Помоги проекту - поделись книгой:
— Так говорите уж по-польски. Моя фамилия Портновский…
В сельве ничему не следует удивляться или по крайней мере показывать свое удивление. От Портновского я узнал, что он внук колониста, прибывшего из Польши. Что отец его, родившийся уже в Бразилии, владеет участком земли под Куритубой. Вскоре мы распрощались. Они отправились вниз по реке, мы — вверх. Здоровенный кусок козлятины мы получили не потому, что оказались земляками; попросту одни охотники дали его другим, у которых еще ничего не было для вертела. Винцентий хотел вручить ему пачку хороших папирос, но он отмахнулся:
— Не нужно. Я курю только черный табак, нарезанный ножом…
Кто был спутник Бортновского, я не знаю. Не спрашивал. За все время он не произнес и слова.
Найти подходящее место, где можно поставить палатку, развесить гамаки и разжечь костер, — нелегкое дело в прибрежной лесной чащобе. Поиски такого места требуют много времени. Однако компадре знал реку лучше, пожалуй, чем карманы в своих рваных штанах. Для него на Игуасу не было ничего неведомого, в однообразном на первый взгляд лесу он замечал то, на что ни один из нас не обращал внимания. Речная излучина для нас такая же, как сотни других, какой-нибудь впадающий в реку ручей — все это служило для него дорожными указателями. Он никогда не ошибался. Заявлял: «За вторым поворотом заночуем на правом берегу». Или предупреждал: «Поднатужьтесь, сильней гребите, через два часа на бразильской стороне сможем разбить лагерь».
Ночи в сельве у горящего на берегу роки костра… Никогда я их не забуду. Они были слишком хороши, чтобы можно было тратить их на сон. Мы предпочитали отдыхать во время полуденного зноя, обычно в лодках, под тенью лиан, свисавших, словно ветви плачущих ив. По ночам мы ели!
Костер. Над ним на треножнике, на шесте или просто на подвешенном к ветке крюке висит чугун. В нем что-то шкварчит. Какое-нибудь непритязательное блюдо, чаще всего гиссо — мелко нарезанное мясо с добавлением жира и заправленное приготовленным предварительно рисом или черной фасолью. В золе, которую сгребли в сторону, пекутся корпи маниоки — наш хлеб.
Вокруг костра — очищенная от кустарника площадка, где разостланы одеяла и куда еще днем принесены трухлявые бревна, чтобы можно было сидеть. Рядом стоит палатка. Между деревьями развешаны гамаки. Все это заменяет нам дом. Его стенами служит окружающая нас темнота. Мигающие звезды не только там, наверху. Они вспыхивают и гаснут среди ветвей деревьев, в темных зарослях, поднимаются вверх и падают, прочеркивая светящиеся траектории, вспыхивают и гаснут в траве. Светлячки! Тысячи светлячков, этих удивительных тропических насекомых. Сверху льется неописуемый звон цикад: цит-цит… чи… чииии… цпт! С вечера и до раннего утра они ни на минуту не прекращают эту песенку, которую поют в самых разнообразных тональностях.
Влезаю в гамак. Конечно, поначалу он кажется не слишком удобным, по когда человек привыкнет к нему, то не сменяет на самый роскошный и мягкий матрац. Я лежу в тени и смотрю на своих спутников, сидящих у костра.
НАШ ЛАГЕРЬ ВО ВРЕМЯ ОХОТЫ НА ИГУАСУ
Все молчат. Компадре полулежа исполняет обязанности матеро. В мате, наполненную йербой, он не спеша доливает горячую воду и пускает сосуд по кругу. Словно трубка мира, переходит мате из рук в руки. Каждый делает по глотку горьковатого напитка, после чего компадре снова наполняет мате. Если бы не звон цикад, стояла бы абсолютная тишина.
Нашим общим более или менее попятным для всех языком была странная смесь португальского и испанского. Люди из леса неразговорчивы, однако вместе проведенные дни и ночи сблизили нас, развязали языки. Мы говорили о реке, о жизни в лесу, о повадках животных, рассказывали об охотничьих приключениях.
Ночные беседы, от которых ради рыбной ловли отказывался только Адальберто, были для нас превосходным теоретическим курсом. Практикой мы занимались днем.
Едва только на востоке начинало светлеть, а над рекой поднимался утренний туман, мы сталкивали лодки и отправлялись на охоту. Иногда все, иногда кто-то оставался, если мы рассчитывали вернуться на ночлег к этому же маету. Мы плыли медленно у самого берега, высматривая следы животных, спускавшихся к водопою. Если след был свежий, за борт в сторону берега моментально выбрасывались собаки. И тогда совершалось настоящее чудо. Вялые псы, почуяв след, внезапно набирались дьявольской прыти и с громким лаем лезли в чащобу. Охотникам оставалось лишь ждать. Через полчаса, час, а может, и позже собаки вернутся. Вернутся, гоня перед собой зверя по его же следу к реке. В тот момент, когда загнанное животное оказывается в воде, охотники стреляют.
Разумеется, так все выглядит в теории. На практике же получается несколько иначе. Во-первых, обнаружить «свежий след» у самой воды, среди зеленой путаницы — дело не из легких. Нужно иметь глаза, как у компадре! А во-вторых, не каждого зверя собаки возвращают к реке.
У компадре был необычайный слух. И вдобавок, пожалуй, еще какое-то плохо известное нам чутье лесного человека. Прислушиваясь к далекому лаю собак, идущих по следу, он безошибочно определял, за каким животным они гонятся. Серна, кабан, капибара — все это была легкая, «возвращающаяся» дичь. Хуже было, когда далекий лай собак не приближался и не удалялся. Чаще всего это означало, что они загнали на дерево ягуара, которого гуарани уважительно называют якарете, а компадре — тигре. Ягуар не возвращается. В таком случае у охотника два выбора: или пробираться по девственному лесу, прорубая тропу шаг за шагом,
Еще одно животное не убегает от собак, не возвращается по своему следу — почтенный муравьед[24]. Этот малоподвижный, длинноносый, немного похожий на медведя (кстати, по-испански он называется осо ормигуэро — «муравьиный медведь») безвредный обитатель сельвы не убегает от собак просто потому, что у него нет никаких шансов убежать. Поэтому он защищается, можно сказать, до последнего вздоха. А поскольку его передние лапы вооружены когтями, которым мог бы позавидовать даже бенгальский тигр, и матерью-природой он наделен недюжинной силой, битва происходит ожесточенная. Не одна собака, подскочившая слишком близко, бывает буквально разорвана. Не одна, ковыляя, возвращается основательно исполосованной.
Выстрелить из лодки в выпрыгивающего из зарослей зверя тоже не просто. Решают дело секунды, доли секунд. Стрелять по плывущему зверю? Мне вспоминаются тут слова компадре, сказавшего о Бортновском: «Человек очень расчетливый…» Патроны к старым винчестерам дорогие, достать их трудно. Выстрел должен быть верным, чтобы он окупал себя. И зверя нужно убить на мелком месте, иначе он утонет. Гораздо целесообразней поэтому догнать плывущую серну на лодке и прикончить ее ударом копья-гарпуна. Целесообразней и верней. Хуже, однако, обстоит дело с капибарой. По ней стрелять трудно, так как это земноводное создание глубоко ныряет. Убитая на глубоком месте, она всплывает только через три дня. Мясо в этом случае пропадает, но шкура и и такого утопленника не теряет своей ценности. Тщательно выделанная, она считается в Аргентине лучшим покрытием для седел типа криолло, которые обычно делают из овечьих шкур, сложенных одна на другую шерстью вверх. В таком седле сидишь, словно в мягком кресле, но во время длительных поездок в нем нетрудно стереть ляжки, от чего и спасает покрытие из мягкой выделанной шкуры капибары.
МОЛОДОЙ ЯГУАР. ЗАГНАННЫЙ НА ДЕРЕВО. Я ПРИЦЕЛИЛСЯ В НЕГО… ФОТОАППАРАТОМ
Самая ценная добыча — анта, или тапир[25]. Дальний родственник слона, он достигает значительных размеров. Это безвредное и совершенно беззащитное животное из-за своего вкусного мяса и жира пользуется большой популярностью у охотников и поэтому истреблено на значительных пространствах. В Аргептине тапиры охраняются законом. Здесь, в сельве, по берегам Игуасу, их еще много, а закон об их охране… далеко.
Как-то раз, прислушиваясь к лаю собак, компадре бросил коротко: «Анта!» Мы лихорадочно стали готовиться к выстрелу. Огромное животное, словно выброшенное катапультой, вылетело из зарослей и, как торпеда, скользнуло в реку. За ним посыпались в воду собаки. Но тут след оборвался. Тапир не только замечательно плавает, но и ныряет отменно, меняя под водой направление. Стрелок, подстерегающий добычу в лодке, играет, собственно говоря, в лотерею: все зависит от того, где тапир высунет свою голову, чтобы глотнуть воздуха и снова исчезнуть под водой. Растерянные собаки беспорядочно шныряют по реке, ожидая, когда добыча вновь покажется.
Два раза нам не везло: тапир показывался лишь на миг. Поднялся фонтан воды — и наступило напряженное ожидание. Ничего нет… ничего нет… пока наконец где-то в стороне, на расстоянии ста метров, за дистанцией верного выстрела, не показывалась голова животного. Несколько секунд— и оно опять ныряло. На этот раз нырок был более коротким, однако под водой тапир успел изменить направление и вынырнул там, где его не ждали ни собаки, ни охотники. После трех таких погружений он уже плыл, держа голову над водой, но далеко от нас, очень далеко, направляясь к противоположному берегу. Собаки пытались его преследовать, но безуспешно. Слишком изнуренные бесплодной погоней, они не могли его настичь. Темная точка коснулась далеких зарослей и исчезла. Вернулись собаки явно смущенными.
Компадре не ругался, не сетовал, зубы его поблескивали в широкой усмешке. Очень уж увлекательное было зрелище, а компадре — настоящий охотник. У зверя тоже должны быть шансы, он спасается увертками. Обманул нас, обвел вокруг пальца — великолепно. И это нужно уметь ценить.
Но однажды тапиру не повезло. Он обманул своим нырком собак, высунул голову там, где его меньше всего ждали, погоня отстала, и животное уже подплывало к другому берегу. Так уж, однако, вышло, что как раз Янек находился на той стороне. Вооруженный малокалиберным штуцером, он охотился на лобос дель рио, так называемых речных волков, — это не то тюлени, не то выдры. Заметив плывущего тапира, Янек замер и ждал, не шевелясь. Его оружие не годилось для стрельбы по такому крупному зверю, покрытому кожей, как у слона. Была только одна возможность — выстрелить в глаз. И Янек выстрелил. Вода ненадолго забурлила, но затем поверхность реки снова стала гладкой. Тапир больше не вынырнул, он затонул на трехметровой глубине. Его нащупали копьями и вытащили. Триумф немалый: сто шестьдесят килограммов чистого мяса, около двадцати весил вытопленный жир, хорошая шкура. Но каков выстрел! Прямо в крошечный прищуренный глаз плывущего тапира. Случайность? Нет. Янек так всегда стрелял. Довольный компадре хлопал его по спине так, что гул раздавался. И тогда я понял, почему в голосе компадре, когда он обращался к парню, звучала нотка сердечности и уважения. Признание охотником стрелка, признание в сельве — вот что это было.
Может быть, я и разочарую читателей, но все равно не стану перечислять добытых животных. Это не в моем обычае. Да и Вицек тоже такой. Нашей радостью было прежде всего общение с первобытными дебрями, с рекой, с тамошними людьми. Прав был компадре, заявляя, что «еда ходит по лесу и плавает в реке». Голода мы не испытывали. Однако я также не берусь описывать вкус блюд из дичи, приготовленной по рецептам девственного леса: из мяса венадо (серны) или хабали (кабана), тушенного в чугунке, печенного на углях или на вбитых в землю вертелах из бамбука такуара. Мясо и соль, ничего, кроме этого, при готовке не использовалось. Роль приправы играл наш волчий аппетит. Прошу поверить мне на слово, мясо было исключительно вкусным, пальчики можно было облизать. Даже если кушанье готовилось из сушеного, жесткого, как подошва, мяса тапира. Хотя честно должен признаться, что, когда я в Буэнос-Айресе потчевал друзей сушеным мясом тапира, никакого энтузиазма никто из них не проявил. Видимо, в городе не было самой важной приправы.
Шкуры и мясо доставались компадре: ведь он был не только вожаком на общей охоте, но прежде всего отцом семейства, которое кормил только лес. Благодаря дарам леса и жила его семья. Убитых животных сразу же свежевали и разделывали. Разрезанное на полосы мясо вешали на ветви и высушивали под тропическим солнцем. И получалось харки, сухие консервы, еда на черный день.
…Выброшенные из лодки собаки убежали в лес и долго не возвращались. Разморенные жарой, мы вдвоем с компадре затащили лодку в тень свисающих лиан и у самого берега бросили якорь. Раздевшись донага, мы коротали время ожидания, занявшись весьма нужным делом: вытаскиванием друг у друга клещей.
Небольшое пояснение: кожа лесного человека отнюдь не алебастрово гладкая и здоровая. Это только в фильмах вроде «Тарзана» и тому подобных «экзотических» лентах герои восхищают зрителей необыкновенной гладкостью кожи и переливающимися под ней буграми напряженных мышц. В действительности же все иначе. Бесчисленная летающая и ползающая нечисть присасывается к коже, вгрызается в нее, откладывает яйца в живое тело. От укусов невидимых простым глазом микроскопических насекомых распухают лодыжки ног и запястья рук, остаются следы в виде невыносимо зудящих прыщей. А муха ура не только кусает, но одновременно откладывает под кожу яйцо, из которого вскоре вылупляется и начинает развиваться в человеческом теле личинка.
К более серьезным последствиям может привести крепкий сон в тропических дебрях, где живут разновидности мух, откладывающих множество микроскопических яичек в ноздри или в уши. Человек может даже не заметить, что стал инкубатором прожорливых личинок, которые внедряются в тело глубже и глубже, вызывая тяжелые заболевания, грозящие смертью. Земляные вши пинас добираются даже до обутых ног, устраивая под ногтями гнезда для будущих своих поколений. Невозможно перечислить все виды и разновидности здешних паразитов. Но нужно все-таки напомнить об этой обратной стороне медали, так как не все тут выглядит идиллически и райски, уж такова действительность.
Нас навещали еще полчища клещей — десятки, сотни присасывающихся кровопийц, от крошечных до таких, которые, наливаясь кровью, становились раз к ром с горошину.
К этой колотой мозаике добавляются неизбежные царапины, зачастую долго не заживающие. Нет, на кинокрасавца никто из нас не походил.
…По высокому небу лениво проплывали облака. Где-то за рекой охотились наши спутники, слышались выстрелы. Собаки, должно быть, ушли по следу далеко, лай затих. Справа и слева на сотни километров тянулась зеленая стена леса.
Окончилась охота на живописной реке. Мы спускались по пей довольные, счастливые, перекликаясь из лодки в лодку. Все собаки были целы и мирно спали. Мы везли много мяса, которое досушится на поляне у компадре. В какой-то момент, выплыв из-за поворота, мы увидели на горизонте легкую пелену, похожую на облачко. Компадре коротко объяснил:
— Большие водопады Игуасу!
Кончился первый этап нашего путешествия.
ВОДОПАДЫ ИГУАСУ
На языке лесных индейцев гуарани слово «гуасу» (оно произносится с ударением на последнем гласном) означает «огромность, что-то большое», а «и» значит «вода». И-гуасу — это Большая Вода, Огромная Вода. Так в незапамятные времена назвали обитатели тропических девственных лесов свою реку и большие водопады на ней вблизи места, где она сливается с Параной. Название это приняли и белые пришельцы, и оно навсегда осталось в истории и географии. Игуасу — чудо природы.
Водопад Ниагара на границе между Канадой и Соединенными Штатами широко известен и разрекламирован. Ниагару обуздали для нужд энергетики, превратили ее в Мекку туристов. Удобное сообщение, отели, рестораны, дороги, мостики, прожекторы, подсвечивающие водное неистовство… Здесь возникла мощная и прибыльная индустрия туризма. Крикливая реклама расхваливает Ниагару как наиболее подходящее место для того, чтобы провести медовый месяц; находятся и такие, кто приезжает, чтобы в отчаянном прыжке отсюда покончить с жизнью. Бывали здесь и любители острых ощущений, которые в специально сконструированных бочках спускались по Ниагаре, чтобы побить рекорд и обрести славу. Увы, о своих впечатлениях во время такого «спуска» они уже не могли рассказать, но, как бы то ни было, известность им доставалась.
Мало кто знает, однако, что Ниагара вовсе не самый большой водопад мира, ее превосходит и Виктория на африканской реке Замбезп, и Игуасу. А с точки зрения живописности пальма первенства принадлежит, несомненно, Большой Воде — Игуасу.
К водопаду мы подплываем сверху. Сапфировая глубь реки постепенно разливается, все дальше расходятся плотные стены прибрежных дебрей, где-то над горизонтом стелется белое туманное облако. Еще один плавный поворот — и река кончается! Разлившаяся в этом месте на ширину более двух километров, она внезапно пропадает, исчезает, теряется. Именно над этим местом и вздымается белая пелена, именно отсюда слышится приглушенный грохот. Он становится все более отчетливым, нарастает все больше и больше, заставляет тревожно биться сердце и наконец переходит во все заглушающий рев.
Стоя на берегу, мы чувствуем под ногами легкое сотрясение земли. Река бьет по своему ложу!
Все это очень трудно описать, более красноречивыми, вероятно, будут цифры. Представьте себе полусферу амфитеатра необычайных размеров — в два с половиной километра в поперечнике. На его краю река кончается, пли, точнее, кончается спокойное течение верхней Игуасу. Дальше — пустота. Земля опустилась, дно реки упало вниз на много десятков метров. И в эту пропасть бросается река. По-испански говорят: «Сальтос де Игуасу» (дословный перевод «прыжки Игуасу»). Слово «прыжок» тут самое подходящее, так как река не льется, не падает, а спускается двумя гигантскими прыжками.
Подсчитано, что при наивысшем уровне воды над скальным порогом пролетает
Специалисты оценивают гидроэнергию водопада в двести пятьдесят тысяч киловатт. Однако «белый уголь» здесь пока остается нетронутым, и ничто не указывает на то, что в ближайшем будущем это колоссальное богатство будет использоваться. Первобытную красоту водопадов Игуасу спасает от натиска техники огромное расстояние до промышленных центров, а также то обстоятельство, что через реку проходит граница двух государств. Граница обозначена на картах, оговорена в каких-то там трактах, и с ней считаются в министерских кабинетах. Граница существует, хотя по обе ее стороны тянется бескрайняя первобытная сельва.
Невыразимое очарование водопадов заключается в их девственности. Рука человека лишь слегка коснулась этого храма природы, не испортила его. Немногое тут изменилось со времени, когда в 1542 г. Альвар Нуньес, первый из европейцев, пробираясь через дебри на своей «Сайта Каталина» в направлении Асунсьона, вынырнул из леса и замер, ошеломленный, пораженный мощью Большой Воды. Всего пятьдесят лет назад прорубили через девственный лес первую тропку к водопадам, узенькую пикаду. Одна-единственная дорога ведет нынче к водопадам из Посадаса, столицы провинции. Дорога длиной в триста пятьдесят километров, проложенная по краснозему, годится для езды только в сухой сезон. От Посадаса до пристали Игуасу, расположенной в том месте, где две реки сливаются, можно, правда, доплыть на небольшом пароходике, но он курсирует только раз в педелю, а продолжительность рейса неопределенная, она зависит и от уровня воды, и от туманов на верхней Паране. Поэтому нет ничего удивительного в том, что скромный отель для туристов, скрытый зеленью так, что не портит красоты ландшафта, обычно пустует. Как
На открытых пространствах в солнечных лучах переливаются желтые, красные, белые, салатно-голубые пятна. При приближении к ним они вдруг оживают, взмывают в воздух и превращаются в клубящееся облако из тысячи бабочек; их неисчислимое множество — существенная деталь здешнего пейзажа. По богатству форм и многоцветности окраски нм нет равных в мире: вот малюсенькие, ярко-красные, взлетающие, как рубиновое облачко, вот хвостатые, с павлиньими глазами на кружевных крыльях, а вот самые заметные, лазурно-голубые, величиной с большую тарелку, бросающие на землю тень при своем порхающем полете.
А порой над цветком повисает бабочка-птица, ее окраска переливается на солнце, сама она то трепещет и взлетает вертикально, то метнется в сторону. И вот мелькнула, как искра, повисла над другим цветком. Взмахи крылышек настолько часты, что глаз их не улавливает. В какой-то миг кажется, что видишь крошечное туловище и иголочку-хоботок, высасывающий нектар из раскрытого цветка. Колибри!.. Как хорошо называют местные жители это чудесное созданьице: пикафлор, то есть, что-то такое, что «пика» (касается, целует) «флор» (цветок).
Тропинка выводит нас из леса к краю глубокого ущелья. Сквозь кружевной занавес пальмовых листьев, сквозь свисающие шнуры лиан и фантастически искореженные стволы невиданных деревьев просвечивает белый призрак Игуасу. Воздух насыщен влагой, водяной пылью, дрожит от далекого грохота, приближающегося с порывами ветра. Одним взглядом невозможно охватить водопады целиком. Разве что с самолета, с очень большой высоты. Повисшие над самым порогом острова и громоздящиеся утесы разделяют течение реки на множество отдельных потоков, обрушивающихся в виде обособленных, не похожих друг на друга водопадов и водопадиков, каскадов, струй, сплетенных словно из серебряных жгутов, водных занавесов, каких-то десятиэтажных органов, арф со струнами, натянутыми вечным движением.
ТРИДЦАТЬ МЕТРОВ ВЫСОТЫ — ТАКОВ ПЕРВЫЙ «ПРЫЖОК» ИГУАСУ
Тридцать метров высоты — вот что такое первый «прыжок». Под белизной все скрывающей пены вода падает на пологий скальный порог, переливается через него и, совершая второй скачок тоже высотой в несколько десятков метров, рушится в пропасть.
Но главный поток Игуасу слишком силен, чтобы дать себя разделить, раздробить. Он выточил, выгрыз в скальном гребне свою собственную дорогу — мрачное ущелье, каньон, пасть, глотку. И бросается туда в безумном прыжке. Космический хаос. Не то начало, не то конец света. И название соответствующее — Гарганта дель Дьябло — «пасть дьявола».
«ТЫСЯЧА РУЧЬЕВ ПРЫГАЕТ ВНИЗ ПО УСТУПАМ, И ВСТАЮТ ОНИ, КАК СТОЛБЫ, И ВЬЮТСЯ ЗМЕЯМИ, А ТРИ ГОЛОСА ПОЮТ ИМ ПРИВЕТСТВЕННУЮ ПЕСНЬ…» (ИЗ «ПЕСНИ О РЕКЕ-ОТЦЕ»)
Нелегко сделать хороший снимок водопадов Игуасу. Тут не только проблема освещенности. Нужно подкараулить момент между двумя порывами ветра. Из распыленной воды, из разбитых на атомы ее частичек тропическая жара образует пелену, которая, подхваченная ветром, заволакивает, стирает контуры. Солнечные лучи расщепляются в призмах водяной пыли, и в этой пелене рождаются дуги радуг. Радуга здесь, радуга там. И над головой, и далеко внизу, под ногами.
Я просто не мог оторваться от чарующей красоты, водопадов. Сознание того, что этот гремящий водяной хаос, затянутый пеленой из распыленных капель, порожден спокойно разлившейся Игуасу, по которой еще недавно мы плыли на утлом челне, охотясь с компадре, действовало ошеломляюще. Мы провели здесь несколько дней, рассматривая водопады со всех сторон, открывая все новые их красоты.
Как описать лунную ночь над Игуасу? Перед огромным амфитеатром разыгрывается единственная в своем роде мистерия. Мать-Природа расставила декорации с небывалой пышностью, никакой оркестр не смог бы воспроизвести симфонию тропической ночи.
Мы сидим на краю леса. Воздух напоен ароматом орхидей, цветущих лопахо, диких апельсинов, терпким запахом влажного подлеска.
Вокруг чернильный мрак. В отдалении висит, скорее угадываемый, чем видимый, двухкилометровый водяной занавес. Через ажурные кружева пальм начинает просвечивать луна, и вдруг свет падает на водяную стену, превращая ее в жидкое серебро. Луна, будто капельмейстер, оживляет волшебный оркестр джунглей. Высоко в кронах деревьев принимаются звенеть цикады — насекомые, играющие роль соловьев южной ночи. В подлеске им вторят тропические сверчки, лягушки не квакают, а словно бы отбивают такт серебряными молоточками, стонут жабы, разными голосами кричат тючные птицы. При луне бледнеют звезды, но зато вспыхивают бесчисленные светлячки. И уже не поймешь, на небе ли звезды или же они мигают в чаще. И все это происходит на фоне грохочущих раскатов серебристого призрака — Игуасу.
Человек? Он в эти минуты незаметен и очень счастлив. И лучше понимает индейцев гуарани, которые когда-то чтили Большую Воду как божество.
Территории южной Бразилии, Парагвая и северо-восточных провинций Аргентины населяли с незапамятных времен гуарани. Таким образом, им принадлежали не только земли вдоль берегов Большой Воды, но и весь ее огромный бассейн.
Несравненные охотники, изумительные рыбаки…
Мы слишком злоупотребляем определением «индеец». Индейцами мы называем и арауканов, и кечуа, и гуарани[27], и многих других исконных жителей Южной Америки. А ведь трудно доискаться сходства не только в их обычаях и языке, но даже в физическом облике. Пожалуй, общее у них — только темный цвет кожи, да и то если не обращать внимания на гамму оттенков.
Далекое прошлое гуарани до сих пор не изучено. Слишком давние это времена в истории молодого континента. Археологические находки — красивая керамика, урны, пепелища — о многом не расскажут. О гуарани кое-что мы знаем лишь
МЫ ОЩУЩАЕМ ЛЕГКОЕ ДРОЖАНИЕ ЗЕМЛИ ПОД НОГАМИ. ВОЗДУХ НАСЫЩЕН ВЛАГОЙ И ЛЕСНЫМИ ЗАПАХАМИ
Их язык сохранился до сих пор. Он не похож на языки других обитателей континента: мелодичный, позволяющий благодаря словосочетаниям очень точно определять любые понятия, настолько богатый различными оттенками, что, как утверждают знатоки, с испанского все можно перевести на гуарани, но обратный перевод крайне труден. Язык гуарани довольно распространен в аргентинских провинциях Корриентес, Мисьонес, Энтре-Риос. В республике Парагвай на нем говорят наравне с испанским, даже денежная единица в этой стране называется гуарани. Многие слова из языка гуарани вошли в обиход современных аргентинцев и парагвайцев. В лесах, на дровяном рынке говорят: «лопахо», «якаранда», «урундай», «амбай», не находя соответствующих испанских эквивалентов. Рыбаки ловят паку, суруби, мангуру'йю, тарарира. Спускаясь по Большой Реке, минуешь такие городци и селения, как Итусаинго, Итате. Можно разбиться на порогах Аппле.
Важным периодом в истории индейцев гуарани были XVII и XVIII века. Тогдашняя политика испанских вице-королей ставила целью поселить индейцев в специально отведенных местах, подчинить их новой государственной организации. Естественно, все это с одновременным обращением их в христианскую веру. За такую задачу взялись иезуиты. Отцы закона крестили гуарани и основывали при своих миссиях земледельческие колонии — так называемые редукционес[28].
Гуарани, принимая христианство, прощались с вольной, полукочевой жизнью, подчиняясь навязанному им строгому, почти монастырскому режиму. В редукционесе поддерживалась железная дисциплина. Все делалось по сигналам колокола. Рыбаки и охотники работали на плантациях, превращались в ремесленников. Они обтесывали камни, переносили их на далекие расстояния и возводили монументальные постройки, украшенные резьбой.
Путешественник еще и сегодня может увидеть следы этой колоссальной работы — развалины редукционес, взломанных корнями буйной тропической растительности.
Их величина, размеры? Что же, к примеру, в Сан Игнасио, в провинции Мисьонес, сохранившиеся остатки домов со спальнями для женщин с одной стороны строения и для мужчин — с другой позволяют оценить число обитателей этих поселений в пять — восемь тысяч. Сохранились также высокие стены огромного собора, вымощенная брусчаткой площадь (патио), хозяйственные постройки. Управляли таким поселением не более пяти иезуитов…
В те времена колониальная политика приводила к столкновениям белых с коренным населением. Плантациям в центральной и южной Бразилии требовались рабочие руки. А рабочими руками были тогда невольники. Живой товар имел свою цену. Главным его поставщиком была Африка. Здесь же, в Южной Америке, за более близкой и благодаря этому более дешевой рабочей силой отправлялись в леса португальские захватчики, так называемые паулисты. Они даже не интересовались, кем были пойманные ими люди, совсем «дикими» или уже «прирученными». В 1631 году произошло настоящее переселение народа: с севера на юг через девственные леса ушли пятнадцать тысяч гуарани, уже обращенных в христианство, уже поселенных в редукционес. Они переправились через реку Игуасу вблизи водопадов и достигли территории современной аргентинской провинции Мисьонес. Таких массовых бегств, переселений не много отмечено в истории.
Кстати, стоит напомнить, что само название провинции «Мисьонес» связано с темп временами, так как тут существовали самые крупные миссии.
Многочисленные редукционес, количество которых все увеличивалось, не ограничивались деятельностью по обращению индейцев в христианскую веру. Они пользовались своего рода автономией, подчинялись собственным законам, распоряжения получали издалека, из главной резиденции ордена. Все эти редукционес образовывали такую мощную организацию, что многие историки не колеблясь называют ее «иезуитским государством» в глубине Южной Америки. Это было богатое «государство», игравшее значительную политическую роль.
Читателю непременно придет в голову сравнение с так хорошо нам знакомой историей ордена Крестоносцев. Однако в отличие от крестоносцев, «иезуитское государство» не обладало военной мощью.
Такое положение сохранялось до 1767 года. Испугавшись чрезмерного роста могущества ордена, у него отобрали тогда не только все привилегии, но и вообще запретили его деятельность. Иезуиты должны были или уезжать, или попросту высылались из Южной Америки. Государство в государстве рассыпалось как карточный домик.
Как можно оценить значение этого события? Достаточно, наверное, сказать, что число индейцев гуарани, составлявших население этого «государства», превышало тогда сто тысяч. Гуарани рассеялись по лесам и по бассейну Большой Реки, из-за каменных монастырских стен вернулись в рыбацкие и охотничьи шалаши, забыли и железную дисциплину жизни в редукционес, и все, что в них вбивали. От всех навязанных им форм поведения вскоре не осталось и следа.
А что осталось от самих редукционес? Жуткие, словно из иного мира перенесенные каменные руины, постепенно поглощаемые прожорливыми дебрями, да еще названия современных городов и городишек, построенных на местах старых миссий, как, например, в провинции Мисьонес: Канделярия, Санта Анна, Лорето, Корпус Кристи и уже упоминавшийся Апостолес.
Есть еще нечто, что напоминает до сих пор о разрушенном «иезуитском государстве», — это йерба мате, ныне национальный напиток не только у жителей побережий Большой Реки, но и в большинстве стран Южной Америки.
Поделиться книгой: