Помоги проекту - поделись книгой:
— Поплывете — просто загляденье. Под тентом. Под балдахином, как индийские магараджи. В тени и на сквознячке. С боков Карольця прикрепит занавески. Задергивать их будете то с одной стороны, то с другой: ведь низкое солнце тоже дает жизни. Но этим тентом можно пользоваться лишь в солнечные и безветренные дни, потому что, когда на Паране поднимется ветер, весь этот тент сорвет к чертям, а ваша, «калоша» моментально перевернется, вы даже пикнуть не успеете. А теперь смотрите: эту крышу, по-местному тольдо, можно быстренько сиять и сложить. Отвязать вот этот шнурок, потянуть за тот… Карольця, отмерь, сколько нужно, и бегом с этим полотном к швейной машине, принимайся за работу!
Простая вещь, а ведь мне эта идея не пришла в голову. Не будет преувеличением, если скажу, что тольдо конструкции дона Хуана спасло нашу экспедицию.
Телеграмму я отправил, по уже иного содержания: «Жду все готово».
Однако, прежде чем Вицек прибыл, дон Хуан настоял на опробовании своей конструкции. Мы отправились с байдаркой на расположенную неподалеку речку Химирай. Дои Хуан складывал тент, раскидывал его, усовершенствовал. В носовую часть «Трампа» под брезентовый чехол была засунута автомобильная камера, которую мы накачали до предела. Для второй камеры места уже не хватило, и поэтому ее, словно спасательный круг, пришлось привязать шпурами позади сиденья второго гребца. Этих воздушных емкостей было достаточно, чтобы удержать на плаву опрокинутую байдарку вместе со всем ее грузом. Мы попробовали перевернуться на реке Химирай. Результат был прекрасный. Этой идее дона Хуана я был обязан в будущем многим, очень многим.
Под конец сборов я раздобыл ампулы с противозмеиной сывороткой. Пришлось поучиться делать уколы и обрабатывать раны. Прилетел Вицек, привез термосы, набитые катушками цветной пленки. Все было готово, только с Ла Кахуэры нас не отпускали. Польское гостеприимство живет и в Мисьонесе — рождественские праздники мы должны были провести у Шиховских.
Сочельник. Трескучий мороз, тишина, все спит глубоким сном под снежным покровом. Семейный праздник…
Несколько иначе выглядело все это в Ла Кахуэре. В тот день столбик ртути в термометре поднялся до 38 градусов. Дон Хуан утешал, что в канун нового года там, на севере, будет еще жарче. Съехалась вся семья. Столы были расставлены под тропическими деревьями, в их кронах пронзительно звенели цикады. Роль елочки играл росший перед домом кипарис. Польская традиция и аргентинский обычай: под скатертью подстелено сено. Но «тишину новогодней ночи» молодежь чествовала настоящей канонадой: бенгальские огни, петарды, револьверные выстрелы.
Участники экспедиции на прощание получили подарок. Когда пан Ян узнал, что Вицек окончил морскую школу, что он был офицером торгового флота, то решил: мы должны иметь флажок Польского торгового флота. Его сшила Карольця по указаниям Винцентия. До исходного пункта нашего плавания, в район рек Сан Антонио и Игуасу, мы должны были еще проехать около пятисот километров — через всю провинцию Мисьонес, длинным языком вдающуюся между Бразилией и Парагваем. В последние часы пребывания в Ла Кахуэре решилась наконец проблема, которая угнетала меня с самого начала знакомства с Вицеком. Как я уже упоминал, он располагал ограниченным временем и собирался покинуть меня но истечении месяца. Где это должно было случиться, неизвестно. Однако пан Ян настолько зажегся стремлением помочь мне, что разрешил своему младшему сыну Лялё сопровождать меня до самого финиша. Было решено, что «смена экипажа» произойдет на верхней Паране, на острове Корпус Кристи, в двухстах пятидесяти километрах выше Посадаса. Лялё должен был ожидать нас там в течение срока, определенного с точностью до нескольких дней.
Парень, естественно, был рад такой перспективе, мать его радовалась гораздо меньше, а у меня камень с души свалился.
КОМПАДРЕ И ОХОТА НА ИГУАСУ
Помехи вначале всегда сулят хороший конец. Не огорчайся, Виктор!
Таково было отношение Винцентия к многочисленным неожиданным трудностям. И в самом деле, ситуация была невеселой.
Во-первых, мы не нашли реки Сан Антонио, так внушительно изображенной на картах и обещающей увлекательное путешествие через сельву к верховьям Игуасу. Этой реки фактически не существовало. Мы, правда, добрались до ее русла, которое представляло собой извилистый мрачный зеленый туннель в лесной чаще, но… воды там не было. Вместо реки мы увидели жалкий ручей, сочащийся среди подмытых корней, торчащих валунов и гниющих по валенных стволов. Человек, которого мы там встретили, объяснил лаконично: — Лето, засуха… Зимой, о, зимой тут большая река!
До зимы было далеко. А пока даже на байдарке по этому ручью плыть было нельзя. Мы вычеркнули из наших планов Рио Сан Антонио и решили двигаться через сельву к северу, до самого берега Игуасу. Но тут возникло другое препятствие: с юга, то есть с аргентинской стороны, девственный лес оказался непроходимым. Не говоря уже о какой-либо дороге, тут даже тропы не было прорублено! А расстояние, отделявшее нас от реки, составляло несколько десятков километров.
Пожалуйста, не удивляйтесь, что, рассказывая об этом районе, я употребляю слова «девственный лес» или местное название «сельва». В польском языке нет слова для точного обозначения той разновидности тропического леса, которая типична для южной Бразилии, юго-восточной части Парагвая и именно для Мисьопеса — бассейна верхней Параны и Игуасу. Я охотней всего использовал бы для описания его прозаическое слово «матрац», так как здешняя сельва[19] напоминает именно плотно набитый матрац. Необыкновенная путаница кустарников, крон деревьев, густой сети свисающих лиан и стремящихся к солнцу стволов образует препятствие, которое можно преодолеть лишь с помощью мачете, вырубая для себя дорогу буквально шаг за шагом. Даже в солнечный день свет не проникает в глубину леса, здесь царят вечный зеленый полумрак и влажная духота, насыщенная сладковатым запахом гнили и беспокоящим ароматом цветов-паразитов. Чащоба такая, что отжившие свой век лесные гиганты не валятся на землю, а продолжают стоять, поддерживаемые сплетением стволов и лиан, и так гниют, пока не превратятся в труху. Ветер не прорывается в глубь сельвы, разве что шумит в самых высоких кронах. Внизу же кладбищенская тишина.
ДОРОГИ В ПРОВИНЦИИ МПСЬОНЕС ЧАСТО ИДУТ ЧЕРЕЗ ПРОСЕКИ, ПРОРУБЛЕННЫЕ В ГУСТЫХ ЗАРОСЛЯХ БАМБУКА «ТАКУАРЕ»
Сельва по берегам Игуасу в описаниях выглядит красиво. Точно так же, как красив цветок орхидеи в витрине цветочного магазина. Одпако в действительности сельва — это враг, с которым человек ведет беспощадную войну, чтобы завоевать землю, здешнюю плодородную красную почву[20]. На юге и в центральной части штата Мисьонес люди одержали победу. Со сверхъестественным трудом они освоили этот зеленый матрац. Но на севере, вплоть до берегов Игуасу, рука человеческая не касалась сельвы. Еще в на чале нынешнего столетия власти Аргентинской республики решили сделать эту часть девственного леса заповедной. Декретом всякое заселение ее было запрещено. Сейчас эта территория называется национальным парком, но, кроме названия, ничто тут не напоминает парка. С доисторических времен и по сегодняшний день существует ла сельва вирген — «девственная сельва» — вдоль всего аргентинского берега Игуасу вплоть до больших водопадов.
Именно это было для нас вторым непреодолимым препятствием. Однако мы не собирались сдаваться. Если нельзя добраться с аргентинской стороны, попробуем это сделать с бразильской. И вот мы оказались в порту Игуасу. Это не только единственный порт на этой реке, но и место перехода на бразильскую сторону. Трудностей при переходе, а точнее, переплыве границы не было никаких. Полученное от Хуана «рекомендательное письмо» пограничной охране действовало, словно волшебная палочка. На границе нам даже почистили оружие. Мы переправлялись на лодке, взяв с собой пока лишь самые необходимые вещи: оружие, палатку, фотопринадлежности.
Во время моего предыдущего пребывания в Бразилии, как раз в этих краях, я познакомился с несколькими семьями польских колонистов. Особенно я подружился с Ежи Л., и вот сейчас мы направились к нему.
После радостных приветствий, выпив по традиционной чашечке йербе мате, я выложил Ежи причину нашего неожиданного плавания. Мы хотим оказаться на берегу Игуасу выше Больших Водопадов и спуститься по течению, которое, видимо, не очень сильное, до самого устья Сан Антонио. Таким образом, мы познакомимся с этим водным путем, хотя и пройдем его в направлении, противоположном тому, что мы замышляли. А прежде всего мы хотим поохотиться. Вечером Ежи созвал в своем ранчо «военный совет». Кроме сыновей и зятя он пригласил двух охотников. Еще раз подтвердилась старая истина насчет того, что самый ценный опыт приобретается на собственной шкуре. Мы узнали, что охота — как в здешних местах, так и по берегам Игуасу — возможна лишь с собаками. И разумеется, с собаками, специально обученными. Собак у нас не было. Не было их и ни у кого из присутствующих. Но даже если каким-то путем нам удалось бы их заполучить, мы все равно не могли бы с ними охотиться. Охотники тут возят собак на лодке и спускают с лодки.
Собаки в разборной байдарке… Исключено! Кто-то предложил несмело:
— А что, если направить их к компадре?
Воцарилась неожиданная тишина, а потом все сразу начали громко говорить по-португальски. Мнения, судя по всему, были противоречивыми. Мы ничего не понимали. Наконец слово взял хозяин:
— Компадре? Что ж, можно попробовать. Правда, он живет далековато, выше по реке, по лесной дорогой до него можно добраться относительно быстро. Часть пути придется пройти тропой. Но зато у компадре есть и подходящие лодки, и самые лучшие собаки, каких только я видел.
— Кто такой компадре?
ЖИЛИЩЕ ЛЕСНЫХ ЛЮДЕЙ В СЕЛЬВЕ
Ежи посмотрел на меня так, будто я в чем-то допустил промашку.
— Компадре — это попросту компадре. По-нашему это значит «кум». Немножко странный он, надо признать, человек. Он ни с кем не поддерживает контактов. Иногда появляется в селении Фос де Игуасу, продает там шкуры и снова исчезает на долгое время. Но какой это охотник! Только трудно вам будет с ним договориться. Может быть, ты с ним отправишься, Янек? Он тебя любит. Если вы в самом деле намереваетесь поохотиться, вам лучше отказаться от байдарки. Во время охоты руководить и приказывать будет компадре. Останетесь довольны.
На Следующий день мы выехали на «джипе»: я, Вицек, сын Ежи Янек и охотник-бразилец. После двух часов довольно лихой езды мы распрощались с машиной и шофером. Весь багаж — на плечи и двинулись по узенькой тропинке — пикаде. Из зеленого полумрака мы вышли на освещенную поляну. На противоположи ной ее стороне серебрилась Игуасу. Мы добрались до цели.
На поляне — ранчо, самое удивительное, пожалуй, из тех, какие мне доводилось видеть. Стены довольно большой постройки, сложенные из почти неотесанных бревен, казались ажурными.
В них было больше щелей, чем дерева. Крыша — настил из бамбука и пальмовых листьев — выступала далеко за стены. Пола в помещении не было, его заменял просто утоптанный грунт, такой же, как и вокруг дома. Неподалеку на столбах сушилось множество рас- тянутых шкур животных.
Выходя из лесу, мы принялись громко хлопать в ладоши. Это своеобразный ритуал в интериоре — во внутренних районах страны. Таким способом хозяина уведомляют, что идут гости и что-у них нет злых намерений. Затем следует остановиться на приличном расстоянии и подождать, пока хозяин выйдет и пригласит приблизиться или войти в дом. Без разрешения лучше не подходить к дому. Непрошеный гость может быть встречен… свинцом. Таков неписаный закон интерпора.
Из-за угла выглянула женщина, что-то крикнула и сразу же исчезла. Я успел только заметить, что у нее очень темная кожа. Наблюдение это сделать было нетрудно, так как всю ее одежду составляло что-то вроде юбчонки вокруг бедер. Крик женщины всполошил кучку занятых чем-то во дворе детей, с полдюжины шоколадного цвета голышей. С визгом, сшибая друг друга с ног, они ринулись к двери и в мгновение ока исчезли. Мы ждали, оставаясь на месте. Это продолжалось довольно долго. Янек успел сообщить мне:
— Это его жена. Местная, из леса.
Наконец на пороге, если у этого дома вообще был порог, показался хозяин. Он не выходил из дома, приглядываясь к нам издалека.
— Компадре! Салуд! — крикнул Янек.
Еще секунда, и компадре кивком головы дал нам знак о том, что мы можем приблизиться. И сам пошел навстречу. Янеку он пожал руку и долго хлопал его по спине. Нас рассматривал молча, словно оценивая. Только потом он протянул руку. Ладонь у него была сильная, мужская. Манера подавать руку, обмениваться рукопожатием говорит мне о многом. Компадре мне понравился. Янек представил нас коротко: «Мне амигос» (мои друзья), и ничего больше.
Возраст хозяина определить было трудно, может быть, сорок лет, а возможно, и значительно больше. Это был крепко сложенный мужчина с внушительной фигурой. Чисто выбритый, с черной взлохмаченной шевелюрой. Разговаривая, он пристально смотрел в глаза, и в его взгляде было что-то странное, беспокоящее. Я несколько иначе представлял себе этого охотника, «дикого лесного человека». На спокойном, словно застывшем в напряженном ожидании лице ни капли загара. К нам он обращался по-испански. Я не удивлялся этому: в пограничных районах знание соседнего языка не редкость. Но меня поразила правильность, я даже сказал бы изысканность его испанского языка. Одет он был в старую, рваную хлопчатобумажную рубаху, выпущенную поверх столь же рваных, но чистых полотняных штанов, на ногах — высокие сапоги с широкими голенищами.
Войдя после его приглашения в ранчо, мы первое время несколько беспомощно озирались по сторонам: переход от яркого света к полумраку был чересчур резким.
— Садитесь, кумовья, — предложил хозяин, пододвигая лавки и какие-то причудливо изогнутые стулья. На одном из них в углу помещения лежало что-то длинное и черное. Я принял это за подушку, но, когда компадре поднял стул, подушка ожила. Сброшенная на пол, она раскрутилась и оказалась солидных размеров змеей, которая, неуловимо быстро извиваясь, исчезла в темном углу. Спустя минуту у нас над головами что-то зашелестело: черная змея обвилась вокруг потолочной балки и замерла.
Впечатление от этой картины было ошеломительным. Паническая реакция Вицека и моя вызвала смех не только у компадре, но и у наших спутников. Корчась от смеха, они веселились, словно малые дети.
Это была ньяканинья длиной около трех метров, змея неядовитая, разумеется. Более того, весьма полезная. Ньяканинья необычайно подвижная, она проворно взбирается на деревья и прекрасно плавает. Она великолепный охотник, причем охотится и на других змей. И прежде всего, как уверяют местные жители, на ядовитых, так как она более быстрая и ловкая, чем они, и превосходит их размерами. Поединки обычно кончаются ее победой и пиром, она попросту заглатывает побежденного противника. Поэтому ничего удивительного, что жители сельвы относятся к этой змее, как к своему союзнику, и ничего не имеют против того, чтобы она поселялась в их ранчо.
НЬЯКАНИНЬЯ — ЗМЕЯ ИЗ СЕМЕЙСТВА УДАВОВ. НЕОБЫЧАЙНО ПОДВИЖНАЯ И… ПОЛЕЗНАЯ. ОНА УБИВАЕТ И ПОЖИРАЕТ ЯДОВИТЫХ ГАДОВ. ЕЕ ДЛИНА ДОСТИГАЕТ ТРЕХ МЕТРОВ.
Легенда об одомашненных змеях в лесах на Игуасу — это не вымысел, а факт. Имея такого «домочадца», матери гораздо меньше беспокоятся за своих детей, играющих во дворе. Говорят, вокруг ранчо, где поселится ньяканинья, на значительном расстоянии не найти ни одной ярары или гремучей змеи. Кроме того, «домашняя змея» очищает окрестности от крыс и мышей.
Меня заинтересовало: что побуждает эту змею селиться в ранчо, возвращаться после охоты под крышу? Компадре объяснил мне это в нескольких словах:
— Мыши и крысы. Их нет в сельве, но зато много попадается там, где живут люди. И кроме этого прохлада на ранчо. Ты обратил внимание, кум, что под крышей прохладнее, чем в лесу? В жаркую пору змеи днем любят спать в холодке. Охотятся они ночью. Нужно только не пугать ньяканииью. Она быстро осваивается. Это довольно неглупая змея.
В ранчо компадре оказалось очень чисто. Примитивное хозяйство, примитивная утварь, но все опрятно и целесообразно. Ажурные стены тоже были целесообразны: это обеспечивало вентиляцию. В здешнем климате не нужны плотно закрытые окна, а противомоскитная сетка для охотника — недостижимая роскошь. Полумрак днем — это достоинство, а не недостаток ранчо. Вечером яге хватает света керосиновой лампы.
От москитов внутри помещения несколько помогала тлевшая и дымившаяся на земляном полу юйо, лесное растение. Спят здесь либо на катре — деревянной, обтянутой полотном раме, либо в подвешенных к потолочным балкам гамаках.
Между тем жена компадре, спрятавшись за сплетенным из тростника занавесом, кое-как прикрыла там свою наготу и вышла приветствовать нас, подавая каждому руку. Потом сразу же принялась готовить еду во дворе у пылающего костра. Нас угостили исключительно вкусным мясом серпы, тушенным в посудине, которую в сельве можно смело назвать универсальной, — в чугуне на коротких ножках с проволочной дужкой, на которой его можно подвесить над костром. Была еще подана довольно противная на вкус бразильская водка качана и, конечно, кофе. Вместо хлеба здесь употребляли печеные клубни маниоки.
Опасения моего друга Ежи оказались, к счастью, напрасными. Компадре сразу согласился участвовать в водно-охотничьей вылазке. Подготовка лодки, оружия и снаряжения не заняла много времени. Все было под руками.
Лодок у него было несколько, все плоскодонки, сколоченные довольно топорно из грубых досок. Этот тип лодок лучше всего подходит для местных условий. Компадре выбрал две из них, которые меньше протекали. В каждой могли разместиться несколько человек вместе с собакой. Лодки были снабжены веслами и крепкими шестами, чтобы отталкиваться. Я вытаращил глаза, увидев, как хозяин выносит на берег небольшой подвесной мотор. Неужели цивилизация распространяется так далеко?
Кроме нашей четверки и компадре с нами собирался плыть еще его напарник Адальберто, длиннорукий худой негр. Он пронзительно свистнул, и я наконец увидел знаменитых собак.
Затрудняюсь сказать, какой породы были эти пять жалких скелетов. Какая-то помесь борзых с крысами. Короткая вылинявшая шерсть, выцветшие, почти прозрачные глаза без всякого выражения, уши в струпьях, все тело усыпано насосавшимися крови клещами и покрыто шрамами от старых, а то и совсем свежих ран, полученных при схватках в лесу. Вицек проворчал с сомнением:
— На три четверти они уже подохли…
Собаки не проявляли никакого энтузиазма. Они просто послушно явились на свист. Адальберто, хватая собак за хвосты и уши, покидал их в лодки, где они немедленно свернулись в клубки и заснули.
Кроме собак в лодки бросили гамаки, нашу палатку, несколько одеял, непременный тагап и столь же непременный чайник. Со стены ранчо компадре снял два старых винчестера. Старых? Пожалуй, даже допотопных. Это были пятизарядные карабины калибра 44, сделанные еще в прошлом веке и уже проеденные ржавчиной. По меньшей мере музейные экспонаты. Однако старый винчестер такой марки весьма ценится в сельве, где при видимости в несколько шагов не приходится стрелять в далекую цель. Свинцовая пуля калибра 44 имеет значительную убойную силу.
Но не все оружие у компадре выглядело столь архаичным. Я убедился в этом, когда он вышел из дома, застегивая широкий кожаный пояс с кабурой, из которой торчал кольт калибра 45. Даже сам пояс с шеренгой засунутых в кармашки патронов смотрелся очень неплохо, а уж револьвер, вычищенный, блестящий, смазанный, представлял и вовсе необыкновенную ценность для своего владельца. Компадре им даже хвалился:
— Взгляни-ка, Янек, он похож на твой!
Всех нас хозяин называл «компадре». Все мы были «кумами». Только Янека он величал по имени, причем в голосе его слышалась нотка сердечности, не лишенной и уважения.
Из продовольствия компадре взял с собой мешок с маниокой, увесистый мешочек соли, немного йербы и жестяную банку с каким-то топленым жиром. И ничего больше. Заметив наше недоумение, он пояснил, хитро прищурившись:
— Еда ходит по лесу и плавает в роке. С голоду не умрем.
И тут же добавил повелительным тоном:
— Но помните, что собакам давать ничего нельзя. Они должны заработать еду, добыть ее. Иначе они никуда не будут годиться.
Так началась длинная вереница дней и ночей, проведенных с бразильскими охотниками на Игуасу. Я отношу их к самым ярким, самым интересным в моей жизни.
И РЕКА ИГУАСУ, И ВСЕ ЕЕ САМЫЕ МАЛЕНЬКИЕ ПРИТОКИ ПРОТЕКАЮТ ЧЕРЕЗ ГУСТЫЕ ЗАРОСЛИ В ЗЕЛЕНЫХ ТОННЕЛЯХ
Мы спускались по течению туда, где в Игуасу впадает Сан Антонио. Огромная, загадочная Игуасу то сужалась, то снова раздвигала берега на километровую ширину. Вода здесь была чистая, кристальная, ничем не напоминающая мутного потока Параны[21]. Временами она казалась почти стоячей, а временами бешено неслась по быстринам. На некоторых участках мы пользовались удобным способом передвижения: за кормой первой лодки начинал пыхтеть подвесной моторчик, а вторую лодку тащили на буксире. Это означало, что компадре временно отказывается от охоты, позволяя моторчику тарахтеть и распугивать дичь. Иногда лодки разъединялись и двигались на веслах вдоль правого и левого берегов под нависшими зелеными степами, где мы искали места водопоев.
Среди быстрин компадре отыскивал одному ему, пожалуй, знакомые проходы (один раз недалеко от берега, другой раз почти на середине реки), подводил лодку прямо к границе вспененного потока и бросал короткий приказ: «В воду!» И тогда мы прыгали за борт, а в лодке оставался только рулевой, стоявший на корме и правивший с помощью длинного багра. Держась за борта по обе стороны лодки, погрузившись по пояс или даже глубже, дружными усилиями мы поднимали нашу посудину и перетаскивали ее над пенящейся белизной водного порога. В воду мы прыгали с верой в непогрешимость компадре, прыгали в чем были — в одежде или нагишом, но всегда в сапогах. Они спасали ступни от острых граней подводных камней, помогали найти на дне более надежную точку опоры.
Берега всюду были скрыты плотной зеленой стеной леса. Кроны высоких деревьев бросали на воду тень. С них свисали лианы толщиной с корабельный канат или тонкие, как шелковая нить, создавая своеобразную фантастическую декорацию.
Горячий ветер приносил ароматы незнакомых цветов. Тучи то обрушивали на нас тропические ливни, то открывали ядовито-жгучее солнце, и одежда высыхала в одно мгновение. Жара, правда, докучала, но не угнетала, действие ее смягчалось зеленым матрацем, по которому вилась река.
Ни следа человека, ни единой живой души! Но я вынужден тут внести поправку. В один из первых дней нашей экспедиции за поворотом реки показались головы каких-то животных, плывших по течению, одна спереди, четыре других за ней. Плыли они очень быстро, похоже было, что они за кем-то гонятся. Компадре молниеносно вскочил на ноги и стал присматриваться. Вскоре появилась лодка, в которой сидело двое каких-то людей. Один человек греб изо всех сил, другой, стоя на носу, держал в руке нечто такое, что напоминало длинную жердь. Лицо компадре застыло в напряжении, как у притаившегося зверя, потом по нему расплылась широкая улыбка, и наш друг заорал во всю глотку:
— Титооо! Тииито!
Стоявший на носу лодки мужчина махнул рукой, не обращая на нас внимания. Видимо, он был слишком поглощен плывущими перед ним головами.
— Не гребите, подождем, пока лодка приблизится. Это Тито, человек расчетливый. Увидите, как он охотится на Игуасу.
Плывшие поперек реки сносимые течением животные были уже довольно близко: впереди большая серна, за ней — собаки. Через минуту собаки обогнали козла, отрезав ему путь к берегу. Вскоре подошла лодка, и я смог разглядеть, что принятое мною за жердь оказалось длинным копьем, оканчивающимся тройным «нептуновским» острием. Дикий торжествующий крик — и трезубец пронзает хребет козла. Резкий рывок лодки, вода вскипает, но добыча не срывается. Втащить ее в лодку уже не составляло труда. Мы подплыли ближе, и вот лодки столкнулись бортами. Плавающих вокруг собак охотники вообще не замечали. Через минуту псы поплыли по течению, держа курс на выступающие из воды камни. Оттуда громким лаем они стали словно чего-то требовать.
— Буэно венадо![22] — заявил компадре, рассматривая здоровенного козла. Помолчав немного, он будто нехотя бросил в сторону приглядывавшегося к нам охотника: «Это хорошие люди, Тито…»
Только тогда тот, которого звали Тито, выдернул все еще торчавшее в убитой серне копье, что-то буркнул, обращаясь к компадре, и уселся в лодке. С удовольствием присматривался я к его живописной, высокой и плечистой фигуре. Под распахнутой рубахой видна была загоревшая до цвета бронзы тяжело вздымавшаяся грудь. Вокруг бедер — пояс с патронами и большим револьвером. На голове — шляпа из плетеной разноцветной соломки. Светлые, очень светлые глаза посматривали на нас недоверчиво. Он даже не поздоровался с нами. Компадре, обменявшись с ним несколькими словами по-португальски, пересел в его лодку, а нам велел плыть следом. Мы вместе высадились у камней и громко лаявших собак.
Не теряя ни минуты, охотник принялся снимать шкуру с серны. Я сообразил, почему такая спешка: собакам полагалась награда. Из «педагогических соображений» дать ее нужно было немедленно.
Удивительное дело: наши собаки, поначалу возбужденные криками и всем тем, что происходило на реке, сейчас с величайшим равнодушием улеглись спать. По-видимому, это сказывался местный собачий кодекс: не я добывал — не мне принадлежит.
Интересно было следить за движениями охотника, поражала их целесообразность, экономность, какая-то кошачья ловкость и вкрадчивость.
— Именно так я и представлял себе бразильского кабокло[23],— сказал мне Вицек. — Это великолепный экземпляр.
«Экземпляр», заинтригованный, по-видимому, непонятной речью, оторвался на мгновение от разделки туши и исподлобья посмотрел на Винцентия. Мне очень хотелось сфотографировать его, но, признаюсь искренне, я немного побаивался его реакции. Поэтому я обратился к компадре по-испански с просьбой, чтобы он справился у своего товарища, не будет ли тот возражать против… и так далее. Тито продолжал заниматься своим мясницким делом. И лишь тогда, когда собаки получили свои порции, в мгновение ока сожрали их и принялись вылизывать кровь на камнях, он выпрямился и заявил, глядя мне прямо в глаза:
Поделиться книгой: