Жизнь Большой Реки

Если свойства растения кока обнаружили предки индейцев кечуа — инки, а быть может, далее их предшественники — наска (нынче трудно себе представить индейца кечуа, который бы не жевал постоянно листьев кока), то предки гуарани нашли чудесное средство каа, «увеличивающее духовные силы, гасящее жажду, — проясняющее разум». Каа — напиток, сделанный из листьев кустарника с тем же названием, залитых горячей, а порой и холодной водой.

_{РУИНЫ РЕДУКЦПОНЕС, ПАМЯТЬ ОБ ИЕЗУИТСКОМ «ГОСУДАРСТВЕ В ГОСУДАРСТВЕ». ЭТИ КАМЕННЫЕ ХРАМЫ ВОЗВОДИЛИ ИНДЕЙЦЫ ГУАРАНИ}

Издавна известный среди гуарани каа растет в субтропических лесах только на красной земле, на своеобразной латеритной почве[29] Мисьонеса, Парагвая, южной Бразилии. Гуарани срывали в девственном лесу тоненькие веточки каа вместе с листьями, сушили их над углями костра, растирали и, высыпав в небольшие пустотелые тыквы, называемые у них мате, заливали водой, чтобы потом потягивать через тростинку горьковатый ароматный напиток.

Иезуиты, основывая миссии и поселения гуарани в своих редукционес, велели им выкапывать в лесу молодые кусты каа вместе с корнями и высаживать их вблизи монастырей. Так возникли первые плантации каа. Отцы ордена называли странное растение попросту херба, что по-латыни означает «трава». Чтобы отличать ее, они добавляли название индейского сосуда для питья этого напитка — мате. Так появилось название херба мате, переиначенное по законам испанского произношения в йерба мате.

От гуарани привычку пить йерба мате переняли и белые. С плантаций при редукционес сушеную и размолотую траву далеко увозили по Большой Реке. Увеличивался спрос, увеличивались иезуитские плантации, приносившие солидный доход. Питье йерба мате становилось нездоровой привычкой. Любопытен сам факт распространенности этого налитка, хотя святая инквизиция осуждала как жевание листьев кока, так и литье каа, видя в их действии вмешательство нечистой силы. Трибунал инквизиции в Лиме приговаривал к суровым карам всех, кто «предавался дьявольским занятиям».

От «иезуитского государства» не осталось почти никаких следов, дебри поглотили плантации йерба мате вокруг старых миссий. И тем не менее сегодня основу богатства провинции Мпсьонес составляет именно йерба мате. С нею связано развитие перерабатывающей промышленности. А ее значение в национальной экономике Аргентины легко оценить, зная, что годовое потребление сушеных и размолотых листьев йерба мате в границах страны превышает сто пятьдесят миллионов килограммов.

Питье йерба мате (научное латинское название растения Ilex paraguariensis) связывалось у гуарани с определенным ритуалом. Над заваркой священнодействует матеро, сосуд — мате он передает по очереди в соответствии с общественным положением пьющих; таким образом, тыква ходит по кругу, словно трубка мира. Этот обычай гуарани сохранился до сих пор, и сегодня матепитие тоже носит черты общественного обряда. Я никому бы не советовал брезгливо отказываться в интериоре от негигиеничного потягивания поданного напитка через трубку (ее называют бомбилла), которую уже сосали другие. Это сочли бы оскорблением. В крайнем случае можно отказаться, объяснив, что вообще не пьешь йерба мате.

Раз уже об этом зашла речь, для меня лично — а я матеро уже лет двадцать — во время путешествий но Южной Америке питье йерба мате было и есть чем-то вроде барометра дружбы, безошибочным показателем чувств, какие питают ко мне встреченные люди. Если одинокого путника встречали свежезаваренной йербой, я был спокоен. Если нет, я предпочитал покинуть этот дом или даже место у костра.

Гуарани в отличие от других коренных жителей Южной Америки необычайно музыкальны. Мой друг, знаток «змеиных проблем» (об этом позже), профессор Хулио Санчес Ратти утверждает, что гуарани — самый музыкальный народ в мире. Я ему верю, так как он не только несколько лет прожил среди них и великолепно овладел языком, но к тому же, одаренный музыкальным слухом, изучил чуть ли не все мелодии и песни гуарани. В доказательство своего утверждения профессор говаривал, что каждый артист, когда играет или поет, делает это для слушателей, выступает перед какой-то аудиторией. Гуарани же играют только для себя и, патетически добавлял Хулио, для богов. Распространенный у них небольшой примитивно сделанный музыкальный инструмент — так называемая марамбау — имеет что-то общее с волынкой. Индеец гуарани берет один конец трубки в рот, а другой прижимает к щеке. И играет. Инструмент при этом не издает звуков! Стоящий рядом ничего не слышит. Но играющий слышит, слышит внутренним слухом благодаря вибрации костей. Я сам видел таких «немых музыкантов». Случалось, они даже впадали в экстаз.

_{ЙЕРБА МАТЕ НАЗЫВАЮТ ЗЕЛЕНЫМ ЗОЛОТОМ МИСЬОНЕСА. В ФЕВРАЛЕ — МАРТЕ ИДЕТ УБОРКА УРОЖАЯ ЛИСТОЧКИ СРЫВАЮТ ВМЕСТЕ С ТОНКИМИ ВЕТОЧКАМИ}

Как сейчас живут гуарани, на каком уровне цивилизации они находятся? На этот вопрос у меня нет исчерпывающего ответа. В глубине лесов я встречал гуарани, охотившихся с луками и стрелами так же, как их предки, но я знаю и гуарани с университетским образованием. И артистов высокого ранга. С одним из них я познакомился и подружился как раз на Большой Реке.

Даже не помню, был ли я приглашен или просто присоединился к веселой компании, устроившей в лесу пирушку — «асадо» (это название происходит от слова, обозначающего «печеное на вертеле мясо»). Было это ночью на поляне, неподалеку от водопадов Игуасу. Внизу катилась река, с противоположного парагвайского берега легкий ветерок доносил сладковатый аромат цветущих растений, смешивавшийся с запахом поджариваемого мяса. Вокруг костра сидели и стояли «лесные люди»: колонисты, рыбаки и парагвайцы-лесорубы.

_{НА КАКОМ УРОВНЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ ЖИВУТ ИНДЕЙЦЫ ГУАРАНИ? Я ЗНАЮ ГУАРАНИ С АКАДЕМИЧЕСКИМ ОБРАЗОВАНИЕМ, ДРУЖУ С ВРАЧОМ И С ИЗВЕСТНЫМ ПОЭТОМ. НО ГЛУБОКО В ЛЕСАХ МНЕ ПРИХОДИЛОСЬ ВСТРЕЧАТЬ ГУАРАНИ, КОЧУЮЩИХ, КАК И ИХ ПРЕДКИ}

Не знаю, по какому случаю устраивался этот ночной пир в лесу. Но участники его приняли меня в свою компанию беседую щих, и этого было достаточно. Был здесь и матеро, пускающий по кругу мате, в которую время от времени доливали горячую воду. Вслед за ней из рук в руки переходила бутылка крепкой парагвайской водки — «каиья». Была и гитара, и взрывы дружеского смеха, прерывающие сольное и хоровое пение. Все не торопясь ждали, пока асадо как следует испечется. Атмосфера царила дружелюбная, беззаботная. Развлекались шумно, словно большие дети. Вдруг кто-то громко позвал:

— Кристальдо!

В один миг зов этот подхватили со всех сторон.

— Кристальдо! Кристальдо! Кристальдо!

Гитарист перевернул гитару и, барабаня по ее корпусу, тоже кричал. Имя Кристальдо начали скандировать, как на боксерском матче, С другой стороны костра встал мужчина. Видны были только его белая рубашка, светлые штаны и поблескивающие в улыбке зубы. Он поднял руку в знак приветствия и как бы прося тишины. Шум оборвался сразу, будто срезанный ножом. Поразительным был этот переход от веселого гомона к полному молчанию. Только в кронах деревьев, словно громче обычного, звенели цикады, а в траве пилили что-то сверчки. На фоне этой музыки тропической ночи поплыли слова. Спокойным, глубоким голосом Кристальдо декламировал свое стихотворение. Он говорил о лесе, об их сельве, о жизни тамошних людей, о лесорубах.

_{ГРУППА КОЧУЮЩИХ ИНДЕЙЦЕВ ГУАРАНИ. НА ВТОРОМ ПЛАНЕ — КАСИК (ВОЖДЬ). СПЛЕТЕННЫЕ ИЗ ВОЛОСА ПОДВЯЗКИ ПОД КОЛЕНЯМИ СИМВОЛИЗИРУЮТ ВЛАСТЬ}

Говорил не только словами, но и движениями всего тела, мимикой. Он подошел поближе к костру, и огонь осветил типичные индейские черты его лица, выражающие целую гамму чувств; его сосредоточенное лицо то напрягалось, то прояснялось триумфом победы. Слушатели глядели на Кристальдо как зачарованные.

Артист рассказывал о земле, о Тьерра Колорада, на которой растет такой буйный лес. Он наклонялся, ладонями словно лаская плодородную почву и понижая голос, прислушивался, как прорастают травы. Потом выпрямлялся во весь рост, и голос его звучал громко, когда он рассказывал о лесных великанах, которые на десятки метров поднимают свои кроны вверх, к солнцу. Постепенно он декламировал все тише, воспевая засыпающую и в то же время полную жизни сельву. Мелодичными звуками он имитировал ночные голоса. Наконец Кристальдо замолк, а поднятая его ладонь посылала взгляды слушавших вверх, где словам Кристальдо вторило пение цикад…

— В сельву, — рассказывает Кристальдо, — пришли люди, чтобы проложить дороги, устроить жизнь по-новому.

_{О ГУАРАНИ ГОВОРЯТ, ЧТО ОНИ САМЫЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ НАРОД В МИРЕ. ИНДЕЕЦ ГУАРАНИ ИГРАЕТ НА СДЕЛАННОЙ ИМ САМИМ АРФЕ}

Мы смотрели на артиста, и нам слышались звуки борьбы лесорубов с сельвой, виделись их поединки с твердыми, как железо, стволами лопахо и квебрахо[30]. Звенели мерные удары топоров: «Тпаах… чак… Тиаах… чак…» Но лесной великан не поддавался, стоял. И наконец дружный нажим плеч, напор всем телом и… «Кккраа… аа… ах!..». Рушился тяжелый ствол, ломал ветви, срывал сети лиан, стонала земля. Тишина — и вдруг пронизывающий ее дикий крик победы: «Пиу, пиу, пиииу… ааа!!!»

Это сапукай — древний родовой клич гуарани, крик триумфа, радости. Он такой пронзительный, что вызывает мурашки на спине.

_{КРИСТАЛЬДО — ИНДЕЙСКИЙ ПОЭТ С БЕРЕГОВ БОЛЬШОЙ РЕКИ}

Декламация закончилась. Уставший артист, воплощавшийся в победителя-лесоруба, тяжело дышит, вытирая пот.

Именно тогда я и познакомился с Кристальдо. Присущая гуарани недоверчивость вскоре пропала, родилась сердечная, живущая до сегодняшней поры дружба.

Кто такой Кристальдо? Артист, которым восхищаются случайно собравшиеся у костра люди. Поэт, стихи которого никогда не печатались. Индеец, который не только окончил школу, но и изучил литературу в университете. Изучил, потому что он неравнодушен к красоте слов.

Для меня Кристальдо был и останется птицей. Дикой птицей, отведавшей вкус чужой культуры, но не давшей заточить себя в золотую клетку чужой цивилизации. Изумительной, яркой, свободной птицей. Многие его стихи, поэмы, легенды никогда не будут переложены на бумагу просто потому, что их нельзя воссоздать с помощью букв. Такую поэзию надо было бы записывать одновременно и словами, и музыкальными знаками. Но пока люди не научились этого делать. Произведения Кристальдо в большинстве своем представляют ономатопею, звукоподражание в прямом смысле этого слова. Как записать журчание ручейка, чириканье птицы, шум ветра над лесом, звон топоров? Свои поэмы-рассказы Кристальдо декламирует сам, их множество у него в голове. И все они без следа исчезнут вместе с ним, как исчезли древние легенды-песни его племени.

_{УДАРЯЯ О ТВЕРДУЮ ЗЕМЛЮ ВЫСУШЕННЫМИ КУСКАМИ БАМБУКА ТАКУАРЕ, ГУАРАНИ ВЫБИВАЮТ МЕЛОДИЮ С УДИВИТЕЛЬНО ВОЗБУЖДАЮЩИМ РИТМОМ. НАПОМИНАЮЩИМ ГЛУХОЕ «ВОРЧАНИЕ» АФРИКАНСКИХ ТАМТАМОВ}

Это Кристальдо рассказывал мне, что гуарани чтили как божество Большую Воду, чудесные водопады Игуасу. Он говорил об этом с глубоким волнением.

Значительно позднее, уже в Буэнос-Айресе, меня разбудил ночью осторожный стук в окно. Это был Кристальдо.

— Виктор! Могу я у тебя переночевать?

Лесной человек, он предпочел вскарабкаться по стене к высокому окну, чем будить меня дребезжаньем звонка у дверей. В ту ночь мы так и не заснули. В полумраке моей комнаты словно бы слышался шум девственного леса. Кристальдо попросил меня рассказать какое-нибудь стихотворение на польском языке. Жадно слушал он незнакомую, шелестящую речь.

Я поделился тогда с ним своим намерением написать книгу о жизни Большой Реки. Мой друг искрение был взволнован моими словами и не старался скрыть своей радости: ведь он горячий патриот территорий, расположенных по обоим берегам Параны. Родившийся в Чако[31], он говорит о себе с гордостью:

— Я тамошний, чакеньо…

Несмотря на внешность цивилизованного человека, корнями своими он прирос к тем краям и их проблемам и ничего не утратил из давних народных традиций своего племени.

Узнав о замысле моей книги, Кристальдо начал импровизировать. Он рассказывал, пел, играл. Это была «Песнь о Реке-Отце», в которой говорилось, что в месте соприкосновения границ трех государств — Аргентины, Бразилии и Парагвая — она роднила, а не разделяла жителей обоих берегов, обитателей сельвы. Об этой общности Кристальдо говорил:

…трезвучие глубокое, слившееся, живущее, как три близнеца, — галоп, танго и самба — основа моей песни для всех, мотив моего псалма…

Я просил моего друга записать, запечатлеть то, что он в ту ночь говорил. Он пытался. Мы и вместе пробовали, старались перевести его слова на польский язык. Но мало что из этого получилось. До сих пор у меня в памяти стоит лицо импровизатора, который с выраженном какой-то трагической беспомощности говорил:

…мог бы я поискать, я знаю, для этой песни, для песни о Реке-Отце, жаркие ритмы, как окрик, резкие, чтобы прославить блеск реки под солнцем, запахи йербы, маниоки и кофе, буйную зелень и почву. Но ритм уже был, и возник он сам по себе…

И тут Кристальдо бессильно опустил руки.

Прекрасное нельзя подделать. Переданное печатными буквами содержание импровизаций этого поэта-актера, индейца гуарани выглядит мертвым, бездушно шелестит бумагой. Это не то. Его нужно слышать и видеть. Он творит и переживает. Каждый раз по-другому, но всегда глубоко, всем своим существом. Продекламированная им «Песнь о Реке-Отце» просто невоспроизводима. Я слышал ее и видел, громко и радостно билось мое сердце. Но сейчас… сейчас я беспомощно откладываю перо.

НА ВЕРХНЕЙ ПАРАНЕ

КАК УЛОЖИТЬ И РАЗМЕСТИТЬ В БАЙДАРКЕ ВСЕ СНАРЯЖЕНИЕ? — У СЛИЯНИЯ РЕК ИГУАСУ И ПАРАНЫ, — ИЗМЕНЕНИЯ УРОВНЯ ВОДЫ. — БЫСТРИНЫ, ВОДОВОРОТЫ И ТУМАНЫ НА ВЕРХНЕЙ ПАРАНЕ, — МЫ ПРИОБРЕТАЕМ ОПЫТ В «НАВИГАЦИИ» И РАЗБИВКЕ ЛАГЕРЯ, — КАК ЛОВЯТ КАЙМАНОВ? — БУРЯ И САМЫЙ ВКУСНЫЙ МАТЕ, КОТОРЫЙ Я ПИЛ, — ФОТОГРАФИРУЯ, СТОИТ СМОТРЕТЬ ПОД НОГИ. — НАПАДЕНИЕ «СТОЯЩЕЙ» ЗМЕИ ЯРАРЫ

_____

Нашу байдарочку мы принялись собирать ниже водопадов Игуасу, там, где река уже успокаивается после своих безумных прыжков и течет по глубокому ущелью. Отвесные берега по-прежнему покрывал зеленый матрац тропической сельвы.

Если у читателя есть опыт сборки каркаса для резиновой байдарки, он знает, что эта процедура отнюдь не принадлежит к числу простых. Вроде бы все готово, вроде бы удалось справиться с головоломной конструкцией из десятков прутьев и прутиков, стыков, зажимов и частей настила. Вроде бы каркас полностью собран, осталось лишь засунуть его в резиновую оболочку и натянуть ее, как вдруг… в руке у тебя обнаруживается какая-то непонятная деталь, с которой не знаешь, что делать, и понимаешь, однако, что она не лишняя, что где-то она нужна. Разбирай снова, гадай, примеряй… уф! При этом небольшое пояснение: термометр показывает сорок один градус жары, солнце жжет вовсю.

Потом мы стали перед другой не менее сложной задачей: как разместить, как уложить в байдарке все наше снаряжение? А было его немало.

Перед нами лежала маленькая двухместная байдарочка, гора снаряжения, без которого невозможно обойтись, и в перспективе две тысячи километров по водам Большой Реки.

Долго мы занимались укладыванием, подгонкой, выгрузкой и вновь загрузкой. Нужно было найти какую-то систему, какую-то очередность укладки: вещи, которые нам понадобятся только при разбивке лагеря для ночлега, положить подальше, а то, что необходимо в течение дня, под руками. Но этого нужного «под рука ми» оказалось слишком много. Разве оружие не должно быть под руками? А рыболовные снасти? А фотоаппараты, термосы с пленкой, термосы с противозмеиной сывороткой, аптечка, непромокаемые плащи? Наконец, мачете, кастрюля, сковородка, чайник, немного продуктов? Все это требовалось так уложить, упаковать и закрепить, чтобы, в случае если байдарка опрокинется или утонет, ничто не погибло, не потерялось.

Напоминаю, что носовая часть байдарочки была занята накачанной воздухом автомобильной шиной, вторую такую же шину мы привязали к корме. В случае чего они должны были удержать на плаву заполненную водой или даже перевернутую байдарку. Палатку, сложенную как можно плотнее, удалось впихнуть в кормовой отсек, резиновый матрасик и плащи были сложены на дно и служили в качестве сидений.

С полотняным тентом — изобретением дона Хуана, с флажком аргентинской водной пограничной охраны (подарком префекта С.) на мачточке и флагом Польского торгового флота на носу наш «Трамп» выглядел весьма солидно. Разумеется, только вблизи: на широких же просторах Параны он казался довольно мизерным. Присматриваясь к байдарке критическим взглядом, один из жителей побережья метко назвал ее бихо Колорадо (червячок), потому что у нее была красная оболочка.

_{ПОРТ НА РЕКЕ ИГУАСУ. ГДЕ РАЗНИЦА В УРОВНЯХ ВЫСОКОЙ II НИЗКОЙ ВОДЫ ПРЕВЫШАЕТ ТРИДЦАТЬ МЕТРОВ.　 ПОРТОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ ТОЖЕ ИМЕЕТ НЕСКОЛЬКО «ЭТАЖЕЙ»}

Опережая ход событий, я должен, однако, заметить, что «червячок» сдал экзамен на пятерку с плюсом. Один раз собранный на Игуасу, он выдержал благополучно всевозможные злоключения. Я разобрал его и упаковал лишь двумя тысячами километров ниже, в Буэнос-Айресе.

Первой нашей пристанью была Пуэрто Игуасу. Странная пристань. В самом деле, вообразите: река течет по глубокому ущелью, на горе — селение, от которого по склону спускается дорога, приводящая в конце концов к небольшому каменному молу. Здесь швартуются баржи и лодки. Однако вдоль дороги, спускающейся к реке, расположен не один такой причал, а несколько: в пяти метрах от самого низкого, в десяти, в пятнадцати, в тридцати… Все это и есть пристань Игуасу. Выстроенные на различной высоте по склону платформы из камней служат портовыми набережными реки, у которой разница между самым низким и самым высоким уровнем воды превышает тридцать метров!

Сейчас уровень низкий; стоя на первой платформе, мы разглядываем торчащие высоко над нами «портовые сооружения», но никто не возьмется утверждать, что через несколько дней здесь, где мы находимся, не будет тридцатиметровой глубины.

Уровень реки Игуасу в этом месте абсолютно не зависит от уровня воды в ее верхнем течении. Это бегущая альто Парана устраивает такие фокусы. После тропических ливней в верхней части своего бассейна она резко вздувается и просто останавливает текущую в нее Игуасу. Река перегораживает реку[32].

Наше пребывание в порту вызывает сенсацию: такого судна тут еще не видели. Прощаются с нами шумно и сердечно. Какой-то рыбак шутливо предлагает нам взять на дорогу рыбку, которую он поймал ночью. Эта «рыбка» длиной почти в два метра и весит примерно сотню килограммов. Великолепный экземпляр мангаруйю. С легким беспокойством я подумал о своем рыболовном снаряжении, укомплектованном еще в Буэнос-Айресе. Не слишком ли мои снасти хилые?

Несколько километров по чистой голубой воде Игуасу — и вот мы выплываем на Парану. Собственно говоря, мы вплываем в Парану, несомые водами Игуасу. Километров около десяти одна река течет в другой реке, и воды их не смешиваются. Плывя на стыке двух потоков, мы погружаем весла с правого борта в желто-мутную Парану, с левого — в прозрачные волны Игуасу. Мутность Параны вовсе не означает, что это грязная река, просто воды ее несут взвесь частичек плодородной почвы с Бразильского плоскогорья.

Мы плывем сейчас по глубокой долине. Ее склоны покрыты яркой зеленью, это тропические леса. Минуем место стыка границ, реками перерезанный тройной узел, где сходятся территории Бразилии, Аргентины и Парагвая. Теперь правый берег парагвайский. Но это мало нас заботит. Люди тут по встречаются, а пока их нет, не существуют и запреты и пограничные осложнения. Берега одинаковы, покрыты одним и тем же девственным лесом. Высоко на фоне неба изящными кружевами выглядят верхушки пальм и одиночных лопахо, веера бамбуковых зарослей склоняются чуть ли не до воды.

_{БЕРЕГА ПАРАНЫ В СРЕДНЕМ ЕЕ ТЕЧЕНИИ ПРИ НИЗКОМ УРОВНЕ ВОДЫ. ТОГДА ОБНАЖАЮТСЯ ПОДВОДНЫЕ СКАЛЫ И ПЕСЧАНЫЕ ПЛЯЖИ}