Снег в пустыне

— Смотри, — объяснял заслуженный лекарь своему подручному и ученику, склонившемуся рядом, — ожоги обширны и тяжелы… Сколько он пробыл на солнце?

Услышав ответ, просто кивнул:

— Ты слышал? Смотри, Рашид, я говорил, что нельзя подходить ко всем с общей мерой. Мальчик умирает от того, что добросовестно переносит любой феллах изо дня в день…

— Да, учитель, — молодой человек старательно внимал наставлениям, в то же время сочувствующе косясь на обессиленного светловолосого мальчика на постели, пропахшей потом и нечистотами, которые конечно, убирали за ним, но видимо недостаточно быстро.

Какое пренебрежение!

— Скажи мне, Рашид, ничто не заставило тебя насторожиться? — вопросил тем временем почтенный Хаким, и юноша задумался.

Как и Васим, само собой присутствовавший при осмотре. Ответы будущего лекаря заставили заколыхаться все жирное тело от пяток до макушки:

— У него до сих пор жар, а идет уже седьмой день.

— Хорошо, — согласился Хаким, — но не абсолютно.

— Его тошнит постоянно… — Рашид задумался на мгновение, — И…

— И?

— Недержание желудка! Первый симптом должен был пройти, второй не может соотносится с ожогом.

— Хорошо! Совсем хорошо! Что еще?

— Вздутый живот, — без запинки отметил Рашид, — и на шее я нащупал что-то, размером с орех!

— Вывод? — довольно поинтересовался Хаким Абдульхади.

Будущий лекарь, а покамест только ученик с испугом поднял глаза на наставника. Тот снисходительно улыбнулся и огласил вердикт:

— Отравление!

Васим тут же, не дослушав, поспешил с докладом.

— Отравление?! — Фоаду не надо было иного предлога. Обе жены ушли так, в никуда… Обе его сыновей от друг дружки травили с равным азартом! Гнев вспыхнул мгновенно ярым пламенем.

Васим молчал, дрожал, но думал. И надумал: Джамаль — вот уж кто настоящая подстилка! Все слышит, все вынюхивает, следит, и невдомек ему, что хозяину-то нужно совсем не это… Но полезен всегда и всем! Мелкая тварь, о которой с равным презрением отзывались и евнухи, и Аман со свитой в серале, и сам господин, оставивший наложника исключительно ради густого цвета кожи и угодливости…

А еще вернее, и евнухи постарались, и Амани — не соперник ему Джамаль, мелочь, планктон. И сохранили, поделив как дознатчика слухов, нечто сравни дрессированной обезьянке!

Угодил и сейчас. И всем сразу, кому смог.

Разбирайся — не разбирайся теперь, зачем Аман эту чашу поднес мальчишке в колодках — Алла Акбар! Вот пусть со своим любимцем господин и решает!

— Господин! Имя злоумышлителя ведомо! — Васим не просто пал ниц, он ползал вокруг, целуя расшитые тяжелыми шнурами и каменьями полы одежды.

Все, что угодно придумал бы Васим, дабы отвести от себя удар.

— О господин, любая кара в вашей воле!

— Имя! — потребовал Фоад. — И ко мне его! Сам допрошу!

Велик был гнев наместника Аббаса Фатхи аль Фоад, что не даром был прозван и врагами, и друзьями, и самим эмиром Гневом небес. Враги бежали с поля боя, увидев подобный взгляд, раздавали имущество женам и детям и заказывали по себе поминальные молитвы. Друзья отступали дабы карающая длань обрушилась, не задев никого из них, а повелитель правоверных сынов Пророка улыбался, считая костяшки четок по именам неугодных ему, кто уже никогда не смутит его замыслов.

Но явление Амани завораживало и самый придирчивый искушенный взгляд. Само по себе, невольно, неотвратимо. Он явился один и так скоро, как будто все это время стоял за соседней дверью в ожидании зова. Юноша словно плыл над плитами, не касаясь пола, под певучий перезвон браслетов, а тонкие воздушные одежды струились вокруг, превращая наложника, всего лишь принадлежность постели для утоления одной из потребностей тела, — в неземное видение. Он не пал ниц, — словно бы поток живого пламени медленно угашая свое сияние, плавно перетек вниз, опускаясь на колени, и черные волны сокрыли лицо, когда голова склонилась с гордой покорностью.

Затишье в ожидании бури. Наконец Фоад поднялся и приблизился сам к застывшему невольнику, меряя его взглядом, тяжелее фараоновых обелисков. Молчание. Тишина. Ни жеста, ни звука. Аман ждал, как и положено рабу ждать приказа господина. Ни в развороте плеч, ни в наклоне головы, ни в неподвижности ладоней и пальцев самый предвзятый наблюдатель не угадал бы напряжения или страха.

Рука мужчины сжалась на горле, заставляя почти запрокинуть голову. Изучив увиденное, Фоад усмехнулся: он умел ценить бесстрашие. Ни бледности, ни дрожи, дыхание ровно колеблет грудь.

— Что ты дал ему? — спокойствие мужчины подобно кипящей под тонкой пленочкой магме.

— Воды, — спокойствие Амани само словно глубокие воды, и черный омут глаз затягивает в бездонную глубину.

— Зачем же?

— Мой господин суров, но справедлив, а наказание уже перешло в казнь вопреки твоим словам.

— Ты смеешь судить о моих словах?

Невзирая на очевидную угрозу, юноша потянулся, опуская угольные ресницы и мягко касаясь губами руки, удерживающей его горло:

— Любое из них для меня свято…

Снова повисла тишина, жесткие пальцы на шее подрагивали, сжимая ее чуть сильнее. Кто знает, кроме Всевышнего, чем могло бы окончиться это молчание опущенных глаз против восхищения, разбавившего горечь ярости, но наваждение разбилось от вмешательства еще одного, всеми забытого человека.

— Юноша может говорить правду, — голос почтенного лекаря казался слегка запыхавшимся.

Фоад развернулся в его сторону со скоростью коршуна, бросающегося на добычу.

— Признаков яда я не нашел, — Хаким Абдульхади вышел из-за объемной туши евнуха, в задумчивости качая головой и рассуждая вслух, будто бы сам с собой. — Мальчик родился и вырос совсем в других краях и у вас, благослови Аллах вашу милость благоденствием, совсем недавно. Суть может быть действительно лишь в пище и воде: в караване торговцев — что за еда? Лепешка и глоток из колодца, а здесь пища обильна и сытна, изобилие фруктов, напитки, которые нерадивые рабы вливали в него дабы быстрее скрыть свой недогляд. Все это непривычно для его желудка, а солнечный удар довершил дело. Вода… Источник жизни, но может стать источником смерти благодаря обычной мухе!

Престарелый лекарь выдержал взгляд господина наместника.

— Уйдите все, — рука наконец разжалась на горле юноши, но мужчина смерил его еще одним пронизывающим взглядом. — Не думай, что я забуду твою вопиющую дерзость. Ступай…

Прежде чем Аман успел подняться, вдруг добавил:

— Явишься сегодня в обычное время.

Точно слова эти были волшебным заклинанием, Амани не встал перед своим господином — он поднялся, как поднимается пылающее солнце из-за горизонта на рассвете. Он распустился пышным соцветием навстречу дождю, гибкой лозой, оплетающей ствол, и жгучие очи полыхнули обещанием Рая из-под ресниц… И стало ясно, что до того, он все же действительно был взволнован, встревожен, вполне может быть, что и испуган.

— Эти слова тоже святы для тебя? — с усмешкой бросил Аббас Фоад, наблюдая за преображением.

— Как никакие иные, — выдохнул юноша, прежде чем удалиться, как было приказано.

Слишком много глаз, слишком много ушей, слишком много ступеней, на которых можно споткнуться и уже не встать. Это давно вошло в кровь и суть, даже не требуя осмысленных серьезных усилий от танцора, привыкшего подчинять каждый мускул своего тела, актера, наученного изобразить самую жгучую страсть и ежедневно оттачивавшего свое мастерство.

Аман не шел, — он нес себя по галереям и переходам с достоинством коронованного владыки и грацией античной нимфы. Иначе нельзя, особенно сейчас… Без торопливой поспешности, но евнух едва поспевал за ним, и возвращение любимого наложника, — как уже все предполагали бывшего, — стало сюрпризом.

Кое для кого особенно неприятным. Сбившиеся по стайкам мальчики, только что увлеченно обсуждавшие последние события и неминуемое падение фаворита, разом замолчали при его приближении. Амани не задержался ни на миг: резко, наотмашь холеная кисть хлестнула попятившегося Джамаля по лицу — тыльной стороной, так, что грани перстней, подаренных господином его любимцу, глубоко пропороли щеку, а мальчишка отлетел, ударившись спиной об узорчатую решетку.

— Помойная шавка! Там тебе и место, — процедил юноша, презрительно скривив губы, и обрушился уже на подоспевшего евнуха. — Что ты застыл как изваяние всей глупости этого мира! Разве не слышал, что господин звал меня к себе вечером?! Шевели протухшими клешнями, которые даны тебе вместо рук и ног и проследи, чтобы приготовили все необходимое в купальне, пока я выбираю наряд! Йелла!

Еще один раздраженный взмах, и он удалился, уверенный, что поступок оценен в полной мере: его обвиняют в отравлении, но вместо того, чтобы отправить к палачам, господин зовет его на ложе. Он только что открыто испортил лицо другому наложнику, а вместо того, чтобы схватить его за руку и приказать высечь, евнухи по его слову сбиваются с ног… Амани улыбнулся обворожительно, на случай если еще чьи-нибудь непрошенные бесстыжие глаза, — чтоб они ослепли вовеки! — следят за ним.

И только тогда, когда он остался один и был уверен, что никто уже не сможет увидеть его, Аман сел, отпуская на свободу усталость и накопившееся напряжение: болтливые сороки, стая вечно голодных стервятников, чтоб вы достались гулям вместо обеда! Ему ли не знать, на какой грани он только что стоял! Поглаживая мохнатое ушко дремавшей на спинке дивана кошки, он со вздохом уткнулся лицом в пушистый бок…

Тяжко… дышать тяжко и сердце заходится перебоями. Толи разбить что, толь на луну повыть…

Однако мгновение слабости было недолгим, — нельзя — и, вскочив, юноша занялся привычным изо дня в день ритуалом, удовлетворившись лишь тогда, когда, приставленные к нему евнухи уже валились с ног.

Теперь тело его вновь благоухало, подобно тому, как аромат изысканных блюд безжалостно дразнит обоняние голодного попрошайки. Сияло, как будто пламя текло по жилам, и вместо сердца и глаз вставили угли. Ни волосок, ни складка, ни тень от линии на веках — не нарушали непревзойденного доселе совершенства.

Он шел к покоям господина — неторопливо, считая каждый шаг и последние песчинки, так резво сыпавшиеся в часах, оставшихся в его комнате… Он должен был придти точно. Господин Фоад не любит небрежности.

Но если и было что-то в этой жизни, что истово и люто ненавидел сам Аман — это часы, безвозвратно и неумолимо утекающее сквозь пальцы время. Сколько раз он в безумии шептал про себя, умоляя солнце — остановись! Замри, пусть никогда больше не будет ночи, пусть будет лишь ожидание ее…

Сколько раз молча рвалось с губ умоляющее — не вставай! Пусть утро не наступит никогда…

Как горько жить, зная, что бег отпущенных тебе мгновений — не остановится. Никогда и ни за что… И чар таких нет даже в сказках!

Не остановится. Ни до, ни после, как он переступит порог опочивальни своего господина…

О если бы до! Вечность в бесплодных мечтах и самообмане лучше жестокого пробуждения!

Если бы после… Если бы ночь никогда не кончалась, кто знает, что случилось бы в ней…

Мечты, волнение — он сбросил с себя излишек чувств, как сбрасывал одежду по первому знаку. Невозмутимый юноша как обычно задержался у входа, проверяя свой облик прежде, чем явить его господину. И вновь у ног наместника опустился он — Амани, воплощенное желание и красота. Совершенство из совершенств для единственного владыки.

Удар, взахлест ожегший плечи, не был внезапным, он прекрасно видел, что господин еще гневен. Но в каком-то смысле это можно было даже назвать честью — своей рукой господин Фоад наказывал редко. Юноша не вздрогнул, не пытался закрыться или отстраниться, просто считая про себя посыпавшиеся удары, чтобы отвлечься от боли.

— Ты понял за что? — наконец придержав руку, поинтересовался мужчина.

— Да, — вкрадчиво шепнул Аман, целуя вначале широкий изукрашеный тиснением пояс, а затем сжимавшую его кисть.

И когда пояс полетел в сторону, спокойно продолжил раздевать господина легкими порхающими движениями, успокаивая мягкими прикосновениями напряженные мускулы. Если бы он мог позволить себе улыбнуться, улыбка бы вышла горькой…

Все же он улыбнулся: вновь опустившись на колени, погладил крепкие бедра мужчины, ожег взглядом из-под ресниц, обнимая губами уже наполовину восставшую плоть. Не глубоко — головка упиралась в небо, язык медленно оглаживал ствол. Губы сомкнулись плотнее, плавно погружая член во влажную мякоть рта почти полностью, и он так же неторопливо заскользил обратно, словно бы неохотно выпуская из плена упругих губ сокровенное мужское естество. Кончики пальцев касались бедер у паха легче крыльев мотылька и пронизывая словно молнии, черные очи ни на миг не оторвались от лица господина, от тигриных глаз, как будто следивших за своей добычей…

Сегодня будет так? Как пожелаешь, мой повелитель!

Халат уже давно сполз с одного плеча, когда его рвануло за волосы в сторону постели, юноша чуть повел руками, совсем выпростав их из одежды. Он передвинулся, опираясь на кровать и распуская шнурок, удерживающий на бедрах последнюю преграду… Ткань еще не успела сползти по шелковистой коже широко раздвинутых ног, как член мужчины вонзился меж гладких ягодиц, войдя в послушное тело одним ударом до основания.

Аман вскрикнул, выгибаясь дугой, взметнулся навстречу, впиваясь пальцами в стальные тиски, зажавшие вдруг его бедра. Боль была острой и сладкой. Он упал на простыни, утыкаясь лицом в подушку и разрывая зубами узор вышивки, подчиняясь безжалостной тверди, пронзающей его — жестоко, грубо. Господин даже не брал его, мужчина врывался в нежную плоть, как завоеватель-варвар врывается в павшую крепость, и удерживал юношу так, что опытное тело никак не могло изогнуться иначе и заставить боль отступить совсем, сменившись чистым наслаждением.

Амани бился в руках мужчины, стонал, вскрикивал, кусая губы, и яростно подавался назад, насаживая себя на член еще глубже, еще сильнее. Боль была тягучей и жаркой, она все же растворялась, расходилась по крови, оставляя после себя совсем иное. Восхитительная судорога сводила пах, юноша извивался в жестких властных руках, содрогаясь в оргазме от каждого толчка внутри себя. Каждой клеточкой, каждым прерывающимся вздохом умоляя о большем. И милость была явлена, когда Аману уже казалось, что в следующий момент он просто умрет, что сердце не выдержит и разорвется в висках. Ладонь сжала прижатый к самому животу, пульсирующий соками член юноши, в то время как семя господина изливалось, наполняя его — и снова боль заставляет срываться на крик, а в следующий момент хватка немного ослабевает и становится хорошо… так хорошо, что Амани протяжно стонет и падает на постель почти в полузабытьи, шепча:

— Благодарю…

Он пытается хоть сколько-нибудь восстановить дыхание, чувствуя, что твердь в его проходе начинает опадать и уменьшатся. И как только господин отстраняется, садится, сжимая мускулы, чтобы не замарать простынь и благодарит снова, уже иначе — целуя протянутую руку и слизывая с пальцев свою собственную сперму. Полузакрыв глаза, тщательно собирает губами следы семени с могучей плоти, только что бывшей в нем, его наказанием и единственной отведенной радостью… И лишь где-то в глуби все колотящегося сердца, тихо покалывает сожаление, что других поцелуев ему не дано.

Не целуют рабов…

И потому, Амани просто встает, молниеносным движением вытерев себя пока на него не смотрят, и идет вслед за удовлетворенным и успокоившимся господином, чтобы помочь ему омыться перед сном.

Юноша остался нагим, ничего не набросив на себя — не только ради удобства, ведь господину нравится его тело. Пока нравится…

Семнадцать лет не так уж мало, как может показаться, особенно если шесть из них прошли непосредственно в мужской постели, а остальные, так или иначе, подле нее, и остаток дней он в любом случае проведет так же.

К счастью, кожа его по-прежнему была гладкой, без малейших изъянов, а ежедневные занятия танцем еще долго сохранят фигуру стройной, гибкой и легкой. Нет, его звезда не закатится нынче с первыми лучами утреннего солнца, будут у него еще другие ночи…

Такие как эта. Он забирал их обманом, как пройдоха и шулер чужую монету, выгрызал зубами, добиваясь любой ценой, как не всякий сражается даже за жизнь! Становясь тем, от чего уже самому было тошно, хоть в петлю — прекраснейшим, искуснейшим, не превзойденным ни в чем… Воплощенным желанием и страстью, с ядом за пазухой на любой вкус. Как о нем говорят за глаза — «аленький цветочек», но с зубами болотной гадюки.

Не важно! Эти ночи того стоили! Стоило право быть рядом, зная, что ни чье нахальное присутствие даже движением воздуха не нарушит покров сокровенных минут, не разобьет самую хрупкую драгоценность в его сокровищнице… Никого кроме них двоих здесь и сейчас не было!

И Амани было довольно того. Не требуй большего, чтобы не утратить то, что имеешь — в этом есть своя правда и своя мудрость…

Знающие руки двигались размеренно и неторопливо, легко скользили по изгибам мышц, которые юноша знал так, что глаза были ему не нужны. Он подавал полотенца, промокал малейшие капельки влаги на смуглом жилистом теле господина, — как будто тоже творил танец… Привычный, как любимое кушанье, и — каждый раз неизведанно новый. Старее мира, сильнее небытия, отдаваясь так, как не отдавался даже на ложе…

Он был отражением лунного блика, — беззвучным, почти незримым — расправляя подготовленные одежды, пока господин обдумывал что-то, потирая во вновь вспыхнувшей досаде высокую переносицу. Но под рукой оказалась полная чаша, наполненная именно так и тем, что господин любит, ни на ноготь не меньше, не больше! И постель все так же свежа и идеально расправлена до того, что пожелай кто-то отыскать складку — пусть ищет хоть до скончания веков!

Подставленные руки ловят шелк на лету. А затем опускаются на плечи, и чуткие пальцы задумчиво перебирают мышцы, прогоняя накопившуюся за день усталость… Юноша ощутил, когда дыхание господина изменилось, и отстранился, уступая свое место сну. Уголки губ чуть дрогнули в улыбке: не отослал.

Аман не лег сам — сон господина крепок, но чуток, чтобы он позволил себе потревожить его неосторожным прикосновением или побеспокоить как-нибудь иначе. Юноша осторожно устроился у изголовья, поморщившись от боли в исхлестанной ремнем спине, и посмеялся над собой — ему мало! Он болен и безумен, ему мало этой боли, мало той, что терзала вход не так давно. Если бы эта ночь и эта боль стала вечной — он никогда не посмел бы желать чего-то иного…

Потому что жизнь такова, что за все нужно платить, и особенно — за надежду и надежду на счастье.

Рассвет застал его в той же позе, лишь ресницы едва дрогнули, словно смахивая слезы, которых не было. И снова загнав все мысли и чувства, кроме тех, которые необходимы, в самый-самый дальний угол, захлопнув и надежно заперев за ними дверь, вернув ключ-сердце на прежнее место, юноша отвел взгляд и поднялся. Бесшумно выскользнул из покоев, пнув разоспавшегося раба, чтобы готовили все необходимое — господин встает рано и не любит тратить время на негу и валяние в постели. Возвращаясь, задержался у остывшей воды, чтобы освежить себя, и как явился он на закате звездой восходящей, так с восходом светила отойти бледнеющей искрой звезды уходящей.

Аман встал на пороге, ловя первые мгновения пробуждения господина.

— Ты не позволял мне уйти, — шепнул он с лукаво-смиренной улыбкой, в ответ на приподнятую бровь.

Его потянули на себя, и юноша опустился на ложе, как ветер покачивает на воде сорванный цветок. Губы спустились по коже на шее, груди, плоском подтянутом животе, бедрах — сначала легко и едва ощутимо, даже не касанием, а лишь предчувствием его. А затем поднялись обратно щекоча мягкой кошачьей лапкой… И вот они уже жадно приникают везде, где можно и нельзя, как приникают в мучительный зной к источнику. Ладони вздрагивают, пальцы сжимаются как будто в судороге — так молятся фанатики над своей святыней… А руки мужчины запутались в засыпавшей его черной буре волос.

Фоад поднялся, и юноша послушно скользнул, вытягиваясь под ним и раскрываясь. Амани приподнял бедра, ощутив ладони, поддерживающие его ягодицы, и плавно двинулся навстречу. Он принимал в себя мужскую плоть медленно, глубоко, изгибаясь и вытягиваясь всем телом до кончиков поджатых пальцев, играя теми мускулами, которыми чувствовал твердь внутри себя, как переливается мелодия флейты. Тихие стоны напополам разбавляли прерывистое дыхание, а черные глаза мерцали за бархатным занавесом ресниц, вбирая в себя образ того, кому он принадлежал — сейчас… всегда… навеки…

Он плыл в каком-то мареве, словно окунулся в беспамятство, не теряя сознания. Юноша ощутил, как толчками семя выплескивается в него, а руки господина сомкнулись на плечах, омывая спасительной болью. Ему показалось, что в искаженном желанием и наслаждением лице мужчины, он уловил знак, и отпустил себя уже осознанно, в несколько движений бедрами тоже доводя до окончания…

Пальцы на плечах слегка разжались, но не торопились отпускать. Аман бездумно потянулся за ними вслед — вот… Вот сейчас они двинутся чуть дальше, а руки сомкнутся чуть сильнее, обхватывая вокруг и прижимая еще ближе в объятии… Сейчас…

— Ты порадовал меня «пробуждением», — ладонь лишь проехалась по груди, когда господин усмехнувшись встал. — Иди…

Он уже звал слуг. Наложнику не осталось ничего, как подхватить с пола свою одежду и поклониться.

Еще одна ночь закончилась. Мечта так и не стала явью, но по мере того, как он шел переходами, выпрямлялась спина, выравнивался шаг, менялось выражение глаз. Триумфаторы не въезжали в Рим с таким торжествующим достоинством, с каким Амани спускался с заветных ступеней между сералем и господской частью дворца!