уже на второй день исчезли последние сомнения. По той простой причине, что скрыть состояние мальчишки было возможно только прикопав его где-нибудь в саду, придумав сказочку про побег или похищение сотней зловещих вражеских нукеров.

Мало того, что бред, так и отвести от себя гнев господина ничуть не поможет. Ну, кто ж мог предположить, что северянин окажется НАСТОЛЬКО хрупким!

Пришлось докладывать как есть.

— И что же с ним? — нахмурился мужчина.

Васим уже набрал в рот воздуха, когда понял, что положение действительно скверное, и отговориться капризами не получится. Как и привести наложника в сколько-нибудь пригодное состояние — ни к этой ночи, ни к следующей.

Фоад наконец глянул на разряженного хлеще павлина скопца и потемнел лицом: выхолощенная собака даже соврать не может? Да что тогда с его золотой жемчужиной!

Увидев, что господин встал и широким шагом направился к сералю, Васим совсем взмок от холодно пота — и не зря! Он и предупредить помощников не успевал, да и без толку, шило в мешке не утаишь… Алла Карим!!

Посмотреть господину было на что! Лицо не пострадало из-за закрывавших его большую часть времени волос, но что лицо… Тонкая нежная кожа была опалена до синюшно-багрового цвета, налилась пузырями с алыми прожилками, которые местами полопались и сочились сукровицей. Его ничем не накрывали, обмахивая веерами, но видимо даже колебания воздуха оказывались слишком болезненны и Атия то и дело заметно вздрагивал, хотя и так дрожал в жестоком ознобе, неловко скорчившись на простели. Господин вполне оценил, что только бедра, ягодицы и пах, которые все же прикрывал от солнца кусок полотна, сейчас не покрывали ожоги.

Пока длился этот осмотр, а слуги боялись даже вздохнуть, мальчик как-то ломано дернулся к краю — руки не слушались, потому что большую часть наказания он провисел на них, не имея возможности опереться на опухшие избитые ноги… Никто не пошевелился, опасаясь привлечь к себе внимание и стать именно тем, на кого обрушится ярость, плескавшаяся в побелевших глазах мужчины, так что юного невольника вырвало фонтаном прямо на пол только что выпитым легким имбирным напитком.

Атия так и остался лежать, — щекой на ребре низкой кровати. Мокрые от пота пряди закрывали личико, но по дерганному движению плеч стало ясно, что он плачет, хоть и беззвучно…

Господин Фоад развернулся к Васиму, и тот немедленно пал ниц. Его отпихнули ногой так, что упитанного евнуха отнесло к противоположной стене.

— Я что-то неясно сказал? — процедил мужчина. — Что не понятного было в моем приказе?

Услышав этот сдавленный тон, Васим уже мысленно попрощался с жизнью.

— Господин… Не досмотрели…

— Не досмотрели?! — наместник наступал на отползающего евнуха. — Значит то, чем смотрят вам не нужно вовсе!! Да и голова тоже!

— Господин, смилуйтесь! Я сразу же распорядился, как мне сказали…

Аббас с минуту молчал над униженно корчащимся на плитах, причитавшим евнухом, после чего коротко бросил:

— Кто просмотрел — к палачам. Если через неделю Атия не будет в моих покоях, присоединишься к ним.

Помедлив, Фоад вернулся и стал в дверях, снова рассматривая мальчика, которого кто-то все же рискнул передвинуть немного удобнее, и он теперь лежал так, чтобы тревожить как можно меньше поврежденных участков. Ресницы вздрагивали, дыхание тяжело срывалось с бессильно приоткрытых, запекшихся и потрескавшихся губ. Золотые локоны утратили свой цвет и прилипли к мокрому от пота лбу, облепили щеку… Мужчина вновь вскипел от ярости: от дивного дара за какой-то день остался жалкий ни на что не годный обломок!

— И почему я не вижу здесь лекаря? — с обманчивым спокойствием поинтересовался он в пространство. — Или за ним до сих пор не удосужились даже послать?!

Грозный рык сдул половину присутствующих со своих мест в едином порыве послушания, а распростертый на постели мальчик открыл глаза, и в потускневшей, словно треснувшей лазури отразился лишь обреченный ужас.

Неделя?! Алла Акбар! Бисмилля Рахман Рахим…

Какая неделя?! Еще с месяц при всем лечении с северного недоразумения будет слезать лохмотьями кожа, которую притирания и снадобья сделали лишь более нежной, чувствительной и уязвимой, чем было отведено природой…

Как бы да, на то они и рассчитаны, но… Бисмилля! Кто ж думал о подобном эффекте! Мух маку! Не могли сказать раньше…

Чтоб шакал пожрал их выпущенные потроха!

Но это было еще полбеды для несчастного Васима, ибо наблюдая за мальчиком почтенный Хаким Абдульхади только качал головой в широком тюрбане.