Помоги проекту - поделись книгой:
Он поднял на меня светло-голубые глаза и отрезал на чистейшем польском языке:
— А в чем дело?
Я слегка смутился. Но он как ни в чем не бывало продолжал:
— Садитесь. Я знаю вас, мне довелось быть однажды на вашей лекции. Я слышал, что вы ищете компаньона для плавания на байдарке по рекам Игуасу и Паране. Если место еще вакантное, я охотно отправлюсь с вами.
Пораженный неожиданным предложением, я задал довольно глупый вопрос:
— А плавать вы умеете?
— Плаваю я хорошо.
— Стреляете вы тоже хорошо?
Он долго смотрит на меня чуть прищуренными, немигающими глазами. Мне все ясно, я знаю такие глаза, они хорошо целятся.
— А ваша профессия?
— Моряк.
И сразу же, посветлев, с милой улыбкой поясняет:
— Я окончил мореходную школу торгового флота. Было это довольно давно, поступил я в 1920 году. Первый выпуск… Сейчас и судовладелец, мое судно, рефрижератор, постоянно курсирует по Тихому океану, между Чили и портами Эквадора. В моем распоряжении две-три недели. Итак?
Я ущипнул себя, чтобы убедиться, что это не сон. Иметь в качестве «экипажа» разборной байдарочки капитана дальнего плавания, и при этом владельца океанского судна, рефрижератора! Это же небывалое дело. Неожиданно я почувствовал злость.
— Послушайте! Как судовладелец вы должны располагать внушительными деньгами. Так какого же дьявола вы морочите мне голову, предлагая участвовать в путешествии на байдарке? На байдарочке, причем на разборной, на резиновой. Палатка — это не комфортабельный отель. Сельва — не выкошенная лужайка. Повара не будет, есть придется — что бог подаст! А ваши деньги имеют там такую ценность… такую ценность…
Подходящего сравнения не нашлось. От злости я просто орал. А мой новый знакомый знай поддакивает мне, кивая головой в знак того, что все это ему подходит, и добавляет:
— Я ставлю единственное условие: если там, в сельве, будет на что охотиться, мы поохотимся, если обнаружатся интересные рыбы, то порыбачим. Здорово там должно быть, и людей немного…
Мне этот человек страшно понравился. Мы с ним быстро обо всем договорились.
Так я заполучил товарища, так познакомился с Винцентием Бартосяком, великолепным спутником во многих путешествиях, которые я потом предпринимал, сердечного друга.
Уже на следующий день мы начали запасать и комплектовать снаряжение, детально разрабатывать план путешествия.
Как уже говорилось, самое основное, байдарка, у меня была.
Несколько десятков реек и реечек, шпангоутов, планок и дощечек, собранные вместе с решетчатым настилом в конструкцию, похожую на хитроумную головоломку, служили легким каркасом. Помещенный внутрь «галоши», или резиновой оболочки, каркас натягивал ее. В таком виде байдарка выглядела вполне солидно, напоминая лодки гренландских эскимосов. Пространство в носовой части, перед отсеком первого гребца, и на корме, за задним сиденьем, было покрыто непромокаемой тканью. Грести приходилось сидя на настиле. Выпрямленные ноги переднего гребца помещались под полотном на носу, а ноги заднего упирались в дощечки-педали, соединенные шнурами с ремнем. Перец первым сиденьем можно было установить двухметровую мачту и — только теоретически, так как практика плавания по Большой Реке эту теорию опровергла, — поднять на ней парус. Снаряжение лодки дополняли два складных двухлопастных весла. Добавлю еще, что называлось наше судно «Трампом»[18]. Несмотря на весьма почтенный возраст (в Аргентину я привез ее еще до войны), байдарка была в хорошем состоянии, резиновая оболочка не пропускала воду.
МОЕ «СУДНО». ЕГО НАЗВАНИЕ — «ТРАМП». ВОДОИЗМЕЩЕНИЕ — 0.035 ТОННЫ, ПОРТ ПРИПИСКИ — ПОД КРОВАТЬЮ В БУЭНОС-АЙРЕСЕ, СУДОВЛАДЕЛЕЦ — АВТОР ЭТОЙ КНИГИ, ЭКИПАЖ — ВИНЦЕНТИЙ БАРТОСЯК
У «Трампа» были свои достоинства и недостатки. Одно из достоинств — легкость. Разобранный, он помещался в двух матросских заплечных мешках, весивших вместе тридцать пять килограммов. Однако он был пугающе неустойчивым, а самое худшее, что места в ней было кот наплакал. Сидячая поза гребцов и необходимость вытягивать перед собой ноги — тоже малоприятные факторы. Во время гребли работали только плечи и мышцы живота. Ноги, как метко подметил Винцентий, могли атрофироваться. Человек непривычный измучается через несколько часов, нам же на таких «галерах» предстояло плавать примерно два месяца.
С огромной ответственностью готовились мы к шитью палатки. Она должна защищать от жары и тропических ливней и настолько плотно закрываться сверху донизу, чтобы никакая ползающая или летающая мерзость не могла проникнуть внутрь. Иными словами, она должна гарантировать абсолютный отдых в трудных условиях тропиков.
Палатку сшили в мастерской, где нас хорошо знали. Конструкция ее была, как у домика. В основании — прямоугольник размером 140 на 140 сантиметров, высота — полтора метра. Палатка составляла единое целое со вшитым прорезиненным полом.
ПРИСПОСОБЛЕННАЯ ДЛЯ УСЛОВИЙ ТРОПИКОВ ПАЛАТКА С ПЛОТНО ЗАКРЫВАЮЩИМСЯ ПРОТИВОМОСКИТНЫМ ПОЛОГОМ И ВШИТЫМ РЕЗИНОВЫМ ПОЛОМ
Она быстро устанавливалась с помощью двух алюминиевых распорок или просто двух половинок байдарочного весла. Над палаткой натягивали дополнительный навес, который защищал ее от прямого действия солнечных лучей. По этому навесу потоки тропических ливней стекали, словно с зонтика. Сидя внутри палатки, можно было без всякого опасения прикасаться к крыше и стенкам: они не промокали. Козырек над входом создавал иллюзию парадного подъезда. Вход прикрывался треугольной полотняной дверью. По кто бы мог вытерпеть душную тропическую ночь в столь герметически закрытом помещении? Поэтому непромокаемые створки «двери» обычно были подняты и лежали на скатах палатки. В этом случае вход закрывался противомоскитной сеткой из прочной плотной газовой ткани. Пришитая к бокам палатки, она закрывалась тремя застежками «молния»: одной посередине сверху донизу, а две другие внизу надежно соединяли ее с полом. Средний замок можно было расстегивать и сверху и снизу. Это понадобилось для того, чтобы быть готовым к ночному визиту нежеланного гостя. Темной ночью, прежде чем начинать манипуляции с нижним замком, следовало просунуть руку с фонариком через верхнее отверстие, осветить «порог» палатки и лишь затем, убедившись, что там не улеглась какая-нибудь гадость, расстегивать москитную сетку снизу. Предлагая таким способом вшить москитную сетку, я оказался предусмотрительным, и будущее это подтвердило. На задней стенке палатки имелось окошко, тоже защищенное противомоскитной сеткой. В результате палатка была одновременно и вентилируемой и герметически закрытой. Мы благословляли эту конструкцию позднее, когда спокойно спали в лесу, раздевшись донага, полностью защищенные не только от миллиардов кровожадных москитов, но и от змей.
В байдарку палатка укладывалась свернутой, прорезиненным полом наружу, образуя непроницаемый для воды узел. В нем же находились запасные комплекты одежды и легкие одеяла. Это давало нам возможность, установив палатку под проливным дождем, найти в ней сухую одежду и постель.
Утлость байдарки ограничивала наш багаж. Легкая одежда для тропиков, две пижамы и высокие сапоги. Зачем они в байдарке? Отвечу предостережением: никому я не посоветую лазить по прибрежным зарослям Большой Реки иначе как в высоких сапогах. Лично мне они спасли жизнь, но об этом я расскажу позже.
Мы взяли с собой множество различного размера пластиковых мешочков для соли, сахара, спичек, а также для таких ценных вещей, как фотоаппаратов, и черно-белых пленок для них. Сущим наказанием была для нас проблема сохранить цветную пленку. Как известно, на упаковке этой пленки всегда красуется фабричный ярлык: «Хранить в холодном и сухом месте!» Попробуйте-ка обеспечить это в байдарке и вблизи тропика. Точно такое же условие «холодного» хранения рекомендовалось для ампул с сывороткой против укусов ядовитых змей. Это драгоценное снаряжение мы решили хранить в герметически закрываемых термосах. И действительно, пленки при таком хранении перенесли жару. Что же касается противозмеиной сыворотки, тут я ничего не могу сказать, так как, к счастью, она ни разу не понадобилась.
Вооружение нашей экспедиции состояло из великолепного скорострельного карабина и револьверов.
О взятых в Буэнос-Айресе рыболовецких снастях я писать не стану. Они выглядели довольно привлекательно, по совершенно не годились для ловли рыбы в тамошних водах. Дело в том, что рыбы гам были… слишком большие! Мы сообразили это уже во время плавания, после чего экипировались снастями не столь, быть может, эффектными на вид, но зато пригодными.
Наша кухонная утварь: сковородка, котелок, который можно было подвесить над огнем, две кастрюльки и чайник. Большой чай-пик, оказавшийся предметом почти универсальным и незаменимым. Я просто не представляю себе экспедиции без такого чайника. Подвешенный над костром или поставленный на уголья, он служил для приготовления чая, кофе, всевозможных супов, черной фасоли, маниоки или йерба мате.
Таким же универсальным и незаменимым спутником был мачете — полуметровый тяжелый и острый нож-тесак. Он помогал расчистить место для палатки среди густых зарослей, прокладывать тропы в лесной чащобе, им мы чистили картофель и приканчивали крупных рыб. В качестве оружия мачете тоже имел немало достоинств.
Проштудировав карту, мы составили программу действий и наметили следующий маршрут: по пограничной реке Сан Антонио, столь привлекательно изображенной на карте, мы направляемся на север, до ее слияния с Игуасу. Потом, уже по этой реке, плывем через дикие дебри до знаменитых водопадов Игуасу. На этом отрезке нашего пути мы собирались поохотиться в сельве и вообще надеялись на тысячу приключений. Затем мы думали перенести байдарку и все имущество по берегу до самого подножия водопадов. Ну а потом плыть по Игуасу до ее слияния
Забегу немного вперед и с печальным вздохом сообщу, что карта картой, а действительность — это совсем иное. Наш хорошо задуманный маршрут действительность перечеркнула и поставила с ног на голову, во всяком случае на первых его этапах.
Винцентий, как я уже упоминал, имел в своем распоряжении лишь две-три свободные недели. Прежде чем отправиться на север, ему нужно было еще уладить множество срочных дел. Чтобы не терять времени, я решил выехать в провинцию Мисьонес, взяв с собой наше «судно». Там с помощью моих друзей, живущих в местечке Ла Кахуэре, я хотел ознакомиться с обстановкой и, используя опыт местных жителей, пополнить и привести в порядок снаряжение. Потом я должен был отправить Вицеку телеграмму и ждать, когда он прилетит в Посадас, столицу провинции Мисьонес.
Предварительно я изложил наш план в письме к дону Хуану — Яну Шиховскому, моему другу и одному из старейших польских колонистов в Мисьонесе. Телеграфом я известил его о дате прибытия и просил встретить меня на вокзале.
На перроне в Буэнос-Айресе меня провожали довольно торжественно. Сложенное у вагона снаряжение выглядело совсем не экзотически, это были просто четыре мешка. В первых двух помещалось разобранное «судно», в двух других — все наше снаряжение. Куда более «тропически» выглядел я сам: в белых полотняных брюках, в рубашке и легкой спортивной куртке, со сложенными веслами, штуцером и удилищем в руках. В дорогу, которая должна была занять двое суток, друзья снабдили меня множеством всевозможных деликатесов, и не только безалкогольных.
В последние минуты перед прощанием, похоже, все едва сдерживались от язвительных и насмешливых замечаний. Только глубокомысленно кивали головами. Нужно еще отдать справедливость Хуану: чтобы облегчить мне жизнь на пограничных реках, он снабдил меня письмом, своего рода верительной грамотой, адресованной всем постам речной пограничной охраны. Как ее начальник, он приказывал предоставлять мне помощь, какая только потребуется. Вдобавок он подарил мне симпатичный флажок все той же пограничной охраны. Флажок должен был служить предупреждением: байдарку опекает сам начальник. Отправляясь в путь, я не оценил как следует значения этого жеста, но потом мое мнение изменилось, и я был благодарен Хуану.
Едва только поезд тронулся, я сбросил с себя все, что позволяли приличия. Жара. Уже адская жара! А ведь лишь первая половина декабря.
БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ НА ПАРАНЕ
Пан Ян прислал за мной на вокзал одного из сыновей. Парень приехал на каком-то огромном грузовике и, слегка удивленный, погрузил на него скромные тюки моего багажа. Так мы добрались до Ла Кахуэры, которая должна была служить исходным пунктом пашей экспедиции.
При встрече мы с доном Хуаном по аргентинскому обычаю похлопали друг друга по плечам, а по-польски — двукратно облобызались. Во время этих нежностей пан Ян поглядывал на грузовик. Наконец он не выдержал:
— А эта ваша лодка, где она? Вы отправили ее в багажном вагоне?
Я сообразил, что слово «байдарка» в моем письме не о многом говорило и что дон Хуан представляет мое судно как-то иначе. Молча я показал ему на два тугих мешка.
— Как? Это и есть лодка? — пан Ян как будто что-то пожевал. — То есть она складная? Ну-ка, соберем ее прямо здесь!
После двухдневной поездки, даже не умывшись с дороги, я сразу принялся за сборку «Трампа». Пан Ян интересовался каждой деталью конструкции, брал в руки, проверял прочность. Весь в поту я закончил сборку, выпрямился и заявил с ноткой гордости:
— Вот это, дон Хуан, и есть наша байдарка!
Он обошел вокруг нее, бормоча что-то под нос, влез вовнутрь, устроился на сиденье и… произнес приговор:
— Не пойдет. Симпатичная вещь, но не для Параны. Не выдержите, вас погубят жара, зной!
Я не понял. Собственно, почему это мы не выдержим? Что река бурная, что течение сильное, что водовороты — это нам известно. Для байдарки все это существенные трудности, и мы принимали их во внимание. Но жара? Меня это немного задело Ведь я не обыватель, не неженка, которого может испугать какая-то жара, да еще на реке. Я терпеливо принялся объяснять пану Яну, что у меня неплохая закалка, что я провел когда-то целый год в месопотамской пустыне, справедливо называемой «сковородкой мира», что он сам читал мою книжку об экспедиции в Восточную Африку, где я описывал, как на дне Большой Рифтовой Долины, в африканской жаре, едва не получил размягчение мозга, и все же выдержал! Что я девятнадцать раз пересекал экватор и морем и по суше. Что я был в Бразилии, да и здесь, в Мисьонесе, тоже не впервые.
Я ораторствовал, стоя над байдаркой, а он сидел в ней и мудрым взглядом с искорками иронии смотрел на меня снизу и кивал головой. А потом прервал:
— Все это прекрасно, пан Островский, но не в этом дело. Я пустынь и Африки не знаю. Знаю только, что тут — Парана. Вы бывали в Мисьонесе и на самой Паране рыбу ловили, но ведь не летом! А сейчас как раз лето, через две-три недели разгар жары. Солнце печет тогда так, что даже сказать страшно. А от воды сверкание такое, что и ослепит и кровь заставит свернуться. В этой резиновой калоше вы как усядетесь, так и будете сидеть не шевелясь. А это хуже некуда — только веслом махать и больше ничего! Голову вам в одну минуту напечет, да и… простите, заднее место тоже в первый же день будет обожжено. Нет, это не судно для Параны!
Так высказался человек, который прожил здесь больше лет, чем я вообще существую на этом свете. Однако я не признавал себя побежденным:
— Если уж вы так меня пугаете, я готов попробовать. Прежде чем телеграфировать Винцентию, несколько дней поплаваю на байдарке по Паране, неподалеку от Ла Кахуэры. Вы увидите, что я не помру.
Он оживился и сразу же, как это было в его привычках, стал распоряжаться:
— Завтра воскресенье. Я отправлюсь с вами. Виктор, на Парану. Вы будете ловить рыбу, а я поблизости, на берегу, понаблюдаю, как устанавливают насос. Он должен качать воду на рисовые поля. Эту свою калошу… тьфу, извините, вашу лодку оставьте здесь. У рисового поля живет один парагваец. Он такой заядлый рыбак, что все бросит и поплывет с вами. Ну, и лодка у него есть. Чуть больше, чем у вас, но… — тут он хитро усмехнулся, — Парана-то та же самая! Поразвлекаетесь немного и… испытаете все на собственной шкуре. Каролька, приготовь нам еды на целый день и супь в походный холодильник несколько бутылок пива. Мы тронемся ранехонько, в четвертом часу.
Мне нечего было возразить. Мы выехали еще в темноте на маленьком грузовичке. Вел машину самый младший сын пана Яна Лялё, которого два раза приглашать не пришлось: рыбак он заядлый.
Утро было свежее. Пан Ян облачился в легкое одеяние, я же демонстративно надел шерстяную рубашку. Однако на всякий случай я захватил с собой сверток с пижамой.
Пока мы добрались по бездорожью до Параны, начало светать. Парагваец, как и подобает настоящему рыбаку, был уже на ногах и что-то мастерил около своей лодки — большой, довольно тяжелой плоскодонки на два весла, третьим рулили с кормы.
— Вот это лодка, так лодка! — высказался пан Ян. — Не теряйте времени, отправляйтесь на ней сразу, пока солнце не взошло. А я подожду здесь, на берегу, осмотрю насос.
На прощанье пан Ян снял с головы огромную парагвайскую соломенную шляпу и предложил:
— Поменяемся, пан Виктор? Эта вам больше подойдет.
Я согласился. Мы поплыли втроем: я греб, парагваец правил, а Лялё копался в рыбацких снастях.
Я был в великолепном настроении. Полная тишина и приятный предрассветный холодок обещали погожий день. Парана, ширина которой здесь около пяти километров, покрылась легким утренним румянцем, потом неожиданно позолотилась блеском восходящего солнца. Пока все выглядело идиллически, райски, но, как только солнце чуть-чуть, всего на палец, поднялось над горизонтом, уже стало жечь. Я знал этот резкий переход от ночи к дню, когда так называемых серых сумерек просто не существует или они длятся всего одну-две минуты. Ведь это тропики! Но однако же мы находимся на реке, вокруг — беспредельный водный простор… Я сбросил шерстяную рубашку, защищавшую от ночной сырости. Через минуту я уже раздумывал, не расстаться ли мне и с остальной одеждой. Солнце, появившееся в половине шестого утра, алым раскаленным шаром дьявольски быстро поднималось вверх.
Греб я медленно, сохраняя силы. Хосе — так звали парагвайца — правил чуть наискось, слегка против течения, чтобы нас не слишком снесло. Где-то на середине реки должны быть подводные камни. Там мы собирались бросить якорь и попробовать порыбачить.
В восьмом часу было уже страшно жарко. В девятом я готов был выскочить из собственной кожи. Мы бросили якорь, хотя Хосе возражал, что до камней далеко и что здесь рыба наверняка не будет ловиться. Три часа монотонной гребли совершенно измучили меня, но самолюбие не позволяло согласиться отдать весла другому. Ведь я же намеревался испытать свою стойкость к жаре на Паране…
Лялё и Хосе, оба родившиеся здесь и, разумеется, привычные к тропическому зною, тоже как будто держались из последних сил. Они разделись и попрыгали в воду. II снова самолюбие не позволило мне последовать их примеру. Я помнил слова дона Хуана: «А из этой вашей калоши даже в воду не пырнешь — перевернется!» Поэтому я и не прыгал, решив терпеть до конца.
Время от времени я погружал в воду соломенную шляпу и мокрую нахлобучивал на голову. Снимал пижаму, мочил ее и снова надевал, но уже через минуту на мне был горячий компресс. Температура речной воды? Что-то вроде теплого супа.
В безветренный тихий день жара на верхней Паране — это ни с чем не сравнимый кошмар. Адская смесь зноя и ослепительного блеска. Солнце на этой географической широте быстро поднимается вверх, а потом словно повисает над головой. Собственная тень исчезает. Льющийся с зенита зной становится чуть ли не осязаемым, и кажется, что он растопляет недвижно застывший воздух. А идеально ровная водная гладь, будто огромное зеркало, отражает отвесные лучи. Река дышит зноем. Мигающий отблеск от нее одновременно и ослепляет и палит.
Рыба не клевала. Лялё, погрузившийся в воду, держался за борт то одной, то другой рукой, он поминутно менял их, так как доски были просто раскаленными. Лялё высказал довольно оригинальное предположите: рыба, мол, в такую жару ищет прохлады на дне, и, видимо, у нее нет аппетита.
Я же тогда не думал о рыбах. Искренне признаюсь, я был весьма обеспокоен своим скверным самочувствием. Похоже, что дон Хуан был прав, говоря: «Вы не выдержите в этой калоше, жара вас убьет». В большой, удобной лодке я мог менять позу, пересаживаться с лавки на лавку, и все равно мне приходилось несладко. А как же в байдарке?
В начале десятого я несмело предложил вернуться: мол, все равно мы ничего не поймаем. Никто не возражал. Но, чтобы с честью выдержать испытание до конца, я настаивал, что буду грести и на обратном пути тоже.
Не хочу мучить читателя рассказом о своих терзаниях. Я и вспоминаю об этом неохотно. Скажу лишь, что совершенно забыл о… ногах. Босые, не прикрытые штанинами пижамы лодыжки я сжег так, что они стали красными, как у рака, ноги мои так опухли, что долгое время после этого я мог ходить только в сандалиях.
В голове моей неустанно звенел огромный качающийся колокол. И все-таки я греб. Лялё брызгал мне в лицо теплой речной водой. Осовелый Хосе отказался, видимо, от противоборства с течением и правил как попало, позволяя реке сносить нас. К берегу мы пристали километрах в двух ниже места, где ожидал нас дон Хуан. Было начало одиннадцатого, до полудня, до настоящей жары, оставалось еще немало. Но с меня было совершенно достаточно. Я бросил лодку (пусть ею займутся мои спутники) и пошел вверх по реке. Собственно говоря, я не шел, а плелся, шатаясь как пьяный. Тишина. Оргия ослепительного блеска и адского зноя. Ни пятнышка тени. Войти в кустарник, зеленой стеной стоявший рядом, у меня не было сил, продираться через заросли казалось мне кошмаром. Поэтому я ковылял по пляжу, но высохшей, твердой как камень грязи, которая жгла ступни, будто раскаленная сковородка.
У меня не было с собой темных очков, поблескивающие острия солнечных лучей-игл кололи глаза. Нет, ни с чем подобным я не сталкивался даже в иракской пустыне.
Неожиданно я споткнулся о какую-то колоду и упал. Ошарашенный, я лежал, тяжело дыша, словно вытащенная из воды рыба. Чувствовался запах падали. Я но сразу сообразил, что колода была вовсе не колодой, а дохлым кайманом. На ум пришли грустные мысли: «Наверное, он тоже сдох от жары. Так же и я сейчас подохну».
Дон Хуан ждал, сидя в тени деревьев. Без единого слова я растянулся рядом с ним и холодильником с пивом. Однако пан Ян, прежде чем напоить меня, стал лить пиво на платок и делать мне холодные компрессы. Потом принялся ворчать:
— Ну разве я не предупреждал вас, пан Островский? Не захотел гринго поверить старику! Хвалились этой своей Африкой, по ведь Парана есть Парана. Видите, как вас напекло? А настоящая жара будет только в январе — феврале. Причем там, в верховьях, куда вы собираетесь отправиться, еще хуже. Уверяю вас, в вашей «калоше» далеко не уплывешь!
У пана Яна, однако, было доброе сердце; видя мое полное поражение, он добавил успокаивающе:
— Разумеется, сегодня жара нешуточная. Ничего удивительного, что она вас одолела.
Ночью у меня была сильная лихорадка, я бредил. Было уже позднее утро, когда я вылез из постели, чтобы попросить пана Яна отправить по телефону телеграмму Винцентию. Ее безрадостное содержание («Не приезжай отменяется летом невозможно») заканчивалось утешающим добавлением: «Начнем осенью».
Пана Яна я нашел в мастерской. С сыном и дочерью он мудрил что-то над моей байдаркой. Рядом лежали рулон тонкого полотна и клубки шнурков.
— А, труп ожил! — вскричал он вместо приветствия и сразу же заботливо посоветовал: — Льняного масла, масла дай ому, Карольця, чтобы он намазал лицо. И помните, без темных очков нельзя появляться на солнце у реки!
Я изложил свою просьбу относительно телеграммы. Он махнул рукой и оборвал меня:
— Не нужно. Пусть приезжает. Поплывете! Слушайте и смотрите, что я придумал…
Ломал пан Ян голову, ломал и в конце концов пришел вот к чему: нужно как-то приспособиться к Большой Реке, сделать «калошу» способной к тропическим испытаниям. Тут же он взялся за дело. Как я уже упоминал, на байдарке можно плыть под парусом, в ногах сидящего спереди гребца имелось гнездо для небольшой мачты. Вторую мачточку пан Ян хитроумно установил сзади, сразу же за сиденьем второго гребца. К мачтам он прикрепил поперечины, соединенные натянутыми шнурами. Именно на этот каркас Карольця и шила сейчас полотняную крышу.
Поделиться книгой: